Андрей
Зырянов

* * *

косогоры мои, окороты мои,
огороды мои косоротые,
что возьмёшь в занык? –
деревянный знак –
промороженный злак за воротами.
оглянись – простись,
вознесись – окстись,
что захлюпало там – парусиною?
ах, вороний край, в нём кровей игра,
под наждак ветерка холстинного
по снежку – прошпарь,
сонный инвентарь
огорошь-хорош душу мутную,
а и ветра нет, так собачий след
пополам раскроит по утрени.
пустота в концах,
тишина в сенцах,
не мычит во дворах и не телится,
и долга зима, и летит сама
в завитки да завидки метелица

2003

* * *

В заснеженных полях полынь души не чает,
но мнится ей – в морозе не сгореть –
до мая выстоять сей стыд, не истончаясь,
и в горечь вызревать, и горечь греть,
и приговаривать, под вечер вновь задрогнув, –
мол, марту ехать злей, чем февралю,
и падать ниц, и головой мести по кругу,
и убиваться, слыша ветра «улю-лю» –
по всей той вытянутой, серебристо-синей,
местами развальцованной враскат,
дорогой, вдоль которой взгляд полыни
лишь блеском держится за тонущий закат.
Звезда-полынь! Одна звезда над полем!
Не продохнуть и бубенцам, не продохнуть
той стужи воздуха, что колет мелкой солью,
по звёздам вымеряя санный путь...

2003

[песня]

Ах, и клен отполыхал, облетел
(и в душе моей горел-догорал,
то неслышно, как трава, умирал
то взвивался, как мираж,
выше стен).
Та береза тех монет золотых
Все мониста растеряла по снегам.
Листья падали на снег: ток-тык...
Эту песню мне купить не по деньгам.
Эту песню по весне на сизый дым
Наплела кора корявая дубов.
К ней прижмусь щекой – и буду молодым,
Буду больше – буду вечным, как любовь.

2000

[дела весны начала века]

Подтаяло-подтопло-растопилось –
так точно сердце тает по весне,
но тень нагой берёзы – утопилась,
не выдержав стоянья в полусне
и взглядов зимних, не дожив до блеска,
бегущего по клавишам небес,
не дотерпев, не вынесши довеска
метели мартовской и не простив себе
всей той любви, что расцветала в мае,
что обожглась о стужу ноября,
и поразившись, что – вот так ломает:
всё зная, только слов не говоря

2001

[иллюстрация марта]

как небу хочется реветь
и у меня зудятся веки
бессмысленна весна вовеки
весна как время умереть
не выбирать не вынимать
ни дерева из панорамы
хранить от воя пилорамы
и никому не умирать
и ни заколки в небесах
не выклянчив за брошку солнца
так – броситься и заколоться
на ветки в розовых лесах

2002

[Калинов куст]

Как пахли на Урале огурцы!
как пахли васильки на сеновале!
как бабочки цветы там целовали,
как тонко разливали чабрецы
дурман, который тут же выпивали –
кому не лень, – кто так же, как и я,
не пребывал при том, а в небе растворялся,
причудливая, странная семья,
средь них – телёнок, лестница и трасса,
(точнее – тракт, змеящийся в поля).
И я висел, дурной и молодой
на ветках нескончаемых черёмух,
пока покой полуденного дома
сливался с вековечной дремотой,
и было всё до ужаса знакомо,
и не было и мысли о былом,
как не бывало будущего сроду,
обломовы не знали про облом,
и было столько в разную погоду
чудес в лесах, и всепрощёных слов,
что сколько ни раздашь теперь богатства,
всё столько же останется с тобой,
и жизнь жалеть – пустое святотатство,
поскольку в ней засвечена любовь.
…А вот бы летом нам туда податься!
По слухам, там луга полны травой.
Но косарей костры в потемках редки,
и глухо плачут под крестами предки,
и ночи ухают потерянной совой,
и в горнице рассохлись табуретки.
Черёмух нет. Дома стоят пусты.
И заросли следы, где были прясла.
И в заросли, в калиновы кусты
запал туман, и где прудами ряска
так мирно плавала, теперь увидишь ты…
Мне легче рассказать, что не увидишь.
Народа нет. И нет тропинки в клуб.
Да что тропинки! Был бы я в обиде,
когда бы детство бегало вокруг?
Но детства нет, зовите – не зовите.
Не рвёт гармошка душу, как меха,
и свадьбы не гуляют по полночи,
как будто здесь прошёл монгольский хан,
как будто бы черёмух многоточье
наобещало горе от греха…
Нет, мой товарищ, в воду не войти –
тягучую, утекшую однажды,
так, видно, будем – до конца пути
(весь мир – пустыня) –
изнывать от жажды,
не находя, кого просить простить.
И лишь душа – по брошенной земле –
как тень дымка от тех костров былого
скользит и исчезает, заболев,
и больше ей не вымолвить ни слова.

01.06.2002 – 07.06.2002

* * *

На старом кирпиче
довековой постройки
как усик трилобита
тавро или печать
там в огороде барствуют
кроты да землеройки
и между разных прочих трав
стоят отец и мать
там утра поперёк пристрочен спившийся журавль,
и в утлое ведро навскрик – поскрипывает цепь,
как будто привязавшая приснившийся корабль
что взял себе заочный курс заоблачную цель
по всей равнине ровныя гуляет злющий ветер
и ива одинокая тоскуя космы рвёт
и рук её заломленных «прощайте мои дети!»
народонаселение по счастью не прочтёт
там плоский словно стол раскат небес в обход обочин
взирает сероглазо вниз – почти в речитатив –
где вьётся полем тропочка – по сердцу червоточиной –
и это не из памяти – запамятный мотив

2001

[Покровское-Стрешнево]

А солнышко греет не слабо...
Но ветер, но тучи смурные
(обычная свора циклона)
ему не дают осчастливить
запуганных бабочек белых
и редких людей на скамейках,
что пробуют греться на солнце.
И в парке трусит рыжий колли,
и скачет к хозяйке, идущей
не глядя сверх кроткого круга,
очерченного глазами
хозяйки бегущего колли.
Сегодня здесь праздник деревьев.
Поэтому в космосе парка
столь редко встречаются звёзды,
блуждающие кометы,
а попросту – странные люди,
что в будни приходят к деревьям.
Сильней августеет рябина,
всё меньше тепла, и всё круче
высокого купола неба
прозрачные дальние склоны;
всё больше монет под берёзой,
всё больше потерянной грусти,
то бог меланхолии – Осень –
рассеянно всюду роняет
приметы индейского лета
и, в частности, – краски рябины...

1981

[воспоминание о торонтайском парке G.Lord Ross]

[лесной]

– Страшно, мама, страшно!
Кто в окне мигает?
Он скрипит, и бьётся,
и меня пугает...
– Что ты, мой сыночек, ничего не бойся,
До утра всё стихнет, ночь в колодцы скроется.
– Страшно, мама, страшно!
– Ты дрожишь? – А я, мам...
За окошком – тёмно,
ночка – словно яма.
– Ну беги скорее вот сюда... вот так...
Пальчики замёрзли? Ах ты, малый птах.
– Страшно, мама, страшно!
Почему такое –
почему так ёлка
бьёт в окно рукою?
– Не робей, малыш мой, ёлка – гладит лапкой!
Что ж сердечко бьётся, словно у голубки?
– Мама, а откуда
взялся чёрный цвет?
Вдруг это пираты
Скрали белый свет?
– Что ты, оленёнок... тьма – сгорает в снах,
утром выйдет солнце, а за ним – весна.
– Мама, расскажи мне,
что нас ждёт весной?..
Мы когда проснёмся, –
спрячется лесной?
– Спи-усни, глупыш мой, ты совсем уж спишь.
Так мне тут щекотно, ты куда сопишь...
– Будь со мною, мама!
Ты ведь не уйдёшь?..
Месяц из тумана
вынул острый нож.

октябрь 2003

* * *

Заметелится позёмка, закуражится пурга,
застучит ногой в заимке, зубом в золоте Яга,
поплывут по-над землёю вьюги злые языки,
станет жарко сухостою стыть на береге реки,
месяц выйдет из тумана, чтобы снова запропасть,
нечисть крякнет, словно cпьяну, ветер будет вихри прясть,
крики красть, да глухо ухать, да постукивать в окно,
полетит чума-проруха, чёрно-белое кино,
разошьёт стежками наспех темень леса наискось,
да нашлёт видений разных – что забылось, как жилось,
и мелькнут на заднем плане, исчезая на глазах,
титры фильмы самой ранней – в ятях, в буквицах-азах,
ан прочесть во мгле неяркой не смогу того письма –
тушит сумерек огарки синеснежная зима, –
лишь за горкой голос тонкий взголосит на нотке ля:
«эта горькая сторонка – снегом светлая земля...»

2002

[к другу-фотографу]

вот опять – зима,
ей опять – творить,
нам – «скажи изюм» –
говорить.
а в чудну́ю ночь –
выйти из ума,
и потом невмочь
повторить.
в небе звёзд – чума,
только не видна –
в небе звёздочка
ни одна.
обнесён пургой
небосвод немой
хоть ты волком вой
над Невой.
вкруг – снега стеной,
путь забыт домой,
ни тропиночки –
боже мой.

12.2023