Борис Головин

Борис Головин

Четвёртое измерение № 6 (426) от 21 февраля 2018 г.

Подборка: Поднебесные зеркала

* * *

 

Поверить ангелом гармонию

я захотел, мой друг,

и душу, словно постороннюю,

я выпустил из рук.

 

И враз прошла моя бессонница,

и в сон я впал,

мне ангел рек: давай знакомиться –

и руку дал.

 

И я запел посланцу вешнему,

чтоб знал мой гость,

про всё про то, как люду здешнему

жить повелось,

 

о том, как тут с утра до вечера,

из года в год,

душа как рыба бьётся, вечная,

о жизни лёд.

 

Как образ, в зеркалах витающий,

бессудный вор,

глазами жизни этой тающей

смущает взор…

 

Не часто ангел в гости жаловал

на мой чердак,

я гостя песнями побаловал

(ведь я мастак),

 

земную музыку с небесною

цветками свив...

Но ангел клятвою чудесною

порвал мотив

 

и от печали, мной навеянной,

земных минут,

стоял он смутный и рассеянный,

и чуждый тут.

 

А я глядел с тоскою внутренней

во все глаза,

как по щеке его, по утренней,

бежит слеза.

 

Мой ангел, недослушав песенки,

крылом повёл

и по небесной шаткой лесенке

покинул дол.

 

1995

 

* * *

 

В темноте обнажается только душа.

Вещи, мраком покрывшись, уходят в монахи.

Ты ко мне, после душа, скользнёшь из рубахи,

как ребёнок дыша.

 

И тогда в море ночи мерещится свет,

возвративший погибшую лодку к причалу,

и тогда мы друг друга найдём одичало

через тысячи лет.

 

И в сомкнувшемся мраке не станет беды,

ни кричащего яблока в древней траве, и

на песке зацелованной солнцем аллеи

будут влажны следы.

 

Port Moresby, Papua New Guinea

28.01.2012

 

Друзьям

 

Где остыло живое варево

из запутавшихся голов,

из расхристанных душ, из марева

века прошлого в патоке слов –

 

вы уехали, или умерли,

или просто сошли с ума,

и спустились такие сумерки,

что сбылись и сума, и тюрьма,

 

где жируют бездушные, подлые,

крохоборы, зануды, скопцы,

змеи явные и подколодные,

дети язвы, позора отцы.

 

Не страшась уж ни чёрта, ни ладана,

спутав даты календаря,

судят-рядят: рябого ли надобно

иль плешивого им царя?

 

Ну а те, кто судьбой нелепою

свято место исправно блюдут,

пахнут нефтью и пареной репою,

и в друзья меня всё зовут.

 

2007

 

Филяндинские стансы

 

А зимой там колют дрова и сидят на репе…

И. А. Бродский

 

1

Прохудав, тканный в листья кафтан

ждёт на воздухе чистки и встряски,

и, как встарь, в сентябре Левитан

подновил ему краски.

 

Над крещёной горою – раскат

в пропасть неба: две птицы святые

третий век улететь не хотят

за моря золотые.

 

А над озером ближним, внизу,

гомон чаек, визгливые крики.

Вдруг замрёт, утирая слезу,

воздух чистый и дикий.

 

2

Был в гостях у Матвеича. Спят

восемь кошек, не спится котёнку.

Свет вечерний, пролившись сквозь сад,

озарил самогонку.

 

День пустынных причуд и тоски,

а Прокофьевна с клюквой сегодня.

Вас и осенью тут, старики,

греет лето Господне.

 

Вам одним тут, на мёрзлых дровах,

тешить вьюгу в любви с укоризной,

как Петру и Февронье в снегах,

позабытым отчизной.

 

3

Выпив тайну песочных часов,

на тенётах стрекозы повисли.

Так душа устаёт от обнов

наигравшейся мысли.

 

Пустишь под гору велосипед –

не печалься о вечных вопросах,

но Матвеич уставился вслед,

обнимая свой посох.

 

Избы в ряд заколочены тут.

Домовые, для важности вящей,

в отсыревшие книги внесут

мой звонок дребезжащий.

 

4

Здесь давно уж не сеют, не жнут.

Славя пастыря, кроткое стадо

топчет брошенный в паданцы кнут

средь дырявого сада.

 

По колхозу прошлась пастораль.

Пастуху над кустом свищет птица –

безмятежна в запое печаль.

А вот мне всё не спится.

 

Спутав сутки, надвинется ночь,

срежет свет, как печная заслонка,

утром видишь картину точь-в-точь

прорисованной тонко.

 

5

Шёпот прошлого, вкравшийся в сон,

притворяется мышьей вознёю –

слышишь звон, да не знаешь где он.

Что со мной? Бог со мною.

 

В сентябре, милый друг, в сентябре,

словно книга, теряется лето,

стало холодно жить на заре

в ожиданье рассвета.

 

И бессонницу не обмануть

и с потоком её откровений,

как в пустыне, мерцающий путь

золотой тьмы осенней.

 

6

Там, в ночи, тонко стелется дым

никогда не отправленных писем,

почтальон же бредёт невредим,

от долгов независим.

 

Если дождь там –то зонтик забыт,

если волны –то с привкусом соли,

ветер штору окна теребит

или бьётся в подоле.

 

В чёт и нечет звенят голоса:

и живое, и мёртвое эхо

равносладки, как звук и слеза

влагу съевшего смеха.

 

7

Убыль сердца и убыль тепла,

и не нужно ни в чём оправданья,

даже ночь, словно поезд, прошла.

Всё пройдёт, до свиданья!

 

Ветер вьётся, чтоб листьями в срок

выше неба округу захламить,

эту честную слякоть дорог

оставляя на память.

 

Время будто увязло во рву,

но часы всё наглей и негодней:

не хочу из России в Москву

возвращаться сегодня.

 

2002

 

Блондинка

 

Les blondes sont...

 

Как мечты –

игрушка бедняка,

так и ты

меня дуришь слегка.

 

Красоты

твоей сошла река

с высоты

небес – не с потолка

 

мне на бёдра. Но,

вздымая грудь,

так и знай: мы не в кино,

 

так будь

умницей – стремись и вверх и вниз,

ибо обоюден наш каприз.

 

2009, Blenheim, New Zealand

 

Хлопья снега в окне

 

Мысли могут, будто вещи, мёрзнуть. Зимы в силах убаюкать сердце. В сонный дом пробраться ищет ветер –

душу застудить.

 

Фонари не спят в ночном полёте. За окном стремленье хлопьев снежных. Спит Москва, и прошлое уснуло.

Небо на замке.

 

Свет и мрак переплетают воздух. Время бьётся, осеняясь тайной, в мокрых искрах, в чистоте забвенья.

Путь души впотьмах.

 

Некому промолвить в ночь: «Декабрь».., –жизнь свою назвав Сенекой снега, и умолкнуть в сумраке тишайшем.

Голос ни к чему.

 

2006. Москва, Покровка

 

Солнце Атлантики

 

Горящий шар вдавился в океан –

не зашипев, не расплескав ни капли,

и провалился в область нижних стран,

где кактусы расставлены. Уж так ли

был нужен свет на ближнем маяке

зажёгшийся с поспешностью? Ведь кстати

рукой дотронувшись (нечаянно) к руке

и твоему бедру в атласной юбке,

став капитаном в капитанской рубке,

я предложил покинуть этот брег:

всё стало чёрным –дюны, сосны, бег

поспешных мыслей (глупо молвить: дум)

и воздух сам, и океана шум.

 

А годом позже, в дальнем далеке,

на ярком взморье противоположном,

вдруг вспомнив, как о чём-то невозможном –

да – о тебе, я принял, словно дар,

взошедший в небо наш горящий шар.

 

1998

 

* * *

 

Ах, бабочка сонного рая,

сквозь пламенный зев бытия

впорхни же мне в душу, играя –

я знаю, что ты это я.

 

Отдай свои крылья. За это

получишь ночные глаза:

сквозь них видишь зиму и лето,

а утром их застит слеза.

 

Ах, нет! Не спеши! Эти крылья –

да как же они хороши! –

знакомы мне, и не забыл я

их треск на пороге души.

 

Утренний шёпот

 

«Ты не бил сам себя молотком по пальцам,

чтоб орать на бел свет: вóт моя Голгофа! –

Ведь таким, как ты, молодцам-скитальцам

и земля в небесах, и в алмазах эпоха».

 

Так мне Муза моя поутру шептала

в изголовье пахнущей розой постели,

мне на грудь головку склонив устало,

улыбаясь тому, о чём тут не пели.

 

26 мая 2011.PortMoresby

 

О вреде курения

 

Лет в семьдесят начну курить

и в девяносто брошу,

чтоб честных барышень дурить

и завлекать их в рощу;

чтоб в ней расписывать про то,

что мне ужо почти что сто;

и чтоб они, с улыбкой

меня назвавши рыбкой,

шептали: «Выдумщик же ты!" –

и с чувством падали в кусты.

 

* * *

 

В полночных думах избеги томленья,

губителен мечтания недуг.

Сегодня тщетны клятвы и моленья,

надтреснут и зеркален стрелок звук.

 

«Мечтания о будущем преступны», –

вдруг чудится мне шёпот из угла,

но пусто в комнате: мой образ смутный

раздвоен сном оконного стекла.

 

Что должен превозмочь в судьбе я ныне,

как расквитаться с чёрствостью ночей?

Обкраденные мысли по пустыне

бредут и тьму толкают, плача в ней.

 

От жалоб их слезливых нет отбою –

ведь с ними заодно и этот дождь.

И снова голос шепчет мне: «С тобою

случится то, чего никак не ждёшь».

 

Как до утра дожить в ночи бездомной,

когда сломался воздух? Для чего,

свет не включая, в жизни неуёмной

мне пить кривого мрака неродство?

 

2006

 

* * *

 

".... y en la chaqueta una cuchara muerta».*

César Vallejo

 

Случилось как-то в поле, где-то в поле

под небом в журавлях, на вольной воле:

картошку извлекая из земли,

с молитвою святой перемежая

мат-перемат, средь клубней урожая

хохочущего воина нашли.

 

Где времена в дымах сражений веки

смежали гневно, где сбивали вехи,

любой ценой взыскуя срам побед –

всё пристальнее даль, всё ядовитей,

по щучьему велению событий

из прошлого в себя дороги нет.

 

Но божий дар, и божий вздор –всё шутка,

хохочет череп воина, и щука

дурной улыбки проплывает сквозь века;

зубастая, и лезет всё в бутылку,

и всё невмочь ей обуздать ухмылку,

всё хочется ей корчить дурака

 

в краю родном, где победивший плачет,

опалы ждёт, следы геройства прячет,

боясь прогневить вставших за спиной:

чтобы, из грязи в князи, в страшной давке

они, отдав команду, вышли в дамки –

любой ценой, любой чужой ценой.

 

Ещё со школьных лет в глубинах ранца

таился жирный сумрак, и пространство

набухло, как вертящийся синяк.

Погоды бред, подверженный морозу –

одическая дань её склерозу,

и хохот черепа беззвучен, сир и наг.

_____

(исп.) «… а в гимнастёрке нашли мёртвую ложку». Сесар Вальехо

 

* * *

 

Ты не в славе и не в величанье:

в синем пламени стыда – в его сиянье

и в отчаянье вдруг запертых небес,

в каждом безвозвратном повороте

и сквозь слёзы молвленной остроте,

там, где тщетный ангел твой исчез.

 

В красоте твоей отчизны страшной,

кровь –вода, и с ней мешают брашна –

истинные там сквозят черты:

где на проданное слово –упованье

и разодранной завесы где зиянье,

там, где ждут безвинные цветы.

 

17 января 2002

 

* * *

 

О мрак! – это чёрное зеркало

земных сумасшедших квартир:

всё то, что, сверкнув, исковеркало

дневное громоздкое зеркало,

вернулось в бездонный свой мир.

 

Глядись же в себя ненавидяще,

отчаяньем правды греша,

прозрачное тайное чудище –

о жизни какой-то о будущей

мечтающая душа.

 

Смотрись, и себя же показывай,

но только забрезжит чуть-чуть

сквозь шторы луч солнца топазовый,

что в зеркале том – не рассказывай,

и лучше сама позабудь.

 

Бабочка

 

Remember me, remember me, but ah!

Forget my fate.

 

Dido's lament

 

В перепутиях сада, в трепетанье дневном и ночном –

там, в назойливой притче страстей, притворявшихся сном,

 

в мире, путавшем зренье, где шёлковой дурочкой ты

обреталась беспечно, где озером пахли цветы,

 

той нетленной на вид, хохотавшей при слове всегда,

перепутавшей крылья с душой –изменила звезда.

 

Той, не доброй среди самых добрых, не умной и не

самой хрупкой среди уцелевших в нещадном огне;

 

той красавице, чуждой ордам расписных щеголих,

среди всех самых бабочек, бабочек самых из них.

 

2003. Октябрь

 

Куда вернулся этот снег

 

 

В убранстве козырбацком,

Со ямщиком-нахалом,

На иноходце хватском,

Под белым покрывалом –

Бореева кума,

Катит в санях Зима.

Г. Р. Державин

 

В светлом завтра не рай –но стерильное снежное поле,

где нет места предметам, где покой спиртуозных пустот –

там всегда хорошо! там новейших времён Геродот

не посмеет напомнить о пролитых кровях (пусть, что ли,

он в монахи уйдёт).

Но, как тушь по щеке (сколько ж водки ты выпила, дева?)

потекли тротуары солёные, тронулся люд,

то ль Европа на Азию чистое что-то надела,

то ли Азия прёт на Европу, как белый верблюд –

время выкрикнуть слово и дело.

 

На Москве снег не помнит родства, подвизаясь тут между

небом сталинских башен и дырою в ботфорте бомжа.

Чистоплотный, воздушный, он всё же вернулся, дрожа –

шитый белыми нитками снег, убеливший надежду.

Вдруг пропала межа

между прошлым и сущим, запутаны сны и границы –

это время, желая вздремнуть (прочь, языческий грек!)

наплывает, с церковкою древней, на спальню столицы.

Глянь в окно: в головах белый берег, в ногах –белый брег.

Свет мечты и последней больницы.

 

Что ж, всё будет, ну да, хорошо! –это значит всего лишь,

что всё будет как прежде. Но сегодня особый денёк:

в первый снег, скажем так, по-любому ты не одинок,

ты сегодня себе даже мысли блажные позволишь –

не свались только с ног.

В снежный день на Москве самый главный начальник –гаишник,

и не в небе авария: перебуровив ряды,

две машины всё утро (и в каждой, по виду, опричник)

выясняют кто круче, отбросив причину беды –

мерседесу подмяли наличник.

 

Легче помнить о будущем. Кончились летние гонки.

Механизм прозрачных часов возмутился, как встарь –

наполняется ватой бетонный неряшливый ларь.

Время вспять провернулось, но сломанный зуб шестерёнки

знает свой календарь.

Если вспомнить про всё, то с ума вдруг сойдут эти люди

и деревья в посконных рубахах, и кошка, и тот

карлик-бомж, раскопавший бутылку в помоечной груде.

Чем он схож с Геродотом? Да тем, чтоб без нужды бредёт

от болячки к любимой простуде.

 

2003

 

Арион

 

Пылал открытый океан.

Весь день жара, и не клевало.

За горизонтом спал обман,

затянутый ремнём Урала.

 

Скала горячая меня

не понесла в ту даль сквозь дрёму.

Там, где был свет –уж нет огня.

И чёлн разбит, бежавший к дому!

 

Ах, хоть один бы удалец

вдруг вышел из пучины ярой

с бутылкой водки и гитарой…

Лишь я, таинственный певец,

гляжу в морской простор подолгу,

хоть гимнов прежних не пою

и ризу влажную мою

сменил на потную футболку.

 

Auckland. 2015

 

* * *

 

Где-то теперь моя бедная няня, моя баба Клава,

где-то и днюет она и ночует в песке и траве:

так вот, навроде песочных часов, перевёрнутых кем-то,

перевернулся бел свет, превратившись в своё отраженье.

Я по земле прохожу, дует ветер, и русскою речью

перевернувшейся этой судьбе не перечу.

 

Так и живу, вспоминая упавшее небо:

воздух, стоящий в воде, и босую, спросонок,

девочку-деву с батоном крошащимся хлеба;

вижу – в неё заплывает корабль, кораблёнок.

 

Милый кораблик, влюблённый в мелодию вальса,

где ты плутал, в зеркалах поднебесных качался?

 

Я полюбил отражение неба в крови,

глупо, по-детски стучащей в моё удивленье,

и полюбил отражение боли в любви.

Я полюбил отражение жизни ушедшей

в чистой воде изумрудной, воде сумасшедшей…

 

1987