Борис Марушко

Борис Марушко

Четвёртое измерение № 2 (62) от 11 января 2008 года

Подборка: тень Имени

 

навстречу солнцу красному как сердце

я шёл сегодня утром и во мне

такое же светило поднималось

я прикрывал глаза ладонью а другой

пытался грудь сдержать

.........................................

вдали поля ещё слегка синели

и было слышно как стоит вода

в большом пруду

как в камышах стрекозы

выходят из личинок

так и мы

сегодня за спиной услышим шорох

 

* * *

 

жасмин и кипарис…

куда исчезла мера

с которой я сверял поступки и слова?

в удушливой акации застряла

тяжёлая пчела…

а ночью нас ведут

жасмин и кипарис…

 

* * *

 

как жарко две руки сплелись

подул в твою ладонь

как в раковину я

чтоб в ней услышать море

какой тревожный ритм пульсирует в тебе

 

* * *

 

земля это страсть

горы – желание

небо – надежда

вода – забвенье

мы стояли у кромки прибоя

в окружении гор

ты показала мне первые звёзды

шевельнулась земля под ногами

 

* * *

 

надо мной половина луны

на полу отпечаток окна

на руке отпечаток тепла

через реки поля города

выключи свет посмотри в окно

там вторая твоя половина

 

* * *

 

слова простые: хлеб вино

глаза рука зерно ребенок

произнеси их – в них тепло

и память миллионов женщин

а вот ещё есть: птица дом

собака ночь постель объятье

ты знаешь запах этих слов?

ты их на ощупь сможешь вспомнить?

 

* * *

 

я звал тебя

ни голосом ни взглядом

а ночь меня пыталась обмануть

я руки распростёр навстречу небу

и вдруг услышал:

тихо соскользнула

с чужой постели да уже чужой

ты мимо стула мимо чьих-то рук

которые тебя уже не греют

остановилась но не обернулась

пошла к окну нет видимо к балкону

открыла дверь

ты чувствуешь… я здесь

 

* * *

 

я подошёл к окну

лицо к стеклу приблизил

там ночь должна быть

я её узнал

по фонарю

по скату крыши рыхлому как пашня

по той звезде которая ничья

но тень моя спугнула птицу

так сердце бьётся крыльями о грудь

когда его тень Имени коснётся

 

* * *

 

Я в книгах смысл искал, и не нашёл.

А истина в вине не убедила.

Бессмысленное, временное тело

Идёт к тебе, прими его посыл.

Сегодня дождь. Сегодня я один.

И ты одна, среди своей цифири.

Как много знаем мы о нашем мире.

Как мало извлекаем из глубин

Самих себя.

                  Я рисовал портрет

не знаю чей. Но краски не хватило.

Не твой ли? Ты молчишь... Опять пробелы

В твоем письме…

                          Привет, тебе, привет!

 

Иллюзия

 

Я пил вино и чуял на гpуди

Рассыпанных волос дыхание и шёпот.

Hе ждал, не требовал – впусти,

Лишь слушал в горле сеpдца клёкот.

Я знал: она всего лишь ночь,

Случайная обида, скука,

Она не может мне помочь

Извлечь из тишины ни звука.

И чернота её волос

Сливалась с чернотой оконной,

А вспышки глаз и вспышки звёзд

Меpцали pавно удалённо.

Какой-то тёплый сквознячок

Шёл от pуки её, и кpасным

Сияло в темноте плечо.

Ужели всё это напpасно:

Изогнутая чуть спина,

Сосцами вверх, раскосо, гpуди,

Два красных озеpца вина

В псевдо-аттической посуде...

Она пила, и пузыpьки,

Вспенясь, у губ её шипели,

Как розоватые мазки

Под кистью Сандpо Боттичелли.

 

Фраер

 

Деньги ложатся, как листья

осенью в парке, у ног.

«Были здесь Ося и Киса», –

тихо поёт ветерок.

Блюдце с синей каёмкой

пусто в кухонном шкафу.

Кто же подстелет соломку,

Если я вдруг упаду.

Тучи над городом встали,

в воздухе пахнет грозой.

Разве, мадам, вы не знали:

я лишь в душе холостой.

Дома есть малые дети,

в спальне скучает жена.

Лучшая, может, на свете,

Господи, не для меня.

Мне тут недавно прислали

песню о трёх головах:

дескать, я конченный фраер

с мнимой свободой в мозгах.

Дескать, я только рисую

греческий профиль судьбы.

А на поверку смакую,

кус виртуальной халвы.

Женщины любят сосками,

женщины замуж хотят.

Вечный на верность экзамен,

вечный анализ простат.

Вон на скамейке напротив,

двое небесных ребят:

сделаны в стиле «экзотик» –

сильно друг друга хотят.

Господи Боже, спасибо!

Я Тебе славу пою,

ибо мужское либидо

пропил я в женском раю.

 

Эпический Эрос

 

Я тощеват, я малость староват

Для некоторых особей, которым

здоровый член перекрывает вид

на кругозор Софийского собора.

Когда мне было восемнадцать лет

Я тоже мерил мир одной рулеткой.

Я знал про икс, про игрек и про зет,

Но плоский мир кончался на кушетке.

Гребенщиков раскуривал бамбук,

А Витя Цой прикуривал у плитки.

Мы жрали жизнь из чьих-то грязных рук

И Божью милость отливали в слитки.

Так нам казалось.

                           Я любил её,

Она себя любила, недотрога.

И, как кладут винтовку на плечо,

Я клал на плечи крылья или ноги

Чужие, нелюбимые. Авось,

Я думал, рай нечаянно нагрянет.

И чёрную невызревшую кость

Души душил винищем и битлами.

Какая к чёрту радость, к чёрту боль!

Штивало так, что кишки наизнанку,

Когда ласкал уже не бабу – ствол

И целовал вонючие портянки.

Я харкал кровью, я лежал в грязи,

Я видел гной и рубленное мясо.

Я думал только: «Господи, спаси!»

Но не было тогда над нами Спаса.

«Мамат кунем», «картвели хара», «бля»,

в меня вгоняли, словно камень в лузу.

И Ленин с деревянного рубля

Глядел поверх Советского Союза.

И вот сегодня я у ваших ног,

Прошедший сквозь депрессию и пошлость,

Вам сочиняю этот монолог,

Надеясь на минутную взаимность.

Минута или две, а, может, пять,

А, может, годы или просто – вечно

Мы будем с вами ласточек пускать

Живот в живот, безудержно, беспечно….

 

В каждой женщине должна быть змея

 

Светка – безвредный ужик, жёлто-зелёный шнурок.

Ирка – гадюка болотная, подвижная чёрная стрелка.

Лорка – амурский полоз, в Красной книге прячется между строк.

Иранская кошачья змейка – элегантная Элка.

Инка – страстный, готовый к броску питон.

Танька – подвижная эфа, на песке читаю твои зигзаги.

Аленка – Нагайна накрывает меня зонтом.

Машка – гремучая копит яд на меня в берлоге.

 

Всё тело в укусах: руки, шея, пупок.

Не кровь у меня, а коктейль гремучий.

Ни один бармен такого тебе не взобьёт,

Эта смесь – Судьба, превращённая в Случай.

Когда-нибудь змеи удушат, кольцами обовьют,

Никому не оставят, порвут на части.

Трудно поверить, ведь я им давал приют,

Пригревал на груди, выстилал им логово страстью.

 

Дети мои посмотрят на то, что стало с отцом,

Подумают: Вот, блин, какая участь!

А был ведь вполне серьезным лицом

И, вроде бы, жил не тужил, не мучась…

Девчонки, всё зарастет, быстрей, чем зарос лобок.

Не надо меня по классике разводить – спокуха!

К тому же вы сами в себе уже носите яду комок.

Я его чую там, за невинною мочкой уха.

 

Ветхозаветное

 

А сколько их могло быть? Я не знаю.

Теперь, когда уже под сраку лет,

я в прошлое своё собакой лаю,

но эхо не доносится в ответ.

Блондинки и брюнетки, и шатенки

шеренгами шагают мимо нас.

Мы пялимся на голые коленки

и молимся на их иконостас.

А мысль бежит, как гончая по следу,

бюстгальтеры снимая и трусы.

Но ложка супа дорога к обеду,

и виснут наша гордость и носы…

Да это грубо… правда… принимаю

я твой укор, зашторенный в глазах,

и тело твоё гибкое ласкаю,

рисуя его взглядом в облаках.

Какая блажь! На парковой скамейке

За сотни километров от тебя

Придумывать похабные рифмейки

И мнить ветхозаветного царя.

 

Пилигрим

 

Есть женщины для близости, для брака,

для разговора, провести домой.

Есть мужики в погонах и во фраках,

в джинсе, фуфайках и уйти в запой.

Мы можем выбирать, нас так учили:

Царевна за Ивана-дурака

выходит замуж. Нас не надурили?

Ведь вероятность так невелика.

Вот я стою, благоухают липки.

Облезлый кот прицелился на мышь.

А ты в метро подкатываешь к Нивкам

и про себя задумчиво молчишь.

Какая там у вас теперь погода?

Опять дожди? Накапать пятьдесят?

Я соберу по капле с небосвода

тебе на рюмку. Пусть меня простят

крутые рестораторы столицы.

Я им не конкурент. Я – пилигрим.

В душе-суме – слова, мечты и лица,

и образ твой, и в горних серафим.

 

Ручка

 

Я – сукин сын, но мать здесь ни при чём.

Ну и жена, хоть стерва, но не сучка.

Да, батя – фраер, но не слыл бичом.

В семье лишь я – урод, дошёл до Ручки.

Она такая гладкая и так

Прекрасно пахнет, так мой взгляд ласкает.

В ней всё слилось – свет клином. Но косяк

Моих журав на север улетает.

Зачем синиц мне ваших целый воз?

Зачем мне ваш крольчатник и свинарник?

Мне надоело подбирать навоз

За вами. Всё, я больше не ударник.

Вы – хороши! Вы – правы! Вам – почёт!

Вы знаете теорию покоя.

Но хрена с два я стану на учёт –

Не мне, а вам пора колоть алоэ.

Я даже вам посильно помогу,

Плечо подставлю, дам прилично денег

И петь вам буду лишь «агу-агу»,

Но кол и цепь я вырву из ступенек.

Я сяду на железного коня –

Мой двухколёсный, не скрипи в педалях! –

И укачу в далекие даля,

Где пляшут Ручки в греческих сандалях.

Я к ним не брошусь, как безумный в круг,

А чуть поодаль лягу на пригорке,

Проверю нет ли рядом псов и слуг,

Достану пляшку и щепоть махорки…

Ну, кто бы знал – какая красота!

Ну, кто бы видел эти танцы страсти!

Все вместе, но как будто бы – одна…

Моя вся… от ахиллок до запястий.

Я подгляжу немного, как бегут

Они к пруду, как расплетают косы,

Как платья скинут, как забрезжит пруд

В просветах между ног цветками розы.

Как бледные и смуглые тела

Смешаются с кувшинками на глади

И в этот миг – вся жизнь искуплена

Моя уродская в одном невинном взгляде.

 

Неведомая Ты

 

Когда любовь случается не часто

(я не про секс), когда в душе темно,

а рядом лишь козлы и педерасты,

мир превращается в немытое окно.

Стою я, опершись на подоконник,

сухие ветки бьются о стекло,

совсем ничей, не муж и не поклонник,

с банальной мыслью: «Вот, не повезло!»

Там за окном привычные картины:

собака, дворник, девочка в слезах,

вонючий бомж, парковщик у машины

и крестики вдали на куполах.

Я тру стекло, я тру глаза ладонью.

Не от слезы – от сна, от пустоты,

которая заполнится любовью,

когда придёшь неведомая Ты.