Андрей Данкеев

Андрей Данкеев

Золотое сечение № 31 (343) от 1 ноября 2015 г.

Подборка: В соавторстве с ветром

Апрельский ветер

 

Апрельский ветер начинается в марте,

на старте

весны, освежающей краски

проснувшихся трав.

Задолго до Пасхи,

помимо учений, теорий, партий

он прёт с юго-запада, озорной, азартный,

беспечный, как школьник, забывший дома

дневник и учебники, плохо знакомый

с расписанием занятий, проваливший экзамен

по математике…

и внезапно

я ощущаю в поведении ветра

действие некоего незыблемого закона,

влияние Силы, которой покорна

стихия – низовки, сирокко, борея…

Так и стихи сохраняют инерцию метра

силлабо-тоники: ямба, хорея…

А ветер прёт в направлении мая,

и, вектор ветра отметив на карте,

я

всем своим существом понимаю:

апрельский ветер

начинается

в марте.

 

Тринадцать тюльпанов

 

Ни сказок, ни песен, ни прочего зла…

Николай Тряпкин

 

Ни денег, ни власти, ни прочего зла,

ни драм, ни романов.

Нам большую роскошь дарует Весна:

тринадцать тюльпанов.

Плохая примета? Смотря для кого!

Нам по сердцу это

число. И покуда ещё далеко

до буйного лета,

пока не взошли на кресты и костры,

пока не сгорели

тринадцать апостолов светлой Весны,

пророков апреля,

и наш палисадник в полуденный час

пропитан лучами,

и чёртову дюжину пламенных чаш

низовка качает, –

ни музы, ни прозы, ни прочей муры

не зная, не помня,

мы вышли во дворик, нежны и мудры,

из пасмурных комнат –

и смотрим, как тянут к высотам свои

заздравные чаши

тринадцать посланцев Весны и Любви,

апостолы наши.

 

Мезмайская элегия

 

Сны и молитвы забыв до поры,

в мыслях ворочая несколько строчек,

я поднимаюсь по склону горы

тысячелетней самшитовой рощей.

 

Здесь непрерывно рокочет река,

на перекатах искрясь под лучами.

Здесь на вершинах лежат облака,

и только я в этой жизни – случайность.

 

Я удаляется в поздний триас,

строчка является солнечным бликом,

вместе с другими блестит, становясь

сетью на отмели Тетис Великой.

 

Влажен и душен тропический день.

Дух застывает от мысли внезапной:

там не от облака видится тень,

но от плывущего ихтиозавра.

 

Здесь, на уступе Великого Дна,

…кеды скользят. Напрягаются нервы.

Пропасть направо, налево стена.

Я возвращается в век двадцать первый.

 

Благодарю за случайность мою,

за неожиданность леса и камня,

столько столетий встречавших зарю

в тесном ущелье, промытом веками,

 

где не случайны скала и карниз,

плющ и сосна, водопад и пещера.

 

Камнем с обрыва

срывается вниз,

в бурный поток, мезозойская эра.

 

* * *

 

Не ношу креста Христова и Давидовой звезды...

Но при всём при том готов я от земли и от воды, от растрёпанных акаций и от стройных тополей грубой плотью оторваться, тяготенье одолев, и в последнюю обитель, по орбите покружив, отлететь...

И всё же «Биттнер» буду пить: продолжить жизнь я хочу, но, с этой мыслью познавая естество, вижу – мало что зависит от желанья моего. Не творю молитвы на ночь, да и утром не творю. Не достигнув Ханаана, Господи, благодарю, что дарован хлеб насущный, солнце, воздух и вода; впрочем, дождь, весь день идущий, тоже вовсе не беда.

Принимая скромный ужин на расшатанном столе, вижу всех, кому я нужен на такой-сякой Земле. Знаю всё, что сделать должен (починить, к примеру, стол: саморезы в пару ножек завинтить...)

Уходит пол из-под ног, уходит Время... вот бы Землю починить: расшаталось всё творенье, но Создателя винить мы, конечно же, не вправе, – просто выяснить хочу, есть ли смысл во храме ставить под иконами свечу. Веря в истину живую, сдам я лирику в архив. В грешном мире существуют 

с п р а в е д л и в ы е  грехи.

Я ж грехов  н е с п р а в е д л и в ы х  понаделал в жизни сей, не прислушавшись к заветам, что поведал Моисей. Пусть никто не обольстится ясностью стихов моих – это Муза-чаровница разукрашивает их. А в сторонке от идиллий, смятый жутью дел и лет, в бахроме лохматой пыли скрыт мой подлинный портрет...

Вот каков двуликий Янус – где поэт? а где «герой»? Всех знакомых водит за нос стихотворной мишурой. Здесь раскладом карт гадальных сущность выяснить? – о, нет! Он из нематериальных, мой лирический субъект.

Эти странные реченья здесь написаны не мной,– их, вне всякого сомненья, мой лирический герой нашептал мне ночью поздней, вдохновением горя. Мне же лавры, как и звёзды, ей же ей, до фонаря.

 

Из глубины

 

На поверхности рек (на поверхности жизни бредовой), –

на поверхности Немана, Нила, Невы или Дона –

суета и базар, катера, теплоходы и чайки,

сухогрузы и танкеры – и невозможный, случайный,

но способный свалить, оглушить, довести до инфаркта –

рассыпается солнечный луч на поверхности цвета асфальта.

А на дне, в глубине, в толстом слое тяжёлого ила,

где жирует карась, о котором и щука забыла,

под водой, охраняющей таинства жизни и смерти,

где доныне гнездятся Балду пережившие черти

(в глубине подсознания, где подзабытая лира,

ощущая влияние лазеров тонкого мира,

резонирует струнами, корпусом, нервами, плотью), –

что же там?

Даже если у вас есть подводная лодка –

не спешите туда, там никто вас не встретит с почётом;

и не делайте выводов, если увидите чёрта:

здесь ещё не конец! Под слоями придонного ила,

в глубине, не имеющей имени, счёта и меры,

скрыта даже чертям неизвестная странная сила,

даже мудрым богам незнакомая древняя вера.

Как  о т т у д а  вода пробивается чистым и новым

родником?

Как  о т т у д а  на свет пробивается слово?

Этой тайны, быть может, коснулись волхвы и пророки,

но бесспорно одно: т а м  рождаются реки – и строки.

 

Альбом для рисования

 

…ибо в шесть дней создал Господь

небо и землю, море и всё, что в них…

Исх. 20:11

 

Вчера мне мама альбом купила, – для рисования, в шесть листов.

С утра, с печеньем хлебнув кефира, с карандашами сажусь за стол.

 

Вначале, взяв голубой и синий, рисую тщательно, не спеша,

посередине листа красивый, вполне пригодный для жизни шар.

 

Второй рисунок. Всё так же просто: кругом волнуется океан,

направо – остров, налево – остров; на левом будет гора-вулкан.

 

Потом коричневым и зелёным, убрав другие карандаши,

рисую пальмы, каштаны, клёны, степные травы и камыши.

 

А на четвёртом листе – светила: на чёрном золотом – россыпь звёзд,

а вот Медведица на картине: вот это – лапы, а это – хвост.

 

Лист номер пять будет мой любимый – здесь будут зайчики и слоны,

медведи, лошади, крокодилы, пантеры, лоси и фазаны.

 

Шестой рисунок – простейший смайлик: две точки – чёрточка – скобка – круг,

овал-огурчик, штанишки, майка, прямые чёрточки ног и рук.

 

Альбом закончился.

Но внезапно – откуда только ружьё взялось? –

простейший смайлик

стреляет залпом.

 

Упал на пятом убитый лось,

четвёртый лист затянулся дымом,

на третьем выгорела трава,

а на втором превратились в дыры мои красивые острова.

 

Глотая слёзы, альбом хватаю и рву, сминая в бумажный ком.

В газетной лавке в нашем квартале мне мама купит ещё альбом.

И я возьму голубой и синий…

 

Трещины

 

Между трёпом о добре и зле,

между правдой о «куплю–продам» –

трещины проходят по земле,

по домам, посёлкам, городам.

Отвергая жизненный устав,

паутинной сетью мир обвив,

трещины проходят по устам,

по телам, по душам, по любви.

В светлом поле, в сумрачном лесу –

трещины пересекают путь.

Трещины – по вере в Высший суд,

по надежде… хоть на что-нибудь.

Сколько их – вблизи и вдалеке!

Между «звуков сладких и молитв»

трещины проходят по строке –

и строка болит, болит, болит…

 

Пешки

 

За столбцами од и баллад,

над огнём миров и эпох

белыми играет Аллах,

чёрными играет Молох.

В Риме, Вашингтоне, Москве –

красная горячая кровь.

С каждой стороны на доске

пешками прикрытый король.

Испиши сто тысяч листов,

рассчитай сто тысяч таблиц –

белыми играет Христос,

чёрными играет Иблис.

И сквозь вой словесной пурги

горло надрывает герольд

с вестью, что у тех и других –

пешками прикрытый король.

Пешки понимать не должны

(а поймут – исчезнут с полей),

что для них задача войны –

гибель за своих королей.

Различай, где правда, где ложь,

кто переключает часы –

всё равно ферзём не уйдёшь –

с первой ли, с восьмой полосы...

 

Коррида

 

День – шальной матадор. Он закат развернул, как мулету,

перед мордой быка. И к броску приготовился бык.

Облака над ареною – дамы в плащах голубых,

кавалеры в плащах, окаймлённых пурпуровым светом.

Жёлтый глаз у быка, и коварны изгибы рогов.

Можно плакать и петь – представление кончится скоро.

Всё: на взрытом горячем песке больше нет матадора,

и с багрянцем мулеты сливается тёмная кровь.

Но с рассветом живой, беспредельный, прозрачный простор

наполняется светлой, звучащей, подсоленной влагой.

Возрождается жизнь. И с беспечно сверкающей шпагой

над поверженной тьмою стоит молодой матадор.

 

В соавторстве с ветром

 

Июльский ветер ночной,

бродяга, шутник, нахал,

гуляй до утра со мной

по улицам и стихам.

 

Гони сквозь ночь облака,

вздувай сарафаны муз, –

а вдруг снизойдёт строка

к попутчику твоему

 

с высот или из глубин,

от почвы или воды –

о том, как могу любить,

о днях, уходящих в дым.

 

А дыма нет без огня –

так, значит, горит костёр –

светился и для меня

тот неопалимый тёрн!

 

По улицам и полям

гуляй поперёк и вдоль,

по крышам и снам гуляй,

гуляй, чудак молодой.

 

Качай тополей верхи,

летай, излучая звук…

             

…когда допишу стихи,

соавтором назову.