Андрей
Попов

* * *

Медленно пью вино я,
А заливаю платье.
Ду Фу

 
Скелет в шкафу и лыко не в строфу –
Не по сердцу такая обстановка.
И ясным днем прочту стихи Ду Фу,
С китайской лирой трезвым быть неловко.

Привет, Ду Фу! С тобой на облака
Смотрю и на небесные дороги,
Ревную, чтобы лодка рыбака
Не утонула в мировой тревоге.

Мне о смиренье говорил монах,
Что пьянка – невесёлое занятье.
И я трезвею в мыслях, чтоб в стихах
Пролить вино любви на жизни платье.

И строф моих увижу темноту
В шкафу с непьющим много лет скелетом.
Налью вина. Стихи Ду Фу прочту –
Бездарно трезвым быть с таким поэтом.

* * *

Пока нет Страшного суда,
Не рухнул наземь небосвод,
Пойдём неведомо куда,
Где есть вода и кислород.

Прихватим хлеба и вина
Возьмём ещё немного рыб,
Пока не вышли времена,
Никто не канул, не погиб.

Последний иеромонах
Благословит покинуть дом.
И будем плакать о грехах
И рыбу запивать вином,

Смотреть на звёзды над рекой,
Как приближается война –
И нам не хватит никакой
Последней жизни…
И вина.

* * *

Моя судьба, как черепаха,
Ползёт, чтоб помнил каждый день:
Смерть ближе к телу, чем рубаха,
Какую только ни надень,

И там за жизненным пределом,
Там за Медведицей Большой
Рубаха не согреет тело,
А смерть, как холод, за душой.

Ползёт судьба, чтоб там – за Вегой –
Хлебнуть из звёздного ковша,
Запить любовь свою со снегом
В рубахе чистой, как душа.

* * *

Кто с утра выбивает мне двери?
Может, это ревнивый дурак?
Может, это не люди, а звери?
Кто долги не простит мне никак?

Не даёт говорить с облаками,
Прерывает свободную речь.
Это чей из-за пазухи камень
Или чей из-за пояса меч

Дверь громит? Так не в силах соседи.
Может, тролли зырянской тайги?
Кто мешает небесной беседе?
Кто никак не простит мне долги?

Кто смущает мой чувственный трепет,
Что теряю от смыслов ключи?
Может, это Клааса так пепел,
Как патруль полицейский, стучит?

Кто стоит над моею душою
И не хочет простить мне вину?
Двери я осторожно открою,
И смотрю, как в беду, в тишину.

* * *

Немыслимую веры глубину
Разглядывать со стороны не надо,
Дна не увидим, а пойдём ко дну,
Не терпит вера любопытных взглядов.

Там в глубине – забвения вода,
И потому в потоке серебристом
Ума и сердца только простота
Помогут выбраться на Божью пристань.

И, может быть, Всемилостивый Спас
Простит нам непосредственную юность.
И глубина тогда коснётся нас,
Как вера к нам однажды прикоснулась.

* * *

И ещё одно утро… Медлительно, как облака,
Мои мысли плывут по-над городом с детства знакомым.
И гадают: душа ещё спит? не проснулась пока?
Или видит рассвет через сумерки грусти и дрёмы?

Или вдруг понимает, что участь её высока,
Или вдруг сознаёт, что в квартире панельного дома
Ей, наверное, только приснились любовь и тоска,
И строка о волнении из стихотворного тома?

Снова мысли летят, исчезая, как время, вдали,
Чтоб с тревогой смотрел человек на небесные дали.
И ещё одно утро понять, что же мы потеряли.

И ещё одно утро понять, что же мы сберегли.
И плывут облака. И касается утро земли,
Чтоб душа не разбилась от сна о любви и печали.

На Масленицу

Не громкого ради протеста,
А ради весёлого дня,
Решили, что чучела вместо
Пусть совесть сгорит от огня.

Занятное выдалось дело,
И площадь занятным нашла,
Что совесть почти догорела,
Почти догорела дотла.

* * *

Опять не спится. И хожу вокруг
И около я жизненного смысла,
Случайных встреч, негаданных разлук –
Судьбы своей, что, как вопрос, зависла.

Простить пора обиды мне врагу,
Забыть пора давно чужие лица.
Да некогда. И спать я не могу.
Вновь жизни немудрёные страницы

Листаю я. Ищу для них слова.
Учусь прощать я и учусь молиться.
Округа спит. Она почти мертва –
Устала забывать чужие лица.

И жизнь моя зависла, как вопрос,
И я ищу ответ в ночной погоде.
И плакать есть о чём, да нету слёз.
И спать хочу смертельно. Не выходит.

* * *

Сошли снега. Зато белеют ночи.
Скребётся жизнь в посеянном зерне.
Светлей душе в раздумьях одиночеств –
С холодною весной наедине.

Весна моя, как мы давно знакомы!
Напоминай, ты мне не надоешь,
О нетерпенье молодой истомы,
О чутких снах взрослеющих надежд.

Поторопись – уже начало мая.
Нам остается времени в обрез.
И жизнь в зерне скребётся, понимая –
Христос воскрес! Воистину воскрес!

* * *

Грач говорить по-русски может хуже, чем попугай.
Точнее, молчит он привычно, сколько ни повторяй

Ему дежурные фразы о том, как Гоша хорош,
Гоша молчит, словно знает, это расхожая ложь.

Поэт так, увы, не может молчать – на свою беду.
Хотя мечтает быть птицей. Но только не какаду.

Лети, моё трудное слово – лишних слов избегай.
Не повторяй за временем неправды как попугай.

* * *

Мои друзья давно профессора,
Директора давно, миллионеры,
А у меня лишь завтра и вчера,
Да между ними чёрная дыра
Рифмованных сомнений в чувстве веры.

Привычно засыпать мне над строкой
Всемирного тумана и разлада,
А у друзей удачливых покой,
У некоторых вечный,
И порядок.

Какой хлебнули истины и лжи,
Не знаю я –
И нет иных на свете.
Оставили дворцы и гаражи
Молоденьким любовницам и детям.

Оставили дома и закрома,
Проценты состоявшейся карьеры.
А у меня лишь горе от ума
И от сомнений светлых в чувстве веры.

Смотрел я с ними в прошлые века
И в будущих кружился по спирали.
И жизнь у всех, я видел, коротка,
Короче, чем рецензии в журнале,

В которых говорится, что душа
Намного интереснее трамвая.
Директора не вышло.
Оплошал.
Но вышла книга. Даже неплохая.

* * *

Ангелы, наши читая стихи,
Могут подумать: – Сердечные страсти,
Горькие мысли не так уж плохи,
Если слова их сильнее несчастий.

И почему умирают от мглы,
От одиночества и от разлада,
Если стихи их порою светлы,
Словно лампады?

* * *

Зачем лукавить мне с тобою, современник?
Я к вызовам судьбы был часто не готов –
И в суете сует мне не хватало денег,
И в суете сует мне не хватало слов.

Но от избытка чувств, спиртного и таланта
Я в шумных кабаках не бил кривых зеркал,
Не приставал к счетам скупых официантов,
К официанткам я худым не приставал.

И в переулках тьмы я не смотрел с опаской,
Со страхом не смотрел на хищные ножи.
И строгий постовой не изучал мой паспорт,
И не искал во мне наркотик скрытой лжи.

Я не хрипел со сцен, чтоб не спешили кони,
И писем не писал пространных в Древний Рим,
И Моцарту в вино не добавлял полоний,
Но понимал, о чём мы с веком говорим.

И в чуткой тишине без лишних слов и денег,
Когда был чёрный день на смертный час похож,
Я полюбил тебя, мой строгий современник.
И ты меня простишь. И ты меня прочтёшь.