Бертольт Брехт

Бертольт Брехт

Пусть я не прав, но я в рассудке 
     здравом. 
Они мне нынче свой открыли мир. 
Я перст увидел. Был тот перст кровавым. 
Я поспешил сказать, что этот мир мне 
     мил. 
  
Дубинка надо мной. Куда от мира деться? 
Он день и ночь со мной, и понял я 
     тогда, 
Что мясники, как мясники — умельцы. 
И на вопрос: «Ты рад?» — я вяло вякнул: 
     «Да». 
  
Трус лучше мертвеца, а храбрым быть 
     опасно. 
И стал я это «да» твердить всему и вся. 
Ведь я боялся в руки им попасться 
И одобрял все то, что одобрять нельзя. 
  
Когда народу не хватало хлеба, 
А юнкер цены был удвоить рад, 
Я правдолюбцам объяснял без гнева: 
Хороший хлеб, хотя дороговат. 
  
Когда с работы гнали фабриканты 
Двоих из трех, я говорил тем двум: 
Просите фабрикантов деликатно, 
Ведь в экономике я — ни бум–бум! 
  
Планировали войны генералы. 
Их все боялись — и не от добра 
Кричал я генералу с тротуара: 
«Техническому гению — ура!» 
  
Избранника, который подлой басней 
На выборах голодных обольщал, 
Я защищал: оратор он прекрасный, 
Его беда, что много обещал... 
  
Чиновников, которых съела плесень, 
Чей сброд возил дерьмо, дерьмом разил, 
И нас давил налогами, как прессом, 
Я защищал, прибавки им просил. 
  
И не расстраивал я полицейских, 
Господ судейских тоже я берег, 
Для рук их честных, лишь от крови 
     мерзких, 
С охотой я протягивал платок. 
  
Суд собственность хранит, и обожаю 
Наш суд кровавый, чту судейский сан, 
И судей потому не обижаю, 
Что сам не знаю, что скрываю сам. 
  
Судейские, сказал я, непреклонны, 
Таких нет денег и таких нет сил, 
Чтоб их заставить соблюдать законы. 
«Не это ль неподкупность?» — я спросил. 
  
Вот хулиганы женщин избивают. 
Но, погодите: у хулиганья 
Резиновых дубинок не бывает, 
Тогда — пардон — прошу прощенья я. 
  
Полиция нас бережет от нищих 
И не дает покоя беднякам. 
За службу, что несет она отлично, 
Последнюю рубашку ей отдам. 
  
Теперь, когда я донага разделся, 
Надеюсь, что ко мне претензий нет, 
Хоть сам принадлежу к таким умельцам, 
Что ложь разводят на столбцах газет, 
  
К газетчикам. Для них кровь жертв — 
     лишь колер. 
Они твердят: убийцы не убили. 
А я протягиваю свежий номер. 
Читайте, говорю, учитесь стилю, 
  
Волшебною горой почтил нас автор. 
Все славно, что писал он (ради денег), 
Зато (бесплатно) утаил он правду. 
Я говорю; он слеп, но не мошенник. 
  
Торговец рыбой говорит прохожим: 
Вонь не от рыбы, сам он, мол, гниет. 
Подлаживаюсь я к нему. Быть может, 
И на меня охотников найдет. 
  
Изъеденному люэсом уроду, 
Купившему девчонку за гроши, 
За то, что женщине дает работу, 
С опаской руку жму, но от души. 
  
Когда выбрасывает бедных 
Врач, как рыбак — плотву, молчу. 
Ведь без врача не обойтись мне, 
Уж лучше не перечить мне врачу. 
  
Пустившего конвейер инженера, 
А также всех рабочих на износ,— 
Хвалю. Кричу: техническая эра! 
Победа духа мне мила до слез! 
  
Учителя и розгою и палкой 
Весь разум выбивают из детей, 
А утешаются зарплатой жалкой, 
И незачем ругать учителей. 
  
Подростки, точно дети низкорослы, 
Но старики — по речи и уму. 
А почему несчастны так подростки 
Отвечу я: не знаю почему. 
  
Профессора пускаются в витийство, 
Чтоб обелить заказчиков своих, 
Твердят о кризисах — не об убийствах. 
Такими в общем представлял я их. 
  
Науку, что нам знанья умножает, 
Но умножает горе и беду, 
Как церковь чту, а церковь уважаю 
За то, что умножает темноту. 
  
Но хватит! Что ругать их преподобья? 
Через войну и смерть несет их рать 
Любовь к загробной жизни. С той 
     любовью, 
Конечно, проще будет помирать. 
  
Здесь в славе бог и ростовщик 
     сравнялись. 
«А где господь?» — вопит нужда окрест. 
И тычет пастор в небо жирный палец, 
Я соглашаюсь: «Да, там что–то есть». 
  
Седлоголовые Георга Гросса 
Грозятся мир пустить в небытие, 
Всем глотки перерезав. Их угроза 
Встречает одобрение мое. 
  
Убийцу видел я и видел жертву. 
Я трусом стал, но жалость не извел. 
И, видя, как убийца жертву ищет 
Кричал: «Я одобряю произвол!» 
  
Как дюжи эти мясники и ражи. 
Они идут — им только волю дай! 
Хочу им крикнуть: стойте! Но на страже 
Мой страх, и вдруг я восклицаю: 
     «Хайль!» 
  
Не по душе мне низость, но сейчас 
В своем искусстве я бескрыл и сир, 
И в грязный мир я сам добавил грязь 
Тем самым, что одобрил грязный мир. 
  
          1930
баллады


Популярные стихи

Спиридон Дрожжин
Спиридон Дрожжин «Родине»
Александр Кушнер
Александр Кушнер «Какое счастье, благодать»
Валерий Брюсов
Валерий Брюсов «О себе самом»
Даниил Хармс
Даниил Хармс «Плих и Плюх»
Николай Рубцов
Николай Рубцов «Памяти матери»
Арсений Тарковский
Арсений Тарковский «Портрет»