Борис Суслович

Борис Суслович

Новый Монтень № 26 (338) от 11 сентября 2015 г.

Попытка родословной

(отрывки)

 

«45»: нашему другу и постоянному автору альманаха Борису Сусловичу 10 сентября 2015 года исполнилось 60 лет. Живите долго, дорогой Борис! Живите в любви, человек, помнящий своё родство…

 

Моей маме Галине Абрамовне Суслович –

Голде Журавской – фронтовому врачу,

старшему лейтенанту медицинской службы

 

От автора

 

На оборотной стороне брачного свидетельства, выданного моим родителям 8 декабря 1946 года, два исправления: «отчество жениха – Израилевич, отчество невесты – Абрамовна». С именами проблем не возникло: Залман, сын Исроела и Леи, уже был Зиновием; а Голда, дочь Аврума и Брайны, – Галиной.

 

Племянник (1903)

 

– Не отдам! Ни за что не отдам! – Фейга впервые в жизни кричала на мужа. –

У него ещё одиннадцать детей. Пусть едет с ними, куда хочет.

– Да что с тобой? Успокойся. – Мойше-Лейб раскраснелся и был совсем не похож на солидного школьного учителя. – Твой брат разрешил Авруму учиться у меня. Но он не собирался дарить нам сына.

– А почему я не смогла родить? Хоть одного? Ты учёный человек, Мойше-Лейб. Скажи, в чём я виновата?

– Я тебя никогда не винил. Что ты надумала? Ицхок уезжает в Америку. Аврум должен быть со всеми.

– Мальчик останется.

– Ладно, Фейга, поговорим вечером.

Мойше-Лейб пошёл в хедер. У входа его встретил Аврумчик – рослый, ладный. Поздоровавшись с другими учениками, он ещё раз посмотрел на племянника. Ну, как с ним расстаться? Как?

 

Махновцы (1919)

 

В дверь постучали. Громко и настойчиво. Братья переглянулись:

придётся ответить. Исаак подошёл к двери:

– Вер из дорт?1

– Видчыняй! Негайно!2

– Кто вы?

– Повторюю останний раз: видчыняй! Бо зломаемо двэри!3

Пришлось снять задвижку. Вошли двое: высокий и низенький. За спинами у них были винтовки. Говорил высокий: он был старше.

– Батькы дома? Хтось дорослый?4

– Нихт. Нет.

– Тобто нэмае. Як тэбэ зовуть?

– Ицхок-Лейбуш.

– Якый з тэбэ Ицхок-Лейбуш? Скилькы тоби рокив?

– Одиннадцать.

– Ты Ицка. Зрозумив? Колы батькы повэрнуться?

– Не знаю.

– Ясненько. Дывы, Мыколо, що можна взяты: одяг чы щось инше.5

– Бачу, Петре. Ничого цикавого. Злыдни, хоч и жыды.6

Низенький Мыкола зашёл в другую комнату и вскоре вернулся.

– Ось, добрячий кожух. Як раз на мэнэ.7

Исаак неожиданно для самого себя произнёс:

– Дядьку, виддай кожух. Гиб мир уп. Тате титун, ас из калт. Битэ! Будь ласка!8

– Що? Ах ты, жыденя! Ты мэни будэш вказуваты? – Мыкола схватил Исаака за загривок и потряс.

– Будь ласка – чуть слышным голосом повторил мальчик.

– Я тоби дам «ласку» – Мыкола влепил Исааку чувствительную затрещину. – Ще хочешь? Чы досыть?

– Стий, Мыкола. У батька тилькы ций кожух? – вмешался Пётр.

– Тилькы ций. Бэнэ мунэс.9

– А ты смилывый хлопчик, Ицка. Залыш кожух, Мыкола. Пишлы.10

Коротыш швырнул кожух на пол и пошёл к выходу. Уже в дверях он погрозил «хлопчику» кулаком. Задвижка была водворена на место. Братья смотрели на Исаака с обожанием. Давидка, самый маленький, тихо сказал: «Дайн нумен из нит Ицка. Дайн нумен из Ицхок-Лейбуш».11  И засмеялся.

 

Женитьба (1926)

 

– А гутэ нахт!12

– А гутэ нахт, Рива!

Дверь закрылась. Стало совсем тихо.

– Что скажешь, Фейга?

– Что тут говорить? Милая, добрая. Руки золотые. К маленькому прикипела вся, будто он ей родной. Конечно, простая совсем, с ней не поговоришь, как с нашей Брайной. Да где же Брайна… Сам знаешь. А тебе хозяйка нужна. На меня какая надежда? Ещё год, ещё два – и пойду за Брайной.

– Да сам вижу. Когда Рива приходит, вроде и дом не пустой. Но ты пойми: тяжело мне. Ещё и года не прошло.

– А самому с двумя малютками – легко? Эх, Аврэмеле… Завтра позову Хану, пусть она с тобой говорит.

– Уже поздно, тётя. Пошли спать…

Аврум зашёл в свою комнату. В детской кровати посапывал полуторагодовалый Ицхок, которого только что убаюкала Рива. Он присел на стул и закрыл глаза.

 

– Аврум, подойди ко мне…Нет, ближе не надо, а то вдруг закашляюсь…

– Что ты, Брайночка, я же совсем здоров. Если бы я мог поделиться с тобой…

– Не гневи Б-га. Тебе надо быть здоровым, жениться, вырастить наших детей. А я уже не жилица.

– Не говори так, родная.

– Но это же правда.

– Какая правда? Проклятый Финкель! Как у него только язык повернулся!

– Не ругай Финкеля. Он был прав: с чахоткой не рожают.

– Но кто его просил устанавливать сроки? Он что, Б-г?

– Он очень хотел мне помочь. Но я не могла отнять жизнь у нашего сына. Лучше самой умереть... Аврум, я хочу тебя попросить…

– О чём?

– Нужно дать Голде образование. Пусть будет врачом. Как Финкель. И чтобы ты любил её за нас двоих.

– А Ицхока?

– Маленького полюбит твоя новая жена. Женись скорей, Аврумчик. Чтобы у моих детей была мама. И пусть они живут долго-долго. За меня…

 

– Аврум, вставай! Уже семь.

– Хана, шабес.13

– Ну, так что? Мало дел? Со мной говорила Фейга.

– Майн гот!14 Когда она успела?

– Неважно…Чем тебе плоха Рива?

– А кто говорит, что она плоха? О чём ты? Брайна умерла восемь месяцев назад.

– Скоро девять. Аврум, если бы моя Брайна выбирала тебе новую жену, она бы выбрала Риву. Она не хочет, чтобы ваши дети оставались сиротами. Ты слышишь меня?

– Слышу…

– Я ухожу, Аврум.

– Погоди, Хана. Погоди…

 

Первая внучка (1929)

 

– Как он, мама?

– Плохо, Либа, совсем плохо. Еле дышит.

– Может, зря я Ханочку принесла? Чтоб хуже не было…

– Хуже некуда. Ты хорошо сделала. Сейчас...

Лея зашла в комнату, где лежал умирающий, и наклонилась к нему:

– Либа пришла, Исроел. Либа хочет показать тебе внучку.

– Где она? – Исроел осмысленно посмотрел на жену.

– Здесь, за дверью.

– Чего же ты ждёшь? Пока я умру?

Лея открыла дверь и кивнула дочери. Либа бросилась к отцу.

– Либонька, – Исроел удивлённо посмотрел на свою любимицу, – где твой живот?

– Я же родила. Разве мама не говорила тебе?

– Твоя мама всё время что-то говорит. Скажи сама.

– Смотри, папочка – это Хана. Она похожа на тебя.

– Вижу. А почему у неё глаза закрыты?

– Она спит. Ей же всего неделя.

– Могла бы и посмотреть на деда. Положи её сюда.

– Тебе не будет тяжело?

– Будет. Умирать тяжело, дочка.

– Папа, тебе что-то принести?

– Йо. Абисэлэ лэбн…15

 

«Гой» Арончик (1933)

 

– Голденю, иди сюда! Помоги мне…

– Что, бабушка? – Голда закрыла тетрадку и встала из-за комодика, где готовила уроки.

– Ты же умеешь читать по-русски? Вот письмо нашей Бейлки. Из Москвы. Почитай мне…

Голда взяла лист, исписанный быстрым, размашистым почерком: «Мамочка! Как ты? Как справляешься одна? Береги себя, родная. Бедный папа!»

Хана слушала и не слышала. Ей всё время было холодно, как будто, лёжа ночью в одинокой постели, она успевала намёрзнуться на целый день вперёд. Муж давно болел, но умер так быстро, что Хана забывала об этом и звала, как живого. Внучка пугалась, но бабушка спохватывалась и успокаивала её.

– Голденю, ты ничего не перепутала? Какой «русский парень»?

– Я не путала. – Девочка читала медленно, боясь ошибиться: «Мамочка, спасибо за чудный отрез. Уже начала кроить. Только удивил твой посыльный. Скажи, что этот русский парень делает возле нашей Баси?»

– Бабушка, – Голда остановилась, – тут по-нашему написано.

– Покажи, – Хана поднесла письмо к глазам. – Ты права: «а русише бухер».

И вдруг начала смеяться. Безудержно, взахлёб, как не смеялась уже много месяцев. Смеялись глаза, брови, ресницы, каждая морщинка её прекрасного высохшего лица. Голда, глядя на бабушку, начала сама потихоньку посмеиваться.

– Ой, не могу, – Хана с трудом перевела дух. – Мэйдэле16,  ты поняла?

У них был Арончик. Они решили, что Арончик – гой...

Светловолосый, голубоглазый крепыш Арон был женихом младшей дочери – Баси.

– Ой, не могу! Сейчас напишем им, что у нас скоро свадьба…Пусть приезжают. Посмеёмся вместе.

 

Пейсах (1937)

 

– Голденю! Солнышко моё! Как ты выросла! Невеста уже.

– Бабуля, ты меня задушишь, – Голда тоже была удивлена. Она смотрела на бабушку и не узнавала её. Как будто они не виделись лет десять.

– Какое-там задушишь… Сил совсем нет. Ну, рассказывай. Мэйдэле, тебе же скоро…

– Шестнадцать…

– Только подумать… Мне было шестнадцать, когда замуж выходила. А Зусе, земля ему пухом, двадцать два. Старичок. Ну что это я сама говорю?

– Бабуль, ты же всё знаешь. Мы учимся, папа работает, мама шьёт. Я думаю поступать на иняз. Хочу знать много языков: немецкий, английский, может, ещё испанский.

– Голденю, зачем столько?

– Мне легко даются языки. Особенно немецкий, он почти как наш.

– А мама мечтала, что ты будешь врачом. Помнишь маму? Хоть чуточку? – Хана чувствовала, что её голос дрожит. Она так давно не говорила о старшей дочери…

– Мне же три года было…

– А ей двадцать восемь. Или двадцать девять... Так и стоит перед глазами. Ну что это я всё говорю и говорю? Ты же голодная…

– Бабуля, а у тебя хлеб есть?

– Какой хлеб? Вычистила всё, как могла.

– У нас же в городе мацы нет. Вот мы и ходим к соседям: они нам хлеб дают.

– Как? Аврум и Рива… в Пейсах?

– Нет, папа с мамой не едят. А нам разрешают.

– Понятно.

Хана налила большую миску прозрачного, ароматного супа. И поставила рядом золотистый пирог.

– Вот тебе бульон с кнейделах. А вот сладкая бабка. Посмотрим, захочешь ли ты ещё хлеб.

Голда не заметила, как миска оказалась пуста.

– Ну и вкуснятина! У тебя добавка есть?

– А хлеба не хочешь? Может, мне сходить к соседям?

– Что ты… Какие соседи…

 

День рождения (1941, май)

 

Проходя мимо зеркала, Фрума почти машинально поправила причёску: на неё взглянула изящная брюнетка. Двадцать семь. Давно пора замуж. Но Зяма не спешит. Они встречаются третий год. Может быть, сегодня? Не самой же себе делать предложение…

В дверь постучали. Конечно, Тоська. С какой-то подружкой. Кузина, студентка-медичка, только вчера сообщила, что придёт не одна. Фрума открыла. Так и есть: нарядная полненькая Тося прикрывала собой скромно одетую девушку с лёгким, нежным лицом.

– Мазел-тов! – дружно прокричали обе.

– Привет, родственница, – Фрума чмокнула Тосю в щёку. – А кто это с тобой?

– Галя.

– Галя? – Фрума выразительно посмотрела на незнакомку.

– Ну, Голда, – девушка на мгновение смутилась. – Меня все Галей зовут.

– Ну и я буду тебя так называть. А теперь быстро к столу.

– Нет, разве это правильно: большая часть станков – ещё бельгийские, с дореволюционных времён. Да они старше нас… А когда я попытался поднять

вопрос, меня тут же поставили на место: мол, ты здесь без году неделя, а уже предлагаешь какие-то изменения.

– А ты давно там работаешь? – Голда уже не жалела, что согласилась сопровождать подругу. Этот смуглый красивый парень ей сразу понравился. Совсем взрослый. Сколько ему? Двадцать пять? Или ещё больше?

– Зяма работает на заводе почти год. Он инженер. Галя, а ты почему ничего не ешь? Возьми печёнку. Или холодец. – Фрума не собиралась скрывать от новой знакомой, что Залман – её парень. Без пяти минут жених. Она привыкла вести себя по-хозяйски. Тем более – у себя дома. В такой день.

– Спасибо, – Голда потянулась к тарелке с холодцом и неожиданно задела своей рукой чью-то руку.

– Извини, Галочка, это я виноват. – Залман улыбался совсем не огорчённо. – Хотел тебе помочь.

– Зачем? Я сама. Тебе положить, Тося?

Вечер продолжался. Но Залману казалось, что ест и говорит кто-то другой. Глаза неотрывно следили за девочкой, которая оказалась рядом. Когда их руки соприкоснулись, он почувствовал настоящий ожог. Как будто перескочил из своих тридцати в её двадцать… Или ей и двадцати нет?

 

Доброволец (1941, июль)

 

– Гита знает, что ты написал заявление?

– Ещё нет. Завтра скажу.

– Почему не сегодня?

– Хочу прожить ещё один день без слёз.

– Изя, но ведь это почти ничего не значило?

– Не скажи. Пусть бы призвали вместе со всеми. Зачем было устраивать спектакль? Делать из нас добровольцев?

– Но это, может быть, ненадолго.

– Зяма, мы не на партсобрании. Кто знает, сколько продлится эта война? Как будет, так будет.

– Слушай, но какой смысл грызть себя? Что это даёт?

– Гурништ17. Ты молодец, что закончил институт. И бронь получил.

– Не знаю. Я же штурман. А бронь сегодня есть, завтра нет. У тебя тоже была.

– Какой ты «штурман»? Сколько у тебя полётов? Не смеши. Если будет

возможность – работай. На войну всегда успеешь.

– Изя, я тебя не узнаю. Ты же всегда был самый решительный из нас.

– Я не вернусь. Да помолчи ты, дай договорить! Ты знаешь, что я не трус. Только умирать не хочется. Совсем не хочется. А придётся…

– Успокойся. Пошли, я тебя провожу. Ты обязательно вернёшься. Гита тебя дождётся.

– Гитка у меня хорошая. Дочку жалко: кроха совсем.

Братья вышли из дома и медленно пошли по вечерним улицам. Говорить не хотелось. Они молча курили. Младшему – Залману – предстояла целая жизнь: сорок с лишним лет. А старшему – Исааку – оставалось встретить всего один, тридцать третий день рождения…

_____

 

Примечания

 

1. Кто там? (идиш)

2. Открывай! Немедленно (украинский)

3. Повторяю последний раз: открывай! Или выломаем дверь! (украинский)

4. Родители дома? Кто-то взрослый? (украинский)

5 Посмотри, что можно взять: одежду или что-то ещё (украинский)

6. Вижу, Петя. Ничего интересного. Нищие, даром что жиды (украинский)

7. Вот, добротный кожух. И размер мой (украинский)

8. Отдай кожух. Папа носит его, когда холодно. Пожалуйста (идиш, украинский)

9. Только этот. Честное слово (украинский, идиш)

10. А ты смелый мальчик, Ицка. Оставь кожух, Коля. Пошли (украинский)

11. Тебя зовут не Ицка. Тебя зовут Ицхок-Лейбуш (идиш)

12. Спокойной ночи! (идиш)

13. Суббота (идиш)

14. Б-же мой! (немецкий)

15. Да. Немножко жизни (идиш)

16. Девочка (идиш)

17. Ничего (идиш)

 

Борис Суслович

 

Фото из семейного архива

 

2010 – 2011