Борис Кокотов

Борис Кокотов

Все стихи Бориса Кокотова

Pетро

 

Питер Пен наливает Алисе drink

(мягкое освещение, приглушенная музыка).

Мэри Попинс показывает им язык

и, косо взмыв на зонте, панталоны-унты.

Репродукция Моны Дализы висит на стене

с прилизанными стрелками, часовой и минутной.

Рухнул железный занавес имени Жанны Дарк,

похоронив под собой ковчег Тура Хердала.

Было такое явленье культуры: «рок на костях»,

а потом амбразура сама себя замуровала.

 

«На бабочку поэтиного сердца...»

 

Поэтино сердце, пупочек и почки –

пыхтят потроха в суповой упаковке...

– Какие пахучие сочные строчки!...

– А вырезка? Разве в рабочей столовке,

 

пусть даже под праздник, отыщешь такое...

 – Язык бесподобен!... – Известное дело:

умел заливать... – Высший класс заливное!

– Жаль вымени нет... и филе подгорело...

 

– Уймитесь, филолог: не в имени цимес!

– Метафора гадость! Возьми лучше ножку...

– Гурманы, мать вашу, чтоб вы подавились!

– Уже отщипнул от всего понемножку?..

 

– Был в гуще событий, во всех заварушках...

– Кто будет расхлёбывать ту писанину...

– Вот взъелись! Да хрен с ним, ей-богу, с Петрушкой!

– Каноны... канцоны... мне б лучше конину!

 

– На, бабочку сердца! – Он, часом, не гомик?

Обглоданы косточки и перемыты.

На полку поставив замызганный томик,

– Во вкусе нельзя отказать – хмыкнул критик.

 

 

Взгляд на историю

 

Что знаем мы о жителях Урарту?

Они изобрели зубило и гринкарту,

скрестили с ишаком электрокофемолку,

затеяли войну без смысла и без толку.

Отрыты черепки, монеты и таблички:

мы помним тех царей, их скверные привычки.

Раскопаны пивбар, гараж, останки бани –

нехило чувакам жилось при талибане!

Любили зимний спорт; недавно в нижнем слое

нашли фрагмент лыжни и номера плейбоя.

Охота на сурков была в большом почёте,

и брякал орденок на каждом патриоте.

Нам ведомо о них не так уже и мало,

чтоб закидать землёй – и всё начать сначала.

 

Имя

 

Забывается незабываемое,

как ты свои истории не пестуй.

Напрасный труд затверживать названия

вещей, которым суждено исчезнуть.

 

И неспроста обожествили Имя:

жизнь безымянная сладка и беззаконна.

Вокруг себя мы видим лишь руины –

как не поверить в трубы Иерихона!

 


Поэтическая викторина

Кукла

 

Кукла снимает трусики; в целлулоидной наготе –

вызов: бесстыдная холодность целки

(пуговки, кнопки, бретельки, гляделки,

попка, пупок и прочие части те

ла). Снимает лифчик нулевого размера,

с глупой улыбкой отстёгивает ногу

(при гребле только мешает, ей-богу!).

Дружно гребём под музыку, под «фанеру»...

Её голова, словно лампочка из патрона,

выворачивается – вакханальная поза!

Чтобы отдалить конвульсию апофеоза,

следут думать о чём-нибудь постороннем,

а не о ней, лепечущей: yes, o yes!

как заведённая, безостановочно, монотонно...

О моя Галатея, моя Мадонна!

Локоны, шпильки, пластик, опилки –

What a terrible mess!

 

Оплывает сумерек...

 

Оплывает сумерек стеариновая свеча...

Осень потроха... (не путать с Осенью Патриарха)

Вытягиваю из себя паутинку, лапками суча,

вздрагивая судорожно, как заправский арахна.

 

Эфирная сеть усеяна усохших планет комочками,

высосанными воображением прячущегося в засаде

Повелителя Мух (не путать с задроченным

богом философов, помешанных на пиноколаде).

 

Буратины букварь – злые прописи лесопосадок,

шестипалая школа любви в Окнах Роста...

Обескровленный свет, как строка, выпадает в осадок

и ложится на музыку трав так бессмысленно просто.

 

Оранжерея

 

Изгнание из рая, растянувшееся на века,

близится к завершению; перемещённые лица,

всё это время валявшие дурака,

по инерции продолжают плодиться

и размножаться. На первый взгляд

просторная оранжерея с солнечным обогревом

в точности повторяет эдемский сад:

за исключением, пожалуй, древа

жизни и древа познанья добра и зла

прочая растительность – в полном ассортименте,

а также звери и птицы; сущая куча-мала

рыб, насекомых, червей... С появлением смерти

(затурканной, робкой, готовой на компромисс)

изменилось немногое, но, уверяют,

к лучшему: привилегиям для единиц

назначен срок годности. Идея рая

бесповоротно утвердилась в умах

(вопреки ожиданиям) в качестве мифа

скорее всего оттого, что ландшафт

подвержен загадочной порче (и фант

азии – тоже!). чего ни коснись,

ущерб гнездится в самой сердцевине

вещей: какой-то фатальный изъ

ян и насмешка, словно в помине

не было пастбищ и светлых рек –

одни пустотелые оболочки,

дрянной каталог, бестолковый рек

визит разложенья, распада, в рассрочку

выданный тем, кто понуро бредёт

сквозь топкое время, зачем-то лелея

мысль об изгнании. Безначальный исход

близится к завершению.

 

Оранжерея?

 

Рефлексия

 

Архивариус, внук орхидеи,

на гармонике хриплой играет.

Стрекоза-кинокамера ловит мгновенья фасеточным оком.

Умное тело плывёт по извилинам мозга.

Дважды в один гераклитов поток входите вы:

выпуклых бедёр мираж возникает на слайде.

Лишь осязанье не вышло ещё из доверия:

щекой прикасаешься к тёплой макушке ребёнка.

мысль – продолжение кожи. В звёздные дали

корабли наших тел уплывают. Любовь

больше не кажется неразрешимой загадкой.

 

Урок родной речи

 

Родная речь, всё-то в ней не по правилам!

Постыдное дело «разбор предложения».

Скорее – развал! Речь – сплошные развалины!

А учим мы что? – Да одни исключения!

 

Колючая пропись в косую линейку –

Казённая грамота витиевата.

Распад предложения – так будет точнее.

Слова – это просто продукты распада!

 

Да здравствует Речь, будь она трижды неладна!

Родная страна широка инфернально.

Я вызван к доске, а на краешке парты –

Стальное перо в саркофаге пенала.

 

 

Этимологический словарь

 

Том тёмно-красный Фасмера смотрю,

От Е до М листаю наугад.

«Слова, слова, слова...», доверясь словарю,

к истокам речи я вернуться рад.

 

Корней славянских юная семья

не заслоняет строгую латынь,

сосед-германец сердится: Ja, Ja!

На север оттеснён горластый финн.

 

Эллады полустёртые лады

в церковном сумраке свой доживают век,

и конница гортанная Орды

спит мёртвым сном, не довершив набег.

 

Язык Авесты, царственный санскрит

и Ханаана сладостный жаргон –

травой забвенья проросли меж плит

на кладбище названий и имён.

 

Суть соответствий не вмещает ум:

до обнажённых звуков добредя,

Шумера тростниковый слышу шум –

глоссарий ветра, моря и дождя.

 

Захлопываю тёмно-красный том.

Я оглушён и умудрённо нем,

покамест проступает стих-фантом

сквозь сполохи вокабул и фонем.

 

Я проплываю...

 

Я проплываю над ночной столицей,

неотвратимо двигаясь к «Трубе»,

нелепый призрак в талесе и цицес,

бездомный странник в кедах и кипе.

 

Я мимо Форума стекаю по Садовой –

крылато к подворотням липнет тень.

И вот – «Труба», вот школа-рядом-с-домом,

вот двор наш, утонувший в темноте.

 

И я завис бесплотен абсолютно

над этим утлым уголком земли,

над переулком, спящим беспробудно,

над липовою тайной старых лип.

 

Мне не за что просить у них прощенья,

мне нечего бояться их суда:

я если и вернусь – то только тенью,

но если я вернусь – то навсегда.

 

анабиоз любви

 

отпразнуем любви анабиоз

по образцу находчивой мадам

обдуманно расставив по местам

воспоминаний разноцветный воск.

 

погружены в асиметричный сон

те, кто пронзён иглою наповал:

вот это – ты, надменный адмирал,

а это – я, поддатый махаон.

 

...гербарий губ засушенных и слов

оброненных в горячке, второпях...

дотронешься – и обратится в прах

скупое время пыльных мотыльков.

 

асфальтовою света чешуёй

залит посёлок инобытия:

вот это – ты, с открытой книгой дня,

а это – я, с протянутой рукой...

 

болеро

 

живя с попутного ветра женой

с её отраженьем в тройных зеркалах

с её улыбкой ланчем ночной

сорочкой скомканной впопыхах

c picture-in-picture в уголках глаз

c i-love-you в угольке уст

с пучком уклончивых перифраз

с её подругою (в смысле?) – oops!

с её подругой на другом конце

провода (wireless goes as well)

с непосредствамностью оправдавшей це

ль с её роялем в сто тонн децибелл

с опозданиями возведёнными в принц

ип с беспечностью ставшей дог

мой под шорох вставных ресниц

с её акцентом японский бог!

 

живя с попутного ветра женой

обнаружишь однажды – порыв утих

ланч несъедобен хоть падай хоть стой

где металось трюмо коченеет триптих

каждый божий день болеро-равель

с подругой в партере как на посту

what-a-pleasure! гудишь как усталый шмель

а в ответ летальное i-love-you-too.

 

жертвам солнечных затмений

 

одно неосторожное движенье –

в привычном теле хрящик пошатнётся

рассыпется магический кристалл

 

домашний термоядерный очаг

уютно полыхает и кастрюля

от всей души благословляет кошер

 

найми лассо ловить крысиный хвост

найди кремень кастрировать хрониста

и с гостем раздели свой скромный ум

 

заброшенные букволомни грёз

обходит омраченное светило

ты защищён от посторонних краж

 

как талисманом песнью песняров

царь-пушкою без ядер в голове

клеёнчатой кевларовой накидкой

 

востоковеденье – вот вера и пароль!

но иероглиф вставший на фо-па

напоминает о судьбе тирекса:

 

одно неосторожное затменье...

 

 

чучелы

 

1.

 

как едко пошутил таксидермист,

дуреешь ошиваясь среди чучел...

живой пример такое отчебучил

(учили ж: не умеешь – не берись!),

что мог бы лишь заядлый манекен

себе позволить, рявкнув: шашки к бою!

нафарширован дымчатой душою

с походным ранцем, в робе до колен...

но тот, кто деловито зачинал

в пробирке неизвестного солдата,

спохватится: щетина жестковата

и вместо глаз стекляшка – не опал...

 

2.

 

мы, экспонаты, знаем: мир – не розов

по обе стороны сверкающей витрины.

почём фунт лиха всякий отморозок

постигнет, в неродные палестины

намылясь. самомнение трофея

встречает пыль и лампы вполнакала –

вот и влачим-с, овально (стиль – камея),

на белый свет разинувши хлебала.

безрадостны гастроли по обмену

(врут – «с миссией». на деле – по заданью):

затормошат, прощупают, проденут

кольцо в ноздрю или пришьют задами

друг к дружке, словно так оно и было

задумано завистливым изгоем...

а мы – молчок: пусть тешатся, дебилы,

покуда им обзор не перекроем.