Анна
Бахаева

* * *

В осенний лес как в осиянный храм –
там листья покаянно льнут к ногам,
резные листья первого призыва –
войду. И на колени опущусь.
Не превозмочь октябрьскую грусть,
когда она изысканно дождлива,

когда она, причастна бытию,
на ветер умножает жизнь мою:
да не единым летом будем сыты.
Желающим помножиться на крест
возможностей у осени не счесть,
не исходить дорог её размытых.

Пред ликом сосен, совестью берёз
как хорошо, что сразу не поймёшь,
где дождь, где слёзы, и душа свободна
любить и плакать, верить в чудеса.
В России осень смотрит в небеса,
и потому она богоугодна.

* * *

Сотворена из твоего ребра,
и от твоей я плоти отделилась.
Не мать тебе и даже не сестра –
я та, что у тебя под сердцем билась.

И потому мы навсегда вдвоём:
здесь – на земле и где-то в жизни вечной.
В твою я душу, словно в водоём
смотрюсь и отражаюсь бесконечно.

Я – часть твоей неведомой души,
как луч от солнца – свет и продолженье.
И, если вдруг я заблужусь в глуши,
найдёшь меня – ведь я твой слух и зренье.

Да, эта тайна спрятана в веках,
и этот гимн любви давно поётся...
В переплетённых трепетных руках –
смотри – одно живое сердце бьётся.

Моим детям

Насажденья мои масличные!
Деревца вы мои праздничные!
Топольки в моём саду да берёзоньки,
плоть от плоти, кровь моя, мои слёзоньки.

Как у дочек полнолуние глаз,
что Господь им напророчил-припас?
Ходят тоньше-то пшеничного колоса,
у бескровного виска журчат волосы.

Как припрячу дорогой я товар –
и ни мал цены не спросит, ни стар.
Пусть до сроку до назначенной порушки
голубиц не подзывают соколушки.

Как я выведу своих-то купцов –
трёх поповичей да трёх молодцов!
На щеках восходят зореньки алые,
силы рвутся из груди небывалые!

Уж как выберут любой теремок –
упадёт к ногам медяный замок!
Станут валко-то меж горлиц похаживать
и ко гнёздышку подружек приваживать.

Творчество

С утра прикармливаю слух
и, как заботливый пастух,
пасу моих овечек –
три тысячи словечек.

Пересчитаю по рогам
весёлый блеющий бедлам:
не тот! Не та! – и надо
моё пополнить стадо.

По склонам вниз, по скалам вверх,
и что ни шаг – игривей грех,
и сердце тяжелее,
и страсти посмелее.

А помнишь – радостью полна –
душа порхнула из окна
в февральскую нездешность,
в скворечную поспешность,

где на границе двух миров
томится Средиземье слов?
Смелей, первопроходец,
всем ближним инородец!

Поэт, прошу, не ошибись,
за потолок приемля высь
и мишуру цветную
за словом налитую
тугую гроздь... Но, если вдруг
тебя обманут глаз и слух,
и вместо агнца на плечах
приволочёшь унылый прах –
поверь: в пути тебя вело
твоё горчичное зерно.

* * *

Я постарела за зиму на десять
завьюженных и невозвратных лет.
Февраль усердно снег присевший месит,
и день длинней, и всё прозрачней свет.

Я выйду за калитку и привстану
на цыпочки, и грудью всей вздохну,
и улыбнусь туману и обману,
и этому несмелому теплу.

Ждала весны, как откровенья с неба,
как чью-то покаянную вину,
и словно нищий за кусочком хлеба,
я душу к ней упрямую тяну.

И различаю в сырости и мути
неразличимый запах тёплых дней,
живой земли, зазеленевших прутьев,
прогретых солнцем парковых скамей.

Мхом порастёт всё зимнее — земное,
ведь у весны совсем иной удел:
я слышу в убывающем покое
восторженный весенний беспредел.

И вижу жизнь далёкую, чужую,
и я, что здесь, уже не та, что там.
Я к ней себя, февральскую, ревную,
усталую себя не по годам.

* * *

Найди меня, настигни, окрыли,
и от одра восставь и от молчанья.
Я прочно закрепилась на мели
и жабрами вросла в свои страданья.

Недугующей плоти – ей одно –
про кеторол напомнить и укольчик,
ей дела нет, что каждый день в окно
ко мне влетает маленький моторчик

бесстрашного весеннего жука
в броне тяжелой грецкого ореха,
и цель его извечно высока –
попасть в плафон без явного успеха.

Не огорчайся, жук – и у меня
побед давненько что-то не бывало,
а пораженья множатся, дразня.
И слух тупит. И Муза задремала.

* * *

Снова март преподносит сюрпризы:
то ощерится хрустким ледком,
то, раздрав обветшавшие ризы,
приласкается тёплым деньком.

Мы с погодой давно примирились,
на Прощёной поели блинов
и, согревшись, на Первой постились
до морозов и новых снегов.

Потому и ждала как подарок
суматошную птичью возню
и хозяйственность взбалмошных галок
как изящный намёк оценю.

Засучу рукава для порядка,
и – завьюженным дням вопреки –
зашевелится райская грядка
и отпустит на волю ростки.

Те, свой внутренний компас настроив –
что на горние звуки поэт,
дружно всем малахитовым строем
на тепло отзовутся и свет.

И уже не покажется важным,
что заношено Небо до дыр –
всё отмоет, очистит от сажи
Пост Великий – святой Мойдодыр.

Заскорузлую душу оттреплет,
как за уши грязнулю-юнца,
а на Светлой – ни скорби, ни смерти
и за смертью не видно конца.

Оттого, беззаботной, поётся:
«Покровитель, Помощник и Бог»,
оттого и нацелен на Солнце
неискусного духа росток.

* * *

Не отступают холода –
и это на пороге мая,
весна беспечно молода,
а завтра оглушит Страстная,

и всем придётся повзрослеть:
старушке, тискающей вербу,
ребёнку, чующему смерть,
и смерти, тянущейся к Небу.

А как иначе? Долог путь
от въезда в град до входа в кущи
олив. И жажды отдохнуть
не утолит ни хлеб насущный,

ни эта тёмная вода,
в себе колышащая бездны,
и от осанны до стыда
все оправданья бесполезны.

Но ужас этот осознав,
мы робкое получим право
на солнце и дыханье трав
во дни грядущей Божьей славы.

* * *

Не успели отпраздновать Спаса, а завтра Успенье,
и народу в церквях – снова яблоку негде упасть,
как вишнёвым листом отдаёт литургийное пенье!
И надышишься всласть

каждым словом, захватывая и неспешно катая
по губам, языку, как дитя – дармовой леденец.
Есть ли где на земле Бог иной и Отчизна иная,
или здесь – мой конец

и начало? По-прежнему в бане насушим
горы яблок, а в дождь дожидаемся зреющих слив.
Подчиняясь закону прохлады, сжимаются души,
ничего не разлив.

Да и что разливать? Было скупо калужское лето
на нектары и сок, на тепло оголтелого дня,
и теперь, как итог, ни у пасечника, ни у поэта –
ни того, ни сего – у меня –

нечем с Богом делиться,
                                    с людьми.
Ну, и жуй свою сушку,
ныне осень тебя отпускает в свободный полёт,
подбивает крыло золотою казённою стружкой,
зная всё наперёд.

* * *

Август пахнет мёдом, и травой,
и укропом пряным с огородов,
пахнет опадающей звездой
с предрассветных ливневидных сводов.

Хорошо идти и видеть лишь
луж весёлых перламутр тонкий.
Зонт повыше – и вдыхаю тишь,
щурю глаз на луч несмелый, ломкий.

В храме литургию отстою,
вся пропахну фимиамом сладким,
помолюсь за Родину свою.
И – домой. Как детоньки? В порядке?

В комнату на цыпочках войду.
Спрыгнет кот беззвучно мне навстречу.
Уж не спят. И на беду мою
шалости их малые замечу.

А они, невинны и просты,
яблоки кусают золотые.
Я смеюсь. И мне же Ты прости
все мои ошибки непростые.

* * *

Я бы хотела с тобой говорить, говорить без умолку,
долго идти и не думать, зачем и куда.
Всё еще больно, всё ещё живо и колко
я ощущаю тебя и несу, и несу сквозь года.

Знаю, что снюсь я тебе девятнадцатилетней,
худенькой, смуглой, закутанной в шорох волос.
И этот сон – на любом твоём гулком рассвете –
ты отпускать не спешишь и давно не стесняешься слёз.

И – тем другим, кто с тобою рассветы встречали,
ты обо мне не посмеешь сказать второпях,
а сочинишь про какие-то злые печали
и непременно помянешь соринку в глазах.

* * *

Вам нравится, не отводя лица,
встречать метель у самого крыльца?
В ответ на свист смеяться и терпеть,
в её в глаза холодные смотреть?

Я не боюсь метели, не страшусь,
своим плечом в её плечо упрусь
и поборюсь. И выяснится, кто же
из нас двоих сильнее и моложе.

Уж сколько их – безумных и лихих –
метелей неожиданных и злых
кружило на моём земном пути.

Их можно было стороной пройти
и не почтить рискованной борьбой...
Но разве б я была тогда собой?

* * *

В момент сотворенья всё названо именем, но
я, друг, безымянна и властью твоей не приручена,
свобода ли это – не знаю – но мне всё равно,
когда закипают бровей твоих тёмных излучины,

и ты, вспоминая, как можно звучнее назвать
того, кто напротив глядит на тебя неприкаянно,
швыряешь как косточку «ты», и готов наблюдать
за тем, как сухую любовь я грызу без отчаянья,

за тем, как легко соглашаюсь быть просто никем,
с кормлением каждым сиротствуя всё откровеннее...
Да, ты говорил, что и так очень много проблем...
Да, я позабыла почти своё имя весеннее...

* * *

У края платформы стоять запрещается.
Но если там ждётся? Но если мечтается?
Но если доныне я твёрдо стою
у жизни своей на неровном краю?

Мне в спину – напор от зевак неприкаянных,
в лицо – сквозняки от экспрессов измаянных,
шаг влево, шаг вправо – и вот перевес,
но я по хотенью земли и Небес

хранима то словом Его созидающим,
то терпкой любовью лесов увядающих,
всем тем, что любила с рожденья и до
стоянья над бездной в сиротском пальто.

Нет, мне не упасть – я гибка до отчаянья,
нет, мне не пропасть – я из камня изваяна,
и знаю я точно – как вызреет срок,
конец станет лучшим началом дорог.

* * *

С утра закрою старый календарь –
прощайте, прошлогодние метели,
всё будет новым: молодой январь,
и одеянье снежное на ели,

и длинный след от новенькой лыжни
с утра моей надеждою проложен.
Как эти перемены нам важны!
Как всякий новизною растревожен!

Торжественно свершится новый день
над крышами лепнинно-голубыми.
Чем день белей, тем безнадёжней тень
над чувствами и мыслями любыми.

А ночью, как зелёные шмели –
бесчисленные звёзды зароятся,
что только сердце чуть расшевели –
и счастье будет сбывшимся казаться.