Борис
Вольфсон

Баллада о почтальоне

Вениамину Кисилевскому

А я живу на острове, я местный почтальон, и каждый день на лодочке плыву через Оку. Мне выдать на горючее давно грозят талон, пока ж машу я вёслами, но с сумкой на боку. Ещё на нашем острове не ловит интернет, и глохнет связь мобильная от берега вдали. И ни к чему горючее, когда мотора нет, но вёсла, вроде, крепкие, они же и рули. А здесь то солнце яркое, то ветерок бодрящ, и над Окой колышется сиреневая взвесь. Когда ж погода портится, я надеваю плащ, а вот зонтом не пользуюсь, хотя он тоже есть. Нам пишут письма изредка, но я же и купец: везу крупу Матвеевне, а Карповне шевьёт. А вот уйду на пенсию – и острову капец – едва ли кто с газетами на вёслах поплывёт. Живёт у нас на острове десяток стариков, старух чуток поболее, и все мы бобыли. А что не разъезжаемся, так воздух здесь таков, что хоть на хлеб намазывай, и просто ай-лю-ли. Вот так с собой дорогою веду я разговор, на власти и политику с прибором положив. Потом смолю я лодочку, она ж мой тренажёр, – пока гребу я вёслами, так вроде бы и жив.

Осенняя математика

Несложная задачка, простые вычисленья: две точки, между ними совсем недлинный путь, – им встретиться хотелось, дожив до потепленья, в назначенное время или когда-нибудь. А по утрам туманы от глаз скрывали реки, но днём листва горела, как яркая руда. Казалось, эта осень не кончится вовеки, и это увяданье продлится навсегда. Потом умолкли птицы, и рощи поредели, и души искололи, звеня, обломки льда. Они же расставались всего на две недели, а вышло, что на годы и даже навсегда. Как видно, в эту лампу долить забыли масла – и свет иссяк, и в мире закончилось тепло. А их любовь, как осень, сгорела и погасла, и души разделило холодное стекло. Плохой художник, время помахивало кистью и расставляло точки на месте запятых. Но память им порою подбрасывала листья, истлевшие и всё же в прожилках золотых. Подобная валюта, конечно, бесполезна, едва ли пригодится, чтоб зиму пережить... Две точки, между ними лишь день пути и бездна, – несложная задачка, но как её решить?

Старость

Время ли подкладывает мины, в старое вино вливает яд... Скоро всё обрушится, руины и сейчас едва уже стоят. Нет в них красоты и благородства, смысла сохраняться тоже нет. Может, и могли бы побороться, но никто не бросит горсть монет. Прошлое истлело и погасло – нечего наследникам делить. А гулять меж этих стен опасно: могут невзначай и завалить. Всё здесь обветшало и иссохло, ни на склад не тянет, ни на храм. Впрочем, кое-где остались стёкла и обломки деревянных рам. Так старуха, верная натуре, на ногтях ещё находит лак. И висит на ржавой арматуре рваное тряпьё, как белый флаг.

Дом улитки

Я об ином масштабе не мечтал, мне и с таким вполне хватает ма́ет. Спираль улитки – крошечный фрактал – галактики спираль мне заменяет. Кому-то угол, а кому овал, а я, обременён житейским вздором, в таком бы доме жил да поживал, гуляя по спиральным коридорам. С хозяйкой я б договориться смог, повесив расписанье на калитке, чтоб отпирался маленький замок: по чётным – мне, нечётные – улитке. И становясь бездомным через день, я б время в звёздном коротал вигваме, а Млечный путь, как собственная тень, меня касался всеми рукавами. Пробормотав: – Спасибо, что живой, – я б световым свой путь измерил годом, – пусть даже крыши нет над головой, но только чтоб под мирным небосводом. И наводя двоякое стекло, я б от одной звезды искал ответа, с которой мне и по ночам светло, а может, вообще не надо света. А дом улитки слабая броня: он гармоничен и достоин лайка, но слишком мал и хрупок для меня – пускай уж обитает в нём хозяйка.

Смех сквозь слёзы

Невозможно себе запретить, как и сбить эту жуткую наледь. Я ещё ухитряюсь шутить, но уже не могу зубоскалить. Ну какие ещё вам рожны? Рот в усмешке скривлю еле-еле. Стали шутки мои не смешны, мне они самому надоели. Времена я пытаюсь связать, отогреть эти вечные зимы. Но о болях нельзя рассказать так, чтоб не были невыносимы. Не козырный валет или туз – беспросветного времени житель, вот шучу, зубоскалю, смеюсь, – что ещё мне поделать, скажите? Извернусь, как премудрый пескарь, смех приму, как товар залежалый. Ну а то что сквозь слёзы – пускай, так он будет почище, пожалуй!

Слушая адажио Альбинони

Боже мой, сероглазый малыш, Ты освоился в мире идей. Там, смеясь, ты по-детски шалишь, создавая миры и людей. А меня ты избрал, чтобы я, жить привыкший на линии тьмы, проводить Тебя смог до жилья, где от бури укроемся мы. Ты не зря так доверчив со мной: побывав и в раю, и в аду, в тёплый дом за высокой стеной я за ручку Тебя приведу. В этом доме, Создатель миров, Бурь Творец и иной суеты, отыскав себе пищу и кров, отдохнёшь и расслабишься Ты. Ты устал, Тебе нужен покой, я же в бурю и тёмную ночь вновь уйду, чтоб свободной рукой и другим в Твоём мире помочь.

Надежда

Вселенная нынче хмарится, и звёзд в ней, как комаров. Но наши ряды и матрицы – лишь эхо её миров. А вот в антимире, нате-ка, научный покинув храм, вселенская математика диктует закон мирам. Однажды они обрушатся, на нас поглядев в упор. Но к музыке сфер прислушаться советует Пифагор. Быть может, помедлят кони, и, сумев обмануть спецназ, вселенских глубин гармонии чему-то научат нас. И мы, отзвенев веригами, поймём, что ведёт тропа не в храм мировой религии, поставленный на попа. Забудем о мелком бесе и не станем его ловить, но шаткое равновесие успеем восстановить. Пусть дактилем и гекзаметром не выстроишь прочный дом, мы с лирой и арифмометром какой-то ответ найдём. И нас подружив с харитами, не станут грозить пока дождями метеоритными межзвёздные облака.

Метла

И не то чтоб не нашлось ей вовсе дела, но поймите, не подруга, не жена, эта старая метла мне надоела, но и новая не очень-то нужна. Наши будни плохо прибраны и блёклы, но однако перемены не в чести. Всё же надо заменять порою мётлы, чтоб могли они по-новому мести. Впрочем, вряд ли кто её осовременит, хоть давно уже не выглядит на ять. Эта старая метла меня заменит, а сама в углу останется стоять. Тем не менее, и сам бываю крут я, пусть уборка мне пока не по плечу. Из метлы торчат поломанные прутья, но на ней отсюда я и улечу.

Дворник

Эпоха разлетелась вдребезги, и лёд арктический возник. В дырявом я ношу ведре пески, чтоб посыпать песком ледник. И как ей сохраниться в целости, как уберечь свои плоды, когда уже сомкнулись челюсти замёрзшей замершей воды? Эпоха разлетелась вдребезги, всплыла и вновь осела муть. А я ношу, ношу в ведре пески, чтоб с ледника не соскользнуть. Но состоянье агрегатное не зря сменило вещество. Вернуть пытаюсь невозвратное, понять осталось, для чего.

Спасатели

1

Поначалу, парень хоть куда, откликался на весёлый зов он. Доконали нынче холода – чувствуешь, когда парализован. Видно, все задачи решены, на судьбе последний крестик вышит. Снова три минуты тишины, не кричит – никто здесь не услышит. Время собираться в мир иной – на челе холодная истома… Век лежит, придавленный стеной им самим разрушенного дома. Жизнь как бублик, по науке – тор, выбрал дырку – радуйся, что сам не… А снаружи ветер ли, мотор – кто-то всё же разбирает камни.

2

Не ночей соловьиных истома, не пространство с его кривизной: под стеной разбомблённого дома я лежу с перебитой спиной. Дымным маревом и колыханьем ночь уходит, надежды казня, и поэзия вместе с дыханьем покидает навеки меня. Впрочем, дело здесь, в общем, за малым: прилетев, будто пчёлка из сот, кто-то справиться хочет с завалом, но меня он едва ли спасёт. Это ангел ночным почтальоном по разбитым скользит мостовым над пространством, не зря искривлённым, да и временем нашим кривым. Но не сможет благими вестями отворить он врата в парадиз, потому что прямыми путями здесь никто не сумеет спастись. И уже не осилить рывка мне, не взлететь и не сбросить балласт. Просто время разбрасывать камни, как советовал Экклезиаст.

Каток

Мне б кисточкою тонкой колонковой на небе облака прорисовать и задремать под радужной подковой, травой душистой застелив кровать. Прислушаться, как дождик-барабанщик стучит мне, будто прежде не знаком, и наблюдать, как жёлтый одуванчик становится пушистым колобком. Да, жизнь могла бы быть совсем иная, похожая на трепетный цветок. Но катится, фантазии сминая, эпоха, как асфальтовый каток. Его водитель главный здесь, не так ли? Он самое надёжное звено. А за спиною ни цветка, ни капли – лишь ровное стальное полотно.

Новый год – осмысление за полчаса до…

Куст

Что наша жизнь? Бордель или дурдом. Слова мы подбираем, но с трудом. Слов нет, а те, что водятся на дне, молитву заменяют не вполне. Что ж, если трудно разговор начать, то с Богом можно просто помолчать. И Он, хотя бы в образе куста, ответит нам, но надо знать места. Отправимся в пустыню налегке с одной еврейской книжкой в рюкзаке. Глядишь, и расшевелит пламень уст во тьме горящий говорящий куст. Найдём случайно, как рояль в кустах, мы список просьб – всего на трёх листах. Но что ответит куст  – большой секрет, – его хранить придётся сорок лет!

День всемирного тяготения

Когда не Ньютон ты и Архимед, выходит боком всякая затея. Пример: я к вам всемирно тяготею, а вы ко мне высокомерно нет. Я яблоко всего лишь надкусил, но понял, что червивое, и бросил. А к ванне присобачил пару вёсел, но не уплыл: как видно, мало сил. Ну что же, эта ванна мой причал, – я вслед вам нежно «Эврика!» кричал, но вы себе нашли иную фишку. А я и неспособен, и бескрыл, увы, законов новых не открыл, и яблоко на лбу набило шишку.

Портной

Времена крою́ и клею, но без шва я, а порежусь, так на ранку вылью йод. Пережёвываю и переживаю, а тем временем мой век меня жуёт. Что до времени, то есть ещё заначка, пусть немного, но зато не сразу в гроб. Век и я – из нас такая выйдет жвачка – однородная, как джем или сироп. Понимаю, что мои переживанья бесполезны, если нет уже зубов. Но плюю на зуботычины и брань я, ибо век мой стоеросов и дубов. И хотя мы на планете оба двое и друг друга дожевали до корней, объяснять ему не буду ничего я, в рассуждении, что так оно верней. Век мой хмурится, хотя восток алеет, поминая бога душу нашу мать, но не плачет ни о чём и не жалеет, он и склеек не желает принимать. И, как видно, не в моей портняжной власти разобраться с этой кройкой бытия. Просто время распадается на части, и едва ли хоть одна из них моя.

Кочевники

Пророк сумел презреть несовершенство земной тщеты, и мы пошли за ним, чтобы при жизни испытать блаженство, вдыхая пыль походную и дым. Он объяснил безликой нашей массе, зачем коней в дорогу снаряжать: чтоб мясо есть, скакать верхом на мясе, со стоном мясо в мясо погружать. Мы воины, пустынные пираты, завидев нас, враги бегут, дрожа. А на привале полонянки рады, когда мы мясом кормим их с ножа. Ты, кто кальян свой раскурил в пижаме, спи на ковре и сон свой сторожи. А мы идём, пускай за миражами, но как прекрасны эти миражи. Мы будем погонять верблюдов тощих и строго соблюдать земной режим. А гурии пусть ждут нас в райских рощах, – мы в их объятья вовсе не спешим.