Анна
Михайлова

Напоследок

Последний раз – подъезд, наверх бегом –
квартира, кухня, кружка, чай горячий...
Остынет – выльют и нальют другой;
готово всё к приходу у незрячих.

Войдёшь и сам, не видящий ни зги,
пройдёшь по полу, но паркет не скрипнет,
и та, что обернётся на шаги,
подумает – почудилось... и выпьет...

Безбожное пространство – мрака снедь,
ведь окна и светильники вне власти
такими души показать, какие есть –
без кожи, без костей, без сажи страсти.

И только из иконки между книг,
навязанной заботливым соседом,
лучистый изливается родник
на близких, позволяя напоследок

проститься, символично сесть за стол,
боль ощущая, режущую бритвой,
и с удивлением заметить, как святой
стоит в сторонке и творит молитву...

и с сожалением встречая свой итог,
родных оставить в горе монолитном.

Холод

Сегодня всё холодное: вода,
стекло, сиденье, поручень в вагоне,
асфальт, покрытый целлофаном льда;
всё-всё холодное,
всё, что меня ни тронет.

Холодный взгляд, холодная рука,
холодный диалог, холодный разум.
Что близко, что далёко всё – закат,
всё заморозит,
всё что было, разом.

Иголки ветра, воздуха пакет,
завязанный на нитку из атласа,
и я внутри, незнаема никем –
нас кто-то тащит
холодно и властно.

Пустая улица, кусающий песок,
и чей-то выдох, на судьбу похожий.
Оттаю, обернувшись на восток...

Пакет сгорит
и теплоту умножит.

Начни

Начни с чего-нибудь, с чего-нибудь начни.
Хоть с буквы «я», и буквой «а» закончишь.
Единожды свой маятник качни,
и остановок больше не захочешь.

Где пыль неосаждённая висит,
где после каждого глотка во рту осадок,
где снег полурастаян, голос сип,
где пресная еда и сок несладок...

Где ты одет, а ключ всё не найти,
где истомился, а никак не выйти,
где в поезд сел, но встал он на пути,
где ничего не сделать по наитью...

Где не согреется никак твоя постель,
где дом сильней топить не столь богат ты,
где замершее ускоряет век, и тень
твоя немного небу длинновата...

Начни хотя бы слушать червячка,
что пашет ради белого налива,
но ты в костюме, галстуке, очках
заносишь ногу на него брезгливо.

А он всё выползает из-под кед,
шипя надсадно, что ему не нужен
незрелых яблок мир на волоске,
где бабочкой над садом не покружишь...

А ты секунды тратишь кое-как,
сдержать пытаясь, не владея ими...

Мир умирает, стоя на руках...
Начни с чего-нибудь,
хотя бы с шага мимо.

Москва

Огни
вечерней Москвы
будто в бездне висят,
держат город
дорожными лентами,
чтобы не пал он.
Но об этом молчат,
не рассказывают в новостях,
и дрейфует Москва
над чёрной пастью
провала.

Будто кто-то
действительно сильный
молитву творит,
и крепит дороги
прочнейшими в мире
болтами
к тверди,
что опускается ниже
под грузом вериг –
и качаются здания,
скверы, дворы и
кварталы.

Мне становится страшно,
а вдруг
середину прогнёт,
и ленты не выдержат,
или фонарь погаснет.
На крыле самолёта
тоже есть огонёк,
и он к небу привинчен...

А мы ни над чем не властны.

la pêche

Я качаю тебя на руках...
Но держу тебя я ли, я ли?
Щемит сердце, ах щемит как,
и отрадно моей печали.

А под нами черным-черно,
неизведанный мир опасный
нас окутал со всех сторон
и сулит впереди ненастья.

Я качаю тебя на руках,
что отмерено – не перемеришь.
отпускаю за страхом – страх,
отпускаю тебя, и верю.

Не смотри на меня, не смотри,
всеобъемлюще, как на бога.
Видишь Богу лампадка горит,
лишь она осветит дорогу.

_______________

la pêche (пер. с французского,
в переносном смысле) –
Божий промысел.

Дом

А вечность – это дом многоквартирный,
где вместе все любимые живут.

Он – рай, когда соседствуется мирно,
он – ад, когда в гостях тебя не ждут,
где дарят не тебе друзья улыбку,
что ловишь в окнах, стоя у крыльца,
где больше не обнять и не окликнуть
ни матери, ни друга, ни отца.

Когда мы ссоримся – из дома убегаем,
ключи, дорогу, адрес позабыв.
Но если сам собою поругаем,
найдётся путь, и встрече тёплой быть.

Успей войти, успей домой вернуться
до срока, что застанет вне его.

Брось камень – треснет мир, как блюдце...
Где будешь ты, и дом где будет твой.

Звучи

(А. З.)

Живых колосьев волны под ветрами
храню, чтоб не застыли полотном...

Не уходи, на покидай, не умирай, не
переставай заглядывать в окно.

В глаза посмотришь раз, и не забудешь,
и чайки закружат и закричат...
Не затихай, не умолкай, пусть больно будет,
звучи молитвой, но не отвечай.

Волна следы смывает с побережья,
и ветер разгоняет облака...

Врасти, укоренись побегом нежным,
до неба мои мысли увлекай.

Не замерло бы время на закате
навечно посерёдке декабря...

Прости меня, прими, когда накатит,
коснись хоть лучиком
надежды и добра.

Открыта дверь, и нараспашку ставни,
и ничего сокрытого, но в ночь
не запирай, хоть щёлочку оставь мне,
чтобы не страшно, чтобы не темно...

Чайки

Там, где жил человек,
будет волна плескать,
чайки будут галдеть
и в рыбёшку метить.
Сколько бы за мгновение
ни нанесло песка –
разгладится небом и морем,
затихнет ветер...

Там, где жил человек,
не останется ничего –
мыслей, слов, вещей,
достижений, близких...

Звезда пошипит на мир,
коснувшись рябистых волн
краешком платья,
и сгинет простой артисткой...

Там, где жил человек,
время затянет швы,
и только чайкам дано
нырять безрассудно в воду
и выныривать где-то
над пляжем уже живых,
плача о мёртвых –

ибо нет мёртвых
для жителей небосвода...

Примирение

Смерть подбирается к нам издали
через прадедушек и прабабушек,
которых многие и не видели,
потом приходит и манит бабушек,
и те под ручку идут доверчиво,
порой с улыбкой, никем не понятой...

И дверь родительская отмечена,
и пара друзей, и знакомых отнята...

В церкви молишься над записками –
в чёрной больше имён, чем давеча...

Ребёнок взрослеет, теряя близкого,
навечно с детством прощаясь пряничным...

Яркие листья вокруг рассыпались,
синее небо над полем ирисов...

Чем нам делиться с тобою выпало?

Один похоронит другого.
Помиримся?