Анна
Бахаева

Стихотворчество для меня не есть какая-то часть моей жизни – это и есть сама жизнь, естественная, текущая, разная. Иногда слово, измучив и измаяв ускользанием, как бы вопрошает: а имеешь ли ты право на дыхание, не поймав меня? Поэтому, когда удаётся сблизить чувствование ещё не рождённого слова с приобретённым его воплощением, я думаю, что право это обретено. Именно так я порой переживаю сам процесс словотворения.

Анна Бахаева

При первом знакомстве со стихами неизвестного поэта, живущего в провинции, поневоле сомневаешься в его творческой состоятельности. Это вполне понятная предвзятость, которая часто оправдывается. Но только не в случае с Анной Бахаевой. Напротив, с первых прочитанных строк я увидел, что это настоящая поэзия – и по форме, и по сути.

Уверенное владение стихотворной техникой, стилистическое чутьё, общая поэтическая грамотность – всё то, что необходимо поэту, как прочная основа его творящегося мира – всё это у Анны есть, и сразу понимаешь, что это для неё не главное. В её стихах явственно возникает образ преображённой действительности, видна глубина чувства, мысли, бытия, Веры.

Книга «Превозмогая убыль» – женская лирика в лучшем своём воплощении. Название выглядит на первый взгляд тяжеловесным, но звучание вполне искупается смыслом: именно так мы живём – «превозмогая убыль» наших лет, сил, близких, памяти… Даже если мы живём в лучшие времена – приобретения, прибыли, умножения – чувство убыли подспудно не покидает нас. Нужна жизненная стойкость, чтобы выстоять в этом мире. У лирического героя книги, как и у самого автора, есть эта стойкость, которая держится и на характере, и на ощущении жизни как дара, и на Вере, есть нежность и сила, мудрость и восторг. Это делает книгу не просто хорошим поэтическим явлением, которое доставляет эстетическую радость, но и тонким, нежным нравственно укрепляющим средством.

А. Трунин

Календарь души

Как мы узнаём о новом поэтическом имени, заслуживающем несомненного внимания? Различным образом. Одни неотступно следят за новинками, заявляющими о себе в Сети. Другие смело погружаются в немереное самодеятельное пространство «Стихиры» и натыкаются там на некие жемчужины. У меня же, несмотря на то, что я немало писала о современной поэзии, происходит это чаще всего случайно. (Однако вспомним, что Пушкин считал случай мгновенным и мощным орудием Провидения).

Вот и в этот раз вышло так, что Ольга Шилова, уже известный поэт, к чьему становлению я имела некое отношение, рассказала мне о своей землячке по исторически славному городу Мещовску под Калугой – стихотворцу Анне Бахаевой – и прислала составленный со всей строгостью отбора файл книжки стихов Анны. Чтение этой проектируемой книжки сразу показало, что имеешь дело с неоспоримым лирическим дарованием.

Круг тем здесь нисколько не экзотичен: природа с её сезонными переменами и прихотями, волнения материнства, православный храм с его типиконом праздников и будней, повседневность забот внутри своей «семейной расы», отношения со словом творимым и со Словом нетварным. Кто-то, может быть, сочтёт этот тематический горизонт тесным. Да нет же! Он по открывающимся возможностям широчайший для прирожденного лирика. В одном из первых же стихотворений (новогоднем, но и предрождественском, по нашему гражданскому календарю) разлётом её внимания сразу же охвачен и многоочитый взор звездных небес, и шкурка мандарина с праздничного застолья. От «надмирья» до «укора» нечищеных кастрюль - и вновь к вселенскому охвату – этот путь неоднократно проделывается поэтическим воображением, для которого нет предметного деления на низкое и высокое. Она слышит молитву Ангела, по крещении приданного её сыну, – и вслушивается в «маленький моторчик бесстрашного весеннего жука в броне тяжёлой грецкого ореха». Оба мировых плана соединяются в её душе в один Божий мир.

Анна пишет урегулированным стихом (милая силлаботоника – уж не редкость ли нынче!), но в её ладных строфах нет никакой навязчивой «цитатности», как нет и следов чужих интонаций. Она достаточно хорошо ориентируется в опорных точках отечественной поэзии, иногда вступая в сговор или в спор с великими предшественницами. «Растут стихи из шелухи, обрезков, из чепухи, остатков, недовесков…» – это задорная, с дальнейшей «поправочкой», реплика к Ахматовой («Когда б вы знали, из какого сора…»). «Поэт – первопроходец, всем ближним – инородец!» – смысловой поклон Марине Цветаевой. А нерождённые строчки, «сироты словесные», что в обителях Небесных, как пасынки, живут, – заставляют вспомнить о «Недоноске» Евг. Боратынского (в отличие от первых двух примеров, эта перекличка получилась у нашего поэта скорее неосознанно). И вот, кажется, всё немногое, где ощущается у А.Б. вольная или невольная оглядка на чужое слово. Собственное же содержание её стихов заключено в жадно и остро улавливаемых показаниях «чувств простой пятерицы» и в драматических, притом духовно значимых, перепадах внутренней жизни (в коих немало горечи).

Лирика Анны обращена не только к далёкому слуху «провиденциального собеседника» (хотя и к нему, разумеется, тоже); у многих её стихов очень чётко озвученная адресация. Не говорю уж о том, что даже времена года становятся её собеседниками-партнёрами: будь то безмерно любимая Весна с её «витиеватостью искусной» и победительной антизимней тактикой, или «мальчик вёрткий» Июль, что целится в летнюю наготу своим солнечным фотоаппаратом, – и так, по очереди, призван к диалогическому общению весь пасхально-успенский численник, венчаемый Осенью, где непроизвольно подхвачена пушкинско-тютчевская традиция, возводимая в духовную высь:

Ещё важней, что в форме интимной адресации написан вживленный в книгу, а по сути, самостоятельно-цельный цикл «К моим детям», который хочется означить немодным словом: «проникновенный». Мать обращается к ним, окликает их и в канун их рождения, и в час появления на свет, когда младенца-дочь подносят к ней, как к Богоприимцу Симеону, и в разные фазы взросления, когда, скажем, она видит сына уже подросшим мальчиком в стихаре, сослужающим иерею-отцу, и смиренно-любовно свыкается теперь с ним таким – покидающим детство. (Замечу, что проживание стихом материнских чувств побуждает прибегнуть к новым ритмическим модуляциям, к фольклорной запевке – в предвидении будущих счастливых свадеб подрастающего потомства – и тем самым позволяет удачно расширить версификаторский репертуар). Эти стихи – словно трепетные светильники в психологически непростом корпусе книги.

И всё-таки: почему «на краю платформы» – как сказано (и остро внушено нам) в одном из самых пронзительных её стихотворений? Почему – в такой неравновесно-рискованной позиции по отношению к движущемуся поезду жизни? (Можно подумать, что здесь ещё одна, пропущенная мною выше аллюзия на известную песню Владимира Высоцкого; но, поскольку опыт балансирования «на краю» есть едва ли не у каждого, не будем настаивать на факте такой переклички). Дело в том, что у собранных здесь стихов пунктирно, но непрерывно просматривается еще один адресат – как раз ответственный за ноты напряжённого драматизма. Это лицо – мужская «половина» лирической героини и глава её семейного клана. Стихотворение «Сотворена из твоего ребра…» – редчайший ныне гимн брачной любви, исполненный патетики и нежности (в согласии со словами Спасителя: «Они уже не двое, а одна плоть» – Мф.: 19, 6). Она переживает неотрывное родство с суженым спутником жизни, у кого, как засвидетельствовано этим и другими стихами, единое с нею сердце. И, однако: остающаяся неведомой и порой обдающая льдом душа! В своеобразной балладе «На золотом крыльце сидели…» как по нотам расписана партитура взрывных отношений тех, кому в итоге предстоит лечь «под одним Крестом». Они, когда-то венчанные венцами (подобными, согласно Таинству, царским), – теперь лишь невесть что глаголющие «полуцари»: «она – в безудержной печали», он – «без дороги и коня» (то есть без рыцарских атрибутов водительства и защиты той, кто ему вручена свыше). Между тем «она» укоряет нас, сторонних слушателей горестной перепалки между этими двумя, за то, что нашим поверхностным и потому лживым взгляду и слуху не дано понять, что внутри у них «как день, светло» и что «души их сроднились, сцепились и даже по оси сместились, чтоб вместе есть и пить». (Как смело сказано об этом «смещении по оси» – о взаиможертвенности союза!) И непременно к «ней» вернётся поэтическое вдохновение, поначалу не оцененное «им», а к «нему» – символический конь мужеского рыцарства.

Брезжащая вера в этот исход не сулит ли отвод и отход от «края»? И сколько бы упрёков и пеней ни прозвучало среди прочих строк и строф, – но «только сердце чуть расшевели, и счастье будет сбывшимся казаться». Таковы последние под этим книжным переплётом слова героини и, в её лице, автора, который твердо знает, «где стережёт нас ад и рай» (как сказано Александром Блоком), знает и несуетную цену слову «счастье», мудро сближенному со словом «сердце».

Мне видится, что явление поэта по имени Анна Бахаева миру стихолюбивых читателей успешно состоялось в этой дебютной, но зрелой книжке.

Ирина Роднянская,
литературный критик.