Арина
Гаврюшина

Летнее утро

На 94 км

Запел петух, и мир во всех концах времён, хотел откликнуться немым многоголосьем, но, приоткрыв глаза, был тут же ослеплён росой, настигнувшей дрожащие колосья в тот миг, когда заря рассеяла туман, болотной ряскою расползшийся по полю, и словно кто-то вдруг открыл небесный кран, и утро розовое хлынуло на волю ручьём лучей, росу разбрызгав там и тут. В одной из капель Вечность обрела приют. И новый день смешав с эпохами чужими, Петух запел, и мир во всех концах времён был этим гласом, словно громом, оглушён. Запел петух – как пел когда-то в Древнем Риме.

Ты и я

Дожди и ветры обнажают естество. Я знаю, осень, ты – возмездье и награда. Как жжёный сахар на зубах хрустел когда-то, Так тротуар хрустит опавшею листвой, Ты скоро смоешь мишуру с древесных тел И явишь чёрные запутанные ветки. Я сразу вспомню, что, за исключеньем редким, Дни лета разошлись в мотках бесплодных дел. Ты не осудишь эту ветреность дерев, А я взамен прощу тебе твоё смиренье, Что заставляет опуститься на колени, Перед твоим величьем кротким оробев. Себя увидят в отраженьях луж сердца, И ливень слёз вернёт их в русло благодати. Нет, осень – это не конец, Но может стать им, Не став началом избавленья от конца.

У подоконника

Златокудрое море берёзовых крон под окном Рыбьи фары распучив машины шнуруют в пучине где как саваном чёрным асфальтом застелено дно обречённое лишь иногда от шагов большегрузов пружинить Зябко ёрзает в кончиках пальцев колючая дрожь сотни сотен заноз с невысокого деревца жизни сотни сотен берёз облетят прежде чем ты поймёшь путь от бездны к небесным вратам невозможно тебе пройти без них Я смотрю в глубину то своей заполошной души то проспекта бурлящего пенящимся листопадом можно боль мять в ладонях во всем обвинив миражи можно дальше карабкаться вверх поменяв траекторию взгляда тут уж сам ты реши

* * *

Сошлись мечты и были, как рать штурмует рать, И против адской силы ведёт бой войско рая, Зима с весной сцепились, да так, что не разнять. Слой грязно-снежной пыли ручьи усердно драят. Студенты страстно спорят о смысле бытия. Далече горько морю: там волны гонят волны. И совесть вечно в ссоре с местоименьем «я». И разум вечно в ссоре с душой неугомонной. В полях, В сердцах, В природе Идёт война с войной. Бывает – из окопа. Порой – за чашкой чая. А где-то под ногами забытый шар земной Ночами колобродит, мир помирить мечтая. Смешались быль и небыль, как в предрассветном сне. Трещит картечь капели, и реки льды ломают. Лучи сплетая в нити, я тку бинты весне, Чуть-чуть жалею зиму И жду победы мая.

Молитва

Б. Л. Пастернаку

Сад снова стих. Я вышла на порог И вновь ловлю в далёком отголоске, Как выбрать верный путь из двух дорог. Ответь, Отец, не брось на перекрёстке! Прошу Тебя, не отвращай Лица, Когда во всём хочу дойти до сути. Веди вперёд, но только до конца. Не оставляй наедине с распутьем! Я знаю, всё написано за нас. В театре мы не более, чем тени. Но как тогда понять сплетенья фраз, Сплетенье мыслей и судьбы сплетенья? Сокрестий много, крест всегда один. Жизнь – это паутина, а не поле. Молю лишь об одном, Отец, веди! Я всю себя Твоей вверяю Воле.

Февраль

Февраль месяц странный завязнувший меж времён ему белизну тем сложней простить чем больше он дразнит нас скукой растерянной по стихшей рождественской радости Быть может и проще не ставить ни в грош его но не оттого ль так навязчиво душа норовит соскользнуть в бездны прошлого с отвесной стены настоящего Февраль пленник демисезонной распутицы он медленней вечности тянется а хочется снег отряхнуть с ног и мучиться весенней шальной неурядицей О марте вздыхая с отчаяньем завидным терзаем кофейную гущу вот поэтому жадно глядим не в глаза родным а в чёрные дыры грядущего Мне дорог февраль! с его хриплыми птицами на год надышаться нажиться б нам им и тем, как сугробы с мурчанием тычутся в ладони пушистыми спинами

Ночь перед Рождеством

Январь расплавил ночь в трескучей белизне но как во сне мне было жарко от мороза душа дрожа упала на колени в снег душа заплакав в небеса уткнулась носом а я стояла неподвижно в стороне и не решалась задавать тебе вопросы Никто не слышал, да и вряд ли б смог понять о чём ты тая от стыда крошила слёзы от глаз чужих и от себя и от меня укрывшись под крылом епитрахили звёздной к земле склоняясь словно свечка от огня всё так же мысли звонко обжигал мороз но я вдруг почувствовала тихое тепло как будто треснул лёд всех недомолвок прежних душа заканчивала исповедь без слов душа поднявшись протянула мне подснежник

Сонет

М. З. Шагалу

Как шар земной спустить с орбиты ты смог – пойди пойми Я сбита с ног и с мыслей сбита влюбленностью в твой мир пусть этот мир открыт к объятьям – тем горше во сто крат что невозможно устоять в нём он – вне координат вне времени и вне лекал но тебе – всё нипочём Шагал ось эпох и вех легко перешагнул ища лишь малость – чтоб вечность эхом откликалась на гул твоих шагов

В дороге

С.К. и Н.Б.

Поток Не строй плотин И отпусти Я помню час, случившийся в дороге, Сходящиеся ёлочкой пути, Я помню – нас, Немного помню – многих. Малец искал оброненный пятак, Шанель дичилась наглой валерьянки, От болтовни господ (или гуляк?) Наш поезд дребезжал, Примерно так Болты бренчат на дне консервной банки. Я помню, как мотало наш вагон, Готовый разлететься на запчасти. Хотелось есть. Слегка клонило в сон. Мы говорили о конце времён, Деля горячий крендель на три части. Поток случайных встреч и строк всё тёк, Сводя и разводя слова и шпалы. Казалось, что тупик ещё далёк, Далёко – и счастливое начало. А кренделя (почти преступно) – мало.

Застолье

Серафиме К. и Дому Турбиных

Мы дверь не запирали на засовы, Мешая полусном забыться ей. Струился в чашки, пенясь, сок вишнёвый Амброзии и слаще, и вкусней. Поверьте, что к нектарам олимпийским Утратит всякий сразу интерес, Вкусив салата из галеры-миски, В которой кормчий – постный майонез. Сам Аполлон на златострунной лире Не смог бы обыграть в тот вечер нас. Нам ни к чему была гора Парнас: На первом этаже, в простой квартире Гитара пела чище в сотни раз. И ты хозяйка в этом доме странном, Где оды в честь друг друга и романы Слагались часто в шутку, невзначай. А если сок был выпит слишком рано, Мы наполняли доверху стаканы Отнюдь не из Кастальского ключа, А превращая воду из-под крана В бодрящий душу вдохновеньем чай.

* * *

Я разбила слонёнка размером не больше ладони. Он стоял у меня на столе года два или три. Это был бесконечно обычный фарфоровый слоник, Бело-розовый и с колокольчиком звонким внутри. Я старалась не плакать. Зачем тратить слёзы без толку? Будет много причин посерьёзней разбитых слонов. Лишь в бумажный платок завернула спокойно осколки, С бесконечною нежностью им пожелав сладких снов.

* * *

Мне снился сгорбленный старик, в плаще до самых пят. Узоры пройденных дорог на лбу лежали зыбко. Но из-под туч густых бровей лучился детский взгляд, А в белой бороде цвела подснежником улыбка. Откуда он? Куда спешил? Чем был так утомлён? Старик в ответ лишь обронил случайный вздох негромкий. Я поняла, что он хранил и мудрость всех времён, И боль, и слёзы всех веков в одной своей котомке. Я плакала, а он меня похлопал по спине И вдруг, став голубем, исчез меж яблоневых веток. А утром августовский лес шепнул украдкой мне, Что я увидела во сне седую душу лета.

* * *

Когда туман тугими пеленами Продрогнувшую землю нежно душит, Когда листва прощается с ветвями И дрожь их оглушает эхом души, Когда слепой за тощей собачонкой Поспешно норовит пойти на «красный» И мальчик тянет к матери ручонки, Чтоб о себе напомнить, но напрасно. Когда всё это под бубнёж Ютуба, Живучего, как мрак осенней ночи, Мы замечаем вдруг, что время грубо Нас по асфальту за собой волочит, С ухмылкою любуется сквозь ливень (царицей из-под шёлковой вуали) Как паузу мы ищем торопливо, Жалея, что стоп-кран неактуален! А между тем её натура лисья Ревниво хочет скрыть от нас в тумане Под панцирь льда забравшиеся листья И две черты на треснувшем экране.