Белла Ахмадулина

Белла Ахмадулина

Упорствуешь. Не хочешь быть. Прощай, 
мое стихотворенье о десятом 
дне февраля. Пятнадцатый почат 
день февраля. Восхода недостаток 
  
мне возместил предутренний не-цвет, 
какой в любом я уличаю цвете. 
Но эту смесь составил фармацевт, 
нам возбранивший думать о рецепте. 
  
В сей день покаюсь пред прошедшим днём. 
Как ты велел, мой лютый исповедник, 
так и летит мой помысел о нём 
черёмуховой осыпью под веник. 
  
Печально озираю лепестки – 
клочки моих писаний пятинощных. 
Я погубитель лун и солнц. Прости. 
Ты в этом не повинна, печь-сообщник. 
  
Пусть небеса прочтут бессвязный дым. 
Диктанта их занёсшийся тупица, 
я им пишу, что Сириус – один 
у них, но рядом Орион толпится. 
  
Ещё пишу: всё началось с луны. 
Когда-то, помню, я щекою льнула 
к чему-то, что не властно головы 
угомонить в условьях полнолунья. 
  
Как дальше, печь? Десятое. Темно. 
Тень птичьих крыл метнулась из оврага. 
Не зря мое главнейшее окно 
я в близости зари подозревала. 
  
Нет, Ванька-мокрый не возжёг цветка. 
Жадней меня он до зари охотник. 
Что там с Окой? – Черным-бела Ока, – 
мне поклялись окно и подоконник. 
  
Я ринулась к обратному окну: 
– А где луна? – ослепнув от мороза, 
оно или не видело луну, 
или гнушалось глупостью вопроса. 
  
Оплошность дрёмы взору запретив, 
ушла, его бессонницей пресытясь! 
Где раболепных букв и запятых 
сокрылся самодержец и проситель? 
  
Где валенки? Где двери? Где Ока? 
Ум неусыпный – слаб, а любопытен. 
Луну сопровождали три огня. 
Один и не скрывал, что он – Юпитер. 
  
Чуть полнокружья ночь себе взяла, 
но яркости его не повредила. 
А час? Седьмой, должно быть, и весьма. 
Уж видно, что заря неотвратима. 
  
Я оглянулась, падая к Оке. 
Вон там мой Ванька, там мои чернила. 
Связь меж луной и лампою в окне 
так коротка была, так очевидна. 
  
А там внизу, над розовым едва – 
(еще слабей... так будущего лета 
нам роза нерасцветшая видна 
отсутствием и обещаньем цвета... 
  
в какое слово мысль ни окунём, 
заря предстанет ясною строкою, 
в конце которой гаснет огонёк 
в селе, я улыбнулась, за рекою...) – 
  
там блеск вставал и попирал зарю. 
Единственность, ты имени не просишь, 
и только так тебя я назову. 
Лишь множества – не различить без 
     прозвищ. 
  
Но раб, в моей ютящийся крови, 
чей горб мою вытягивает ношу, 
поднявший к небу чёрные круги, 
воздвигший то, что я порву и брошу, 
  
смотрел в глаза родному Божеству. 
Сильней и ниже остального неба 
сияло то, чего не назову. 
А он – молился и шептал: Венера... 
  
Что было дальше – от кого узнать? 
На этом и застопорились строки. 
Я постояла и пошла назад. 
Слепой зрачок не разбирал дороги. 
  
В луне осталось мало зримых свойств. 
Глаз напрягался, чтоб её проведать, 
зато как будто прозревал насквозь 
прозрачно-беззащитную поверхность. 
  
В девять часов без четверти она 
за паршинское канула заснежье. 
Ей нет возврата. Рознь луне луна. 
И вечность дважды не встречалась с ней 
     же. 
  
Когда зайдет – нет ничего взамен. 
Упустишь – плачь о мире запредельном. 
Или воспой, коль хочешь возыметь, – 
и плачь о полнолунье самодельном. 
  
В тот день через одиннадцать часов 
явилась пеклом выпуклым средь сосен, 
и робкий круг, усопший средь лесов, 
ей не знаком был, мало – что не 
     сродствен. 
  
К полуночи уменьшилась. Вдоль глаз 
промчалась вместе с мраком занебесным. 
Укрылась в мутных нетях. Предалась 
не пушкинским, а беспризорным бесам. 
  
Безлунно и бесплодно дни текли. 
Раб огрызался, обратиться если 
с покорной просьбой. Где его стишки? 
Не им судить о безымянном блеске. 
  
О небе небу делают доклад. 
Дай бездны им! А сами – там, в трясине 
былого дня. Его луну догнать 
в огне им будет легче, чем в корзине. 
  
Вернусь туда, где и стою: в не-цвет. 
Он осторожен и боится сглазу. 
Что ты такое? – Сдержанный ответ 
не всякий может видеть и не сразу. 
  
Он – нелюдим, его не нарекли 
эпитетом. О, пылкость междометья, 
не восхваляй его и не груби 
пугливому мгновенью междуцветья. 
  
Вот-вот вспугнут. Расхожая лыжня 
простёрта пред зарядкою заядлой. 
В столь ранний час сюда тащусь лишь я. 
Но что за холод! Что за род занятий! 
  
Устала я. Мозг застлан синевой. 
В одну лишь можно истину вглядеться: 
тот ныне день, в который Симеон 
спас смерть свою, когда узрел Младенца. 
  
Приёмыш я иль вовсе сирота 
со всех сторон глядящего пространства? 
Склонись ко мне, о Ты, кто сорока 
дней от роду мог упокоить старца. 
  
Зов слышался... нет, просьба... нет, 
     мольба. 
Пришла! Но где была? Что с нею сталось? 
Иль то усталость моего же лба, 
восплывши в небо, надо мной смеялась? 
  
Полулуна изнемогала без 
полулуны. Где раздобыть вторую? 
Молчи, я знаю, счетовод небес! 
Твоя – при ней, я по своей горюю. 
  
Но весело взбиралась я на холм. 
Испуг сорочий ударял в трещотки. 
И пышущих здоровьем и грехом, 
румяных лыжниц проносились щеки. 
  
На понедельник Сретенье пришлось, 
и нас не упасло от встреч никчемных. 
Сосед спросил: «Как нынче вам 
     спалось?». 
Что расскажу я о моих ночевьях? 
  
Со мной в соседях – старый господин. 
Претерпевая этих мест унынье, 
склоняет он матерьялизм седин 
и в кушанье, и в бесполезность книги. 
  
Я здесь давно. Я приняла уклад 
соседств, и дружб, и вспыльчивых 
     объятий. 
Но странен всем мой одинокий взгляд 
и непонятен род моих занятий. 
  
          1982

Популярные стихи

Давид Самойлов
Давид Самойлов «Бандитка»
Маргарита Агашина
Маргарита Агашина «Ах вы, ребята, ребята...»
Арсений Тарковский
Арсений Тарковский «Близость войны»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Я разлюбил тебя...»