Борис Марковский

Борис Марковский

Четвёртое измерение № 3 (3) от 5 июля 2006 г.

Подборка: В несбыточном плену у совершенства

* * *

 

Откажи себе во всём,

всё отдай другому:

выстрой для другого дом,

сам уйди из дому...

 

И пойди куда-нибудь —

путь звезда укажет...

Бесконечный Млечный Путь

сам под ноги ляжет.

 

 

* * *

 

Никаких украшений:

вензелей, позолот,

красота — неужели

только кровь,

только пот?

 

Неужели — так надо

и иначе — нельзя,

чтобы ткань снегопада

мне слепила глаза,

 

чтобы, падая оземь,

будто в этом их цель,

листья славили осень

целых восемь недель?

 

Чтобы время стояло,

как вода подо льдом...

Вдруг мелькнет, как бывало,

поманив рукавом.

 

* * *

 

А осень безнадежно хороша!

безукоризненна её отделка.

Мелькнет в кустах оранжевая белка...

Что если вдруг — молчи, не лги, душа! —

вся наша жизнь такая же безделка,

как этот мёртвый след карандаша?

Но на часах не двигается стрелка,

и так легко дышать... Но что ни шаг —

то тлен и смерть... Пустынная аллея.

Ни мёртвый лист, ни беличьи следы

не трогают тебя, и ты стоишь, хмелея

от этой царственной, торжественной беды,

испытывая боль, почти блаженство…

в несбыточном плену у совершенства.

 

* * *

 

Две параллельные прямые,

из детства в будущее след.

пятнадцать пролетело лет

с тех пор, как мы лыжню прямили.

 

Случайно купленный билет

не вы ль, случайно, обронили?

Две параллельные прямые.

Снежинок тоненький балет.

 

 

* * *

 

Давно так плодотворно не молчалось.

Уж, думал, не отважусь, а пришлось...

Как старый плащ отброшенная злость,

да зá полночь стихи, казалось, малость,

да крепкий чай, да запоздалый гость...

Ах, если бы и ты тогда осталась!

 

* * *

 

Я поселю тебя в стихотворенье,

здесь будет всё не так, как у людей.

Ты улыбнешься выдумке моей,

напомнишь мне о вечности, о тленье,

 

И скажешь так, задумчиво тиха:

«Ну что ж, квартирный разрешён вопрос.

Да, я согласна жить в твоих стихах...

Вот только мы опять без папирос».

 

* * *

 

Стихи с немецкого перевожу,

скорее — просто время провожу;

над каждой буквой долго ворожу.

 

Коль друга нет — готов любить врага!

В Германии теперь лежат снега.

С утра — метель, а к вечеру — пурга.

 

Окно замёрзшее, трагический узор,

а всё-таки притягивает взор...

мальчишки с санками бегут на косогор —

 

Им весело...

                   Такие, брат, дела.

так дерево, сгоревшее дотла,

теперь — всего лишь пепел, лишь зола,

и, право, в этом я не вижу зла.

 

Поэт

 

В его бокале лето тлело,

и отражался млечный путь, —

уже чужим казалось тело,

и тяжко подымалась грудь.

 

Уже закат безбрежно-красный

сквозь стёкла виделся ему, —

в глазах горел огонь ужасный,

и звёзды строились в тюрьму...

 

На то и созданы поэты,

чтобы навзрыд писать о том,

как долго дотлевает лето

в бокале пенисто-пустом.

 

Семья Марковских

 

1

 

Семья Марковских в полном

сборе сидит за праздничным столом.

Всё в серебре и мельхиоре,

и ёлка блещет серебром.

 

Всё в серебре, — скажи на милость! —

на тонких ниточкахшары,

как будто детство возвратилось

в квартиру девочки-сестры.

 

И вот, красивый и безгрешный,

под новогодний смех и шум

с какой-то радостью нездешней

встаёт задумчивый Наум.

 

Он говорит, ему внимают,

все аплодируют ему,

и всё плохое отступает

в недосягаемую тьму.

 

2

 

Матери

 

Платье лимонное из крепдешина...

Помнишь, бывало, и ты наряжалась?

В зеркале таяла и отражалась,

утром опять на работу спешила.

 

Всё перепуталось, перемешалось,

детство пропахло твоими руками.

Помнишь, как море сияло над нами,

всё в серебре, как оно поднималось?

 

Вспыхнет черешня на грешной ладони,

вновь заблужусь в твоём ласковом взгляде,

столько вместившем, умру на перроне —

не умирай, как тогда в Ленинграде.

 

Вечно живи в довоенной квартире!

Свет твоих глаз да пребудет со мною

в этом огромном безжалостном мире,

в памяти, не опалённой войною.

 

3

 

Осень, отстань! Сатанинская щедрость листвы,

мне враждебны твои бесшабашные узкие ласки.

Не сносить головы! Я от лиц и от улиц отвык,

и от птиц, и от веток, и от ветра, что скомкал все краски.

 

Над коляской волхвы. Снизошла на тебя благодать.

Мать, что небом прикинулась. Небо, коляска, дорога...

Не поднять головы! Я не стану по птицам гадать,

отшатнусь от зрачков сумасшедшего этого Бога.

 

Нас листва оплела вперемешку с огнями реклам,

время корчит нам рожи, мы — тоже, отважные маски.

То ли я не живу, то ли время мне не по зубам,

то ли замерло всё в ожидании близкой развязки.

 

Эта осень меня, как по лестнице, сводит с ума.

Ах, отстань, отстрани, отодвинь свои тайные знаки.

Это — светлая осень!.. За осенью хлынет зима,

приготовьтесь к её молчаливой и страшной атаке!

 

4

 

Старые фтографии

 

Матери

 

Легка на помине, как солнечный луч на поляне,

как пляшущий полдень, как полдник в высокой траве,

как скрипка кузнечика, как из-за леса — цыгане,

как память о детстве, о снежном его колдовстве.

 

Осталось не много: осталось спокойное эхо.

Ни дома, ни сада, ни пепла…

Лишь память о том,

как долго звучат колокольчики детского смеха,

когда молчаливый отец возвращается в дом.

 

5

 

Брату

 

Брат мой, куда ты? Там плотный, как ватман, туман!

Там горизонт обезглавлен, там эхо безгласно…

Брат мой, куда ты? Опомнись! Пора по домам!

Эта дорога печальна, пуста и опасна.

 

Твои сильные плечи, школяр, непоседа, герой,

твоё хрупкое сердце не выдержат этого бега…

Но тебе наплевать!.. Очарованный жуткой игрой,

ты уходишь… один… даже смерть для тебя не помеха.

 

6

 

Вот и двери состарились, и обносились портьеры

в этом доме старинном, где столько просыпалось лет,

где в прихожей колеблется свет, то пурпурово-серый,

то, как свет от звезды, то, как солнца замедленный свет;

 

в этом доме старинном, где дует из окон, где фразу

от простуженных кресел сквозняк вдруг унёс в коридор,

чтобы там заблудиться в пространстве из пауз, и сразу

возвратиться на место, поскольку — таков уговор;

 

в этом доме мы встретимся вновь через пару столетий,

через несколько дней или лет, или даже минут,

чтоб уже никогда не забыть этот вихрь междометий,

вихрь бессмысленных слов, что уже никогда не умрут.

 

7

 

Отцу

 

На задворках Европы, в крестьянской глуши,

на высоком холме — за чужие гроши —

ты оставлен лежать навсегда в феврале

в неподатливой, жёсткой и мёрзлой земле.

Над тобою, как прежде, плывут облака.

Сон глубок, и могила твоя глубока.

 

8

 

Дочери

 

Неподалеку — кладбище. На холм

взбираюсь часто к сумрачной могиле,

где спит отец; на ней три кипариса

посажены заботливой рукой...

Так и живём в печальном захолустье:

я целый день читаю детективы,

перевожу на русский Гёльдерлина

и у тебя учусь невнятным фразам:

Entschuldigung, ich habe eine Frage...

А ты уже щебечешь по-немецки,

приносишь в дневнике одни «пятёрки»

и забываешь русский понемногу...

Лишь я твержу на память, как безумный,

обрывки строк, где слово смерть мелькает

так часто, что мне кажется порой:

я мёртв давно, и ты мне только снишься.

 

9

 

И если память мне не изменяет,

я счастлив был лишь в детстве. Это значит:

жизнь близится к концу.

С ума сошла не только эта роща

со вздыбленными волосами,

охапки листьев прячущая в снег, —

я тоже медленно схожу с ума,

хотя и выгляжу вполне счастливым...

Как прежде подхожу к календарю

и день за днём беспечно отрываю.

 

10

 

Когда уходят те, кого мы любим,

в последний путь, откуда нет возврата,

в последний путь к последнему пределу,

как чёрный бархат, раздвигая тьму, —

их сразу потускневшие портреты,

как сквозь туман, прекрасными глазами

глядят на нас, но нас уже не видят,

как будто мы для них не существуем...

Ещё звучат бессмысленные речи,

ещё слышны надгробные молитвы,

еще мы помним, как звучал их голос,

а их уж нет поблизости...

                                    Под плеск

печальный вёсел, быстрая ладья

их вдаль относит...

 

1978 – 2004

 

Ночь в Амстердаме

 

Мне шальная звезда нашептала,

или в книжке какой прочитал:

«Если можешь, начни всё сначала

даже, если смертельно устал».

 

А потом, передвинувшись вправо,

прошептала ещё: «Подожди —

ждут тебя и богатство и слава,

и любовь, и любовь — впереди!»

 

Прошептала и тут же пропала,

осветив на мгновенье канал…

Ночь, огни, в двух шагах от канала —

безнадёжный и страшный вокзал.

 

Вдруг поймёшь у ночного вокзала,

в незнакомый забравшись квартал:

жизнь прошла… Разве этого мало?

Но ведь я ничего не сказал…

 

* * *

 

Мы завершаем жизни круг,

глядим по сторонам тоскливо

и говорим себе: «А вдруг?»,

и в небо смотрим боязливо.

Никто не хочет нам помочь:

мы все умрем через мгновенье...

Я б не роптал на провиденье —

когда б не тьма, когда б не ночь,

когда б не страх исчезновенья.

 

* * *

 

Как я живу — не спрашивай о том.

Стою себе, как обгоревший дом

уже почти разрушенный ветрами…

Стою себе, с обуглившимся ртом,

угаданный бессмертными словами.