Белла Ахмадулина

Белла Ахмадулина

Как строить твой портрет, дородное 
     палаццо? 
Втесалс гость Коринф в дорический 
     портал. 
Стесняет сброд колонн лепнины опояска. 
И зодчий был широк, и каменщик приврал. 
Меж нами сходство есть, соитье розных 
     родин. 
Лишь глянет кто-нибудь, желая угадать, 
в какой из них рожден наш многосущий 
     ордер,- 
разгадке не нужна во лбу седьмая пядь. 
Собратен мне твой бред, но с наипущей 
     лаской 
пойду и погляжу, поглажу, назову: 
мой тайный, милый мой, по кличке «мой 
     миланский», 
гераневый балкон - на пруд и на зарю. 
В окне - карниз и фриз, и бабий бант 
     гирлянды. 
Вид гипса - пучеглаз и пялиться горазд 
на зрителя. Пора наведаться в герани. 
Как в летке пыл и гул, должно быть, так 
     горят. 
За ели западал сплав ржавчины и злата. 
Оранжевый? Жаркой? Прикрас не обновил 
красильщик ни один, и я смиренно знала: 
прилипчив и линюч эпитет-анилин. 
Но есть перо, каким миг бытия врисован 
в природу - равный ей. Зарю и пруд 
     сложу 
с очнувшейся строкой и, по моим 
     резонам, 
«мой Бунинский балкон» про мой балкон 
     скажу. 
Проверить сей туман за Глухово ходила. 
А там стоял туман. Стыл островерхий 
     лес. 
Все - вотчина моя. Родимо и едино: 
Тамань - там была, и сям была - Елец. 
Прости, не прогони, приют порочных 
     таинств. 
Когда растет сентябрь, то ластясь, то 
     клубясь, 
как жалко я спешу, в пустых полях 
     скитаясь, 
сокрыться в мощный плюш и дряблый 
     алебастр. 
Как я люблю витраж, чей яхонт дважды 
     весел, 
как лал и как сапфир, и толстый 
     барельеф, 
куда не львиный твой, не родовитый 
     вензель 
чванливо привнесен и выпячен : «эЛь 
     эФ». 
Да, есть и желтизна. Но лишь педант 
     архаик 
предтечу помянет, названье огласит. 
В утайке недр земных и словарей 
     сохранен 
сородич не цветка, а цвета: гиацинт. 
Вот схватка и союз стекла с лучом 
     закатным. 
Их выпечка лежит объемна и прочна. 
Охотится ладонь за синим и за алым, 
и в желтом вязнет взор, как алчная 
     пчела. 
Пруд-изумруд причтет к сокровищам 
     шкатулка. 
Сладчайшей из добыч пребудет вольный 
     парк, 
где барышня веков читает том Катулла, 
как бабочка веков в мой хлороформ 
     попав. 
Там, где течет ковер прозрачной 
     галереи, 
бюст-памятник забыл: зачем он и кому. 
Старинные часы то плач, то говоренье 
мне шлют, учуяв шаг по тихому ковру. 
Пред входом во дворец - мыслителей 
     арена. 
Где утренник младой куртины разорил, 
не снизошедший знать Палладио Андреа, 
под сень враждебных чар вступает 
     русофил. 
Чем сумерки сплошней, тем ближе 
     италиец, 
что в тысяча пятьсот восьмом году 
     рожден 
в семье ди Пьетро. У, какие затаились 
до времени красы базилик и ротонд. 
Отчасти, дом, и ты - Палладио обитель. 
В тот хрупкий час, когда темно, но и 
     светло, 
Виченца - дл нее обочин путь обычен - 
вовсельником вжилась в заглушное село. 
И я туда тащусь, не тщась дойти до 
     места. 
Возлюбленное мной - чем дале, тем 
     сильней. 
Укачана ходьбой, как дремою дормеза, 
задумчивость хвалю возницы и коней. 
Десятый час едва - без малой зги 
     услада. 
Возглавие аллей - в сиянье и в жару. 
Во все свои огни освещена усадьба, 
столетие назад, а еще живу. 
Радушен франт-фронтон. Осанисты 
     колонны. 
На сходбище теней смотрю из близкой 
     тьмы. 
Строения черты разумны и холены. 
Конечно, не вполне - да восвоясях мы. 
Кто лалы расхватал, тот времени подмену 
присвоит, повлачит в свой ветреный 
     сусек. 
Я знаю: дальше что, и потому помедлю, 
пока не лязгнет век - преемник и сосед. 
Я стала столь одна, что в разноляпье 
     дома, 
пригляда не страшась, гуляет естество. 
Скульптуры по ночам гримасничает догма. 
Эклектика блазнит. Пожалуй, вот и все. 
  
          1956

Популярные стихи

Яков Полонский
Яков Полонский «Н.А. Грибоедова»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Жестокая память»
Борис Пастернак
Борис Пастернак «О, знал бы я, что так бывает»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Муха»