Анатолий Богатых

Анатолий Богатых

Четвёртое измерение № 25 (373) от 1 сентября 2016 г.

Подборка: В родной стране – родной страны не знать…

Поэты

 

Отмерцал листопад, ледоставы прошли;

лишь закат угасающий тлеет.

 

...Мы не ангелы были, но не были злы,

нам не надобно слов похвалы и хулы,

мы не ждём ни наград, ни елея,

наши грешные жизни мы сами зажгли –

с двух концов на ветру, – не жалея.

 

Высоко в небесах наш невидимый дом,

этот дом был построен не нами, –

здесь мы мучим строфу,

здесь неделями пьём,

здесь не видим людей месяцами.

 

Невозвратные дни!

О, как жизнь хороша,

только вспомнишь, светло и устало, –

на высотах каких ликовала душа

и в провалах таких горевала...

 

Мы лукавы умом, а словами темны.

И сказать в простоте не умеем:

нам пора уходить, мы теперь не нужны,

мы пред миром оглохшим немеем.

 

Не прощается нам, что, чуждаясь земли,

мы всегда и во всём не при деле,

и что воли чужой навязать не смогли

нашей вольной беспутной артели.

 

А ещё... и ещё не простится нам грех,

как в стихах наших рифмы звенели,

как мы скучную правду искали для всех,

а любимых своих не жалели.

 

Ворох слов разметав, обрывая строку,

закрывая последние книги, –

собираемся в путь.

И на том берегу

примут нас как своих на священном лугу

старших братьев ладони и лики...

 

1997

 

В деревне

 

I

 

Отдалённые вздохи жабы,

соловья золотая трель...

Успокоиться нам пора бы –

и пора бы стелить постель.

 

Завтра день и пустые встречи,

и не сбросить заботы с плеч,

навалилась она на плечи

суетою ненужных встреч.

 

Но пока мы в плену обмана

неурочности наших дел.

На дворе и темно и рано, –

и соседский петух не пел.

 

И рекой серебряной, глыбы

сна хрустального раздвигая,

мы плывём – две большие рыбы, –

наготы своей не скрывая.

 

II

 

...Здесь так бессонница легка

среди просёлков полевых.

И так пронзительна строка

в глубинах наших вековых.

 

Бог мой, какие имена!

В какой компании по нраву

ты проводил часы без сна,

а у раскрытого окна

молчала ночь, и никли травы,

такие слыша имена!

 

Что ж, связь времён не прервалась.

Неслышно дождик моросит.

Светает. Утро близко. Час

тысячелетия Руси.

 

1994

 

* * *

 

Пыльный воздух недвижен в дряхлеющем доме,

глохнет снулое время в застывших часах.

Хорошо бы припомнить в посмертной истоме

эти блёклые дни, эти ночи впотьмах.

 

...И себя навсегда средь людей затая,

не спеша никуда, разочти что осталось:

лишь немногих страниц невесомая малость,

лишь к себе самому предзакатная жалость,

лишь постылые стены чужого жилья.

 

Далеко протянулась голгофа твоя!

Одиночеству вторит судьбы твоей слепок.

Сирых Русских стихов обрывается вязь.

И по ним проходя, улыбнись напоследок,

никого не виня –

                                и на жизнь

                                                   не сердясь...

 

1997

 

Сумерки

 

...Свет фонарный, неверный рассеянный свет,

распластался в листве заоконной осины,

чёрной ветки в стекле начертав силуэт,

усечённой её половины.

 

По углам,

у гардины,

где копится мрак,

стих мой плачется чистою горлинкой.

И пора бы писать,

да руки не поднять,

да с постели не встать...

Всё же этот барак

не парижский чердак

и не милая Русская горенка.

 

В этой комнатке злой –

неприютной, чужой,

где давно не белённый навис потолок,

где обои со стенкой расходятся,

я грущу не один, –

надо мною мой Бог,

Пресвятая моя Богородица...

 

1997

 

* * *

 

...Нерастраченным чувством темнеющий взгляд,

ворожба и пьянящее таинство слов.

А над нами февраль, и вполнеба закат,

и узорочье дивных седых облаков.

 

Улыбнувшись светло: «Не судьба?» – «Не судьба!» –

расстаёмся. И прядь дорогую со лба

уберёшь под платок. Как мы врозь проживём

в одиночестве долгом с другими? О том

знает Бог,

да полночная эта тетрадь,

да вот эта твоя поседелая прядь...

 

1996

 

* * *

 

...Года томясь бездомьем, одиноко

выносишь муку мыслей невозможных.

Судьба неодолимая жестока, –

как может быть лишь женщина жестока.

 

Так много было слышано попрёков,

и клятв бессмысленных, и обещаний ложных!

Не слушая советов осторожных,

уходит сын своим путём далече.

Поймёт и он с годами: путь конечен,

и жизнь проживший, – жизни не узнаешь.

 

Один и наг родившись, – умираешь

таким же. Правит смертная истома.

 

...Но есть дорога близкая. Под вечер

ликует хор торжественный. Знакомо

и сладко пахнет ладан. Тают свечи.

Покой и мир в душе.

 

И  ч у в с т в о  д о м а.

 

1998

 

* * *

 

...Что же до времени суток, то я выбираю ночь.

Покров её темноты, шуршащее чёрное платье.

И радость свободных тел, когда все одежды – прочь,

и солоность спелых губ, и жадность слепых объятий.

 

Когда искажён любовью и страстью нездешний лик, –

не властвует строгий ум, но царствует тело мудро.

Ещё потому, что радостен светлый, усталый миг,

когда после душной тьмы

всегда наступает утро...

 

1994

 

* * *

 

А нас твоё страдание хранит,

Хранит от умысла и помышленья злого, –

Мирская власть гражданские оковы

Абрек на троне знаки и значки

Тирана тусклые недвижные зрачки

Огни тюремные да городские флаги

Величье государственной отваги

Свидетельства позорища былого, –

Когда в стихах твоих, аукаясь, звенит,

О вечности, о муках говорит

Его немеркнущее Слово.

 

1986

 

* * *

 

Меня в бессоннице настиг

один случайный миг видений:

созвучен мне чужой язык,

близки чужих преданий тени.

 

И – нелюбимое дитя –

в изгнанье дальнем и сладимом,

земле оставленной не мстя,

живёшь не пасынком, но сыном.

 

И забываешь сушь, и зной,

и муку зим, и снег степной.

 

...И понял я, –

под чуждым небом

нам не найти чернее хлеба

и горше горького вина –

неволи, выпитой до дна,

познав свободу неземную,

а на земле и воли нет.

 

Лишь на Руси единой свет.

 

1985

 

* * *

 

Так долго болен, что ни сна, ни сил

принять бессонницу как указанье свыше

на дар страдания, о коем ты просил

и про который,  р а д у я с ь,  напишешь.

Всё бередило душу: вязкий спор

о зле еврейства для страны великой,

засилье рифм на стыках строк и крики

орды мальчишек, полонившей двор.

 

Уж полночь. В нежной полумгле пестрят

немые тени одеяньем грубым.

Прислушаемся, как часы стучат,

как – обрываясь – лёд стучит по трубам.

Лишь эти звуки. В мире жизни нет.

Уснуло всё. Громады спящих зданий

затемнены; чуть брезжит тусклый свет

шальной звезды, не трогая сознанья.

 

И не найти забвенья ни в вине,

ни в женщине, с которой пьёшь, тоскуя.

– Дружок, ты плачешь? плачешь ты... а мне

заказано и плакать в ночь такую.

И час такой врагу не пожелать,

всю пустоту немых небес измеря.

Бродить в тоске и молча повторять:

Приди на помощь моему неверью...

Возьми талант, поставь беду у двери, –

но отвори молчание своё,

но возврати горчайшую потерю –

вкус жизни, сладкое земное питиё...

 

1986

 

Художник

 

...А ныне – в этот день и в этот год,

в чреде других, отпущенных как милость,

в толпе других (ты помнишь ли, народ,

что именем твоим творилось?) –

со всеми будь. Будь равным нищете.

Оставь свои бесплодные проклятья

той – леденящей душу – пустоте

в больной душе твоих больных собратьев, –

так Он хотел. И, может быть, теперь

твой высший долг – не над толпой подняться,

но раствориться в ней, чужой тебе,

и, горний дух храня, собой остаться.

Самим собой... а там хоть лечь костьми,

живя, как все, в обвальном шатком зданье, –

судьбу народа, как свою, прими,

сильней его  о с о з н а н н ы м  страданьем.

 

1987

 

* * *

 

В родной стране – родной страны не знать,

не знать в лицо ни матери, ни сына, –

цепями нас к земле не приковать –

всё те же мы: нам целый мир чужбина...

 

Кто дорожить свободой не отвык,

тот бредит сном, что не сказать словами, –

какие б звуки нам ни жгли язык,

какой бы флаг ни трепетал над нами!

 

Нам всё равно.

Под теми небесами,

где от свободы призрачно и ясно,

где чистый свет,

где вертоград прекрасный,

где луч звезды, склонившейся над нами,

мы будем славить светлыми стихами

не луч звезды под теми небесами,

не чистый свет, не вертоград прекрасный,

но – как всегда – земли тяжёлый лик,

к которой мы прикованы цепями

(какие б звуки нам ни жгли язык,

какой бы флаг ни трепетал над нами).

 

...Готовит Муза древнее питьё,

настоянное на печали,

даруя нам (как светел вздох её

и как легки и непорочны крылья!) –

диктуя нам, чтоб мы смелей летали

без страха высоты и без усилья.

 

И в сонме ангелов весёлыми глазами,

как за младенцами, следит за нами

мудрейший муж, всея Земли пророк,

кто оторвался от земли – и смог

парить над временем и временами,

чьей волей тайной дышит каждый слог,

чья тайна – с ним,

а он – всевечно с нами, –

Пушкин.

 

1986

 

К России

 

...Когда в забавах праздного ума

прошла не жизнь, но ощущенье жизни,

когда в пределах сумрачной Отчизны

истаяла имперская тюрьма,

хоть прочен был её тройной засов –

родной пейзаж эпохи тупиковой,

и в славословии рифмованном глупцов

уже слагался гимн о власти новой,

и срамословье – гордость наших дней –

сливалось с ним одним гудящим хором,

как выблядки над матерью своей,

они глумятся над твоим позором,

торгуя им в базарный, шкурный день,

на торжествах и торжищах ликуя, –

ужель твоя тоскующая лень

не оскорбилась? пропадает всуе

ещё живая поросль – всё равно?

ужель тебе до века суждено

оцепененье мёртвое одно?

а эти цепи новые легки?

 

...Среди пустой словесной шелухи

родная речь и хлёсткое словцо

блеснут порой, – и вечные черты

вдруг оживят застывшее лицо.

 

Покуда жив язык, – жива и ты.

 

1994

 

Страна дураков

 

Друг-прозаик, змеевидец,

во хмелю сражавший часто

по ночам зелёных гадов,

так мне сказывал, бывало:

если ты на две недели

отъезжаешь в край злосчастный,

в ту Страну, где умных мало,

береги свой крест нательный

пуще ока. Он поможет

сохранить и жизнь и разум

в час, когда являться станут

за тобой посланцы ада.

Береги! Они нагрянут

на четырнадцатый день.

Осенив себя с молитвой,

перекрестишь их, завянут.

Но смотри же: легче было

потерять тебе невинность,

чем креста в тот день лишиться...

 

Я урок его усвоил.

Трезво пью и дни считаю,

на десятый – прекращаю.

А бывает – и тринадцать

в Зазеркалье пребываю,

каждый вечер отъезжаю.

Но – не долее обычно;

никогда ещё... (поверим

наблюдениям жены).

 

А они, лишась добычи,

то-то воют-хороводят!

Чую: где-то рядом бродят;

слышу: что-то шепчут рядом;

окликают, ищут взглядом, –

как Хому, меня не видят...

 

Ну а я под небесами

птицу редкую пасу,

бью баклуши – да стихами

околесицу несу.

 

Не достанут, не обидят!

Не ухватят, супостаты!

Я – мудрёный, я – учёный.

Врёте, врёте, – не возьмёте,

черти рыжи, полосаты!..

 

1995

 

В  подражание нынешним

 

1. Когда средь уличных стремнин

Милицанер ко мне подходит,

реча: «Пройдемте, Гражданин!» –

и в ОВД меня отводит,

а я, зафлаженный как волк,

за ним иду, Законом связан, –

я исполняю высший долг –

и быть Поэтом не обязан.

 

2. Вот вышел дворник за ворота

вот посмотрел туда-сюда

горит-горит его звезда

и стало муторно чегой-то

метлить

 

3. Чем дальше в лес, тем больше лес

в своей фактуре деревянней.

А я скажу: чем ближе Центр,

тем наши помыслы – лубяней.

 

4. Он в Союз писателей не захотел вступать,

чтоб Музу на радость коммунистам не отдать.

С тех пор ему много привиделось снов:

он видел, как супился сам Михалков,

он видел, как Карпов в президьуме ржал,

он видел, как Марков Сибирью бежал

глухой неведомой тайгой

звериной узкою тропой

 

5. Страна родная – ЭС. – ЭС. – ЭЙ! –

странна привязанностью к людям, –

к примеру, Пригова мы любим,

но неприятен Пригов ей.

 

И т. д. Километрами.                   

 

Из цикла «Растерянность»,

1988–1989

 

Родина

 

В отчем дому, где мы жили богато,

в голых стропилах гуляют ветра, –

это, родная, законная плата...

Что ж ты с собой сотворила когда-то, –

правды ль пытала? палат ли из злата?

что ж ты искала добра от добра?

 

Вольно же было вам, баричам Русским,

ложною мыслью пленившись, блистать,

слушать цыганок да девок французских,

вечное хаять – и бурю скликать!

 

Вот и пришла. Над разверстою бездной

в ужасе стынет разграбленный край.

Кто наследил тут пятою железной?

Чудо ли Юдо? Бату? Иль Мамай?

 

Сколько их было? Да разве упомнишь! –

В нашей беде и беспамятство дар.

Кто они были? И памятью тонешь

в лица безумные новых татар:

хлоп перемётный и жид из Варшавы,

беглый абрек и германский шпион

каждый искал не поживы, так славы

в серое утро твоих похорон.

 

...Нам ещё долго замаливать, каяться,

горькую пить и учиться уму.

Долго ещё нам юродствовать, маяться –

всем! – в разворованном отчем дому.

 

Из цикла «Растерянность»,

1988–1989

 

Вечернее размышление

о Божьем величии

 

Кстати ли, некстати ли –

защемляет надолго

Русского писателя

то семья, то каторга.

Ни звездой, ни дачкою

власти не обязаны, –

то женой, то тачкою

намертво повязаны.

 

Закружит, закружится

путь-судьба, хромая,

поведёт по ужасам,

устали не зная:

одного – в печальную

сторону кандальную,

а того – в сусальную

сбрую обручальную;

заведёт, завьюжится

в неумолчном вое, –

и под вьючным ужасом

холодеть обоим!

 

Скоро ли, не скоро ли,

а придёт отрада:

и терпенье скорбное

и познанье ада, –

всё в строку ложится,

всё перу сгодится...

 

Значит, так и надо.

 

Из цикла «Растерянность»,

1988–1989

 

* * *

 

Землю свою мы хранить не умели –

и не любили. Тюрьма и тюрьма!

Жизнью играя, смеялись и пели.

Рушили в рабьем бездумье дома.

Счастье сзывая – беду проглядели.

Тысячелетье прошло – онемели.

 

И подступила предсмертная тьма.

 

Все мы сошли напоследок с ума:

душу терзает худое веселье,

сердце пронзает отравное зелье, –

пир твой в разгар лихолетья, Чума!

 

1997

 

* * *

 

...И ты, простившись с книгою, готов

свои сомненья повторить: быть может,

любых созвучий и любых стихов

одна – любая – жизнь всегда дороже?

А может быть, твоя же мысль права,

и скажешь ты, со вздохом жизнь листая:

одни созвучья и одни слова

в любых веках живут не угасая?

 

Нет, не решить... Не досказав, ушла

моя ночная гостья, тайну зная.

 

И без неё не развязать узла,

и снова жить – как жил – в молчанье строгом.

Но так и быть! смиренна и светла

открывшаяся мне дорога.

Дорога медленных ночных трудов,

когда с часами соотносишь миги, –

и веришь в важность прозвучавших слов

до новой книги...

 

1987