Андрей Пустогаров

Андрей Пустогаров

Четвёртое измерение № 13 (109) от 1 мая 2009 г.

Подборка: Пир в пустыне

* * *

 

азиатская полночь пахуча
беззастенчиво пышет трава
туча
краем проводит по круче
голова

покатилась монетой
за дорогу в канаву в сорняк
в тёплом прахе согдийского лета
отлежаться как старый медяк

 

* * *

 

ты кишлак нарисуй-ка
на зрачках у меня
дыма вытекла струйка
из ладони огня

спирта синего выпиты фляги
и небес зеленеет вечерняя медь
и осталась одна только парню-рубахе
радость – семенем в ветре лететь

 

* * *

 

Ветер чёрный, морочащий, сладкий,
шевелящий могильников грядки.

И, сгорая в его лихорадке,
ты ждала на песке у палатки.

Наугад, оступаясь, пустыня брела,
нас осыпала звёзд голубая зола,

в ласке ветра дождём неожиданной дрожи
засмеялась от радости кожа...

Без зазора вложи меня снова в узор:
я – обломок, раздор...

 

Мигрант

 

Предвоенной весной он родился в горах,
там, где облаком бродит над гребнем Аллах.

Он растёт, занимается выпасом коз,
ждут его уже армия, свадьба, совхоз.

Но империя тихо уходит домой.
Рядом бой, и становится плохо с едой.

Он берёт у отца его старый рюкзак,
мать целует, и так покидает кишлак.

И до станции парня подвозит КАМАЗ
с перерывом в пути на ремонт и намаз.

Стаей юркой беспаспортных птиц
караван их проходит сквозь пару границ,

и в конце длинной лестницы рельсов и шпал
видит Кремль. Это значит – Казанский вокзал.

Видит город, который зачищен под нуль,
и его бьёт по почкам случайный патруль.

Он кирпичную кладку кладёт не спеша,
и хозяин не платит ему ни гроша.

И в Малаховке где-то он строит забор,
слышит ночью созвездий ликующий хор,

к продавщице ларька на свиданье спешит,
нож втыкает в него подмосковный фашист.

Он хрипит, но больница его не берёт,
он в ментовском «козле» на рассвете умрет.

Но зато в алычёвых хмельных небесах
уже ждут его Будда, Христос и Аллах.

 

Кременчугское водохранилище

 

1.

 

В это время зачем объявились здесь мы
среди мёртвой травы, на ошмётках зимы?

Рушит берег, нам места оставив в обрез,
эта серая ширь от земли до небес.

Достает до костей, размывая песок...
Эта топь у плотины мне выстудит бок.

Оживающим цветом глаз пои допьяна,
чтоб дальнейшее – тишина.

Празднуй миг отступленья зимы.
Как лохматый цветок, выходи на холмы.

 

2.

 

Ставни сомкнуты. Жар свирепеет
над горою. Сквозь щель,
зашипев, солнца жёлтые змеи
заползли к старику на постель.

Прямо в волны ныряет дорога,
и посыпались с кручи сады,
что же счастья сегодня так много
в распростёртом сиянье воды?..

Слышишь – степь пересохла до хруста,
ночь лежит на боку в будяках,
солнца с кровью отхаркнутый сгусток
в оседающий выплюнув прах.

А над морем в лохмотьях заката,
в хриплом пепле ворон
кривобокая белая хата
как горящий стоит Илион.

 

20-й год

 

Трубач затрубил поутру на ветру
дающими маху губами.
Глаза открывай, надевай кобуру,
вставай под червоное знамя.

Посёлок, где полк твой вставал на постой,
прощай, оставайся с покоем!
Короткий поход и по вечеру бой
в горящей степи над рекою.

Цветастый платок на груди запахни,
махни на прощанье рукою.
Ты тоже ей легкой рукою махни:

«Прощай. Запасайся мукою».

 

* * *

 

Средиземного моря ладонь
волн стекляные бусы
и белёсого солнца огонь
в иссыхающем теле медузы

ты по берегу сердце рассыпь
накорми острых чаек
чтоб смотреть как глубокая зыбь
пустоту укачает

по ладони ему нагадай
декабря ледяную мороку
а всё заново не обещай
это слишком жестоко

 

* * *

 

Утро. Жар начинается сразу,
на просёлках ветра шевеля.
Одуванчиков жёлтая азия
табунами взошла на поля.

А стрижи каруселью вращают
небеса, ошалев от разбоя,
раскроив их от края до края,
сшив зеленое и голубое.
 

(1985)

 

Пир в пустыне

 

Здесь в раскалённом колючем саду
глины сухарь в неба синем меду

мы обмакнули и облака клок
плыл точно райских цветов лепесток.

Я прижимался щекой к изразцу –
слово любви прошепчи пришлецу...

Выпьем! Покатится спирт по нутру,
будто качим на горячем ветру.

Или мелькнёт, точно яркий платок,
жизнь, что уходит, как русло в песок.