Анатолий Богатых

Анатолий Богатых

Четвёртое измерение № 27 (123) от 21 сентября 2009 г.

Подборка: Опыты - на излом

* * *

 

Не верь в подругу, а верь в вино,

Не жди от женщин добра...

Из дворовой песни подростковых времён

 

...Закат. На земле темнеет. Небесные блещут блики.

Лежит на земле, не тает, сырая густая мгла.

И горек дым сигареты – невкусный, душащий, липкий.

И горечь сдавила горло, гортань твою обняла.

О чём ты, дружок, горюешь, чего ты добиться хочешь?

И куришь, и на ночь глядя теребишь в руках пальто?

О чистой своей, о верной, о вечной любви хлопочешь? –

Птицы в таком наряде не видывал здесь никто.

Представь на земле живущих, о тьме столетий подумай.

Узнаешь, как жили люди не хуже тебя умом,

как мучились, как страдали... Но – радостный иль угрюмый

все на земле находили пристанище, а не дом.

Молясь о Слове, о даре, лбом прижавшись к иконе,

цепью гремишь земной иль в облаках витаешь.

Понял о жизни то, что ничего не понял.

Знаешь о ней одно – что ничего не знаешь.

 

Не повезло, не случилось... В судьбе такое бывает.

Попробуем вновь подняться, взглянуть на Небесный свет.

Видишь, заря играет, и ветер вовсю раздувает

пленительный и прекрасный – сегодняшний твой рассвет.

Как свеж и морозен воздух! Погасли звёздные блики.

...Есть истины для поэта, одни на все времена:

в любых переплётах странствий ему не изменят книги,

и дом его – поднебесье, и Муза – ему жена.

 

1996–2000

 

Сон

 

...впереди ни огня, ни следа,

всё темней и ненастней дорога.

Чёрным паром клубится вода

на проталах – у волчьего лога.

Одинокая стынет душа.

И скрипит – отвердевше и голо –

синий снег под ногами, глуша

жаркий хрип воспалённого горла.

 

И Всевышнего милость дразня,

возроптал я с бездумностью зверя:

– Почему Ты оставил меня

среди поля тоски и безверья?

Столько лет не молившись ни дня,

не сметая с икон паутину,

я Тебя не отринул, меня

почему Ты сегодня покинул?

 

Но безмолвье полночной поры

на земле бесприютной стояло.

И неслись – и сшибались миры,

рассыпаясь в межзвёздных провалах.

Павши навзничь, бездушного льда

ощутил я знобящую стылость.

И упавшая следом звезда

в изголовье моё закатилась...

 

1981

Из рукописи книги «Городская окраина»

 

Четырнадцатое марта

 

Скорый пекинский устал в подъёмах,

в кручах байкальских, в пылу ветров...

В прямоугольных дверных проёмах –

синяя форма проводников.

Парень-китаец и розовый Мао

зданья и рельсы берут в прищур:

кормчий с портрета глядит лукаво,

парень с подножки – насуплен и хмур

в форменном френче и в брюках зауженных.

Может, одиннадцать лет назад

тоже и ты добивал безоружных

юных израненных наших солдат?

Может, и ты побывал с автоматом

в марте на северной стороне, –

с тёмной жестокостью азиата

крови хлебнувший не на войне?

Снова весна. Небеса в лазури.

Только невыплаканно кричат

с давнего снега, со льда Уссури

лица безглазые тех ребят...

 

1980

Из рукописи книги «Городская окраина»

 

Ирина

 

I

 

Только десять часов на свиданье отпущено было нам.

И уже расстаёмся, единой минуты не медля.

Ты осталась одна (ни родных ни знакомых) на станции Зилово,

на 6668-м километре.

 

Одиноко пошла по платформе двухмастным зверёнышем –

в чёрной шубке и шапке из жаркого меха лисы,

показавшись на миг беззащитным и робким детёнышем,

потерявшим семью и не знавшим законов лесных.

 

Пахло угольным дымом. Ладонь холодела от поручня.

Клубом белого пара, вздохнув, одевался вокзал.

И обиженный сон, дожидавшийся, кажется, с полночи –

не увиденный нами, забыто в подушке лежал.

 

Где-то справа граница, и поезд торопится влево.

Стынут мёрзлые шпалы. Вагоны идут чередой.

...Я вгрызаюсь зубами в кусочек хрустящего хлеба,

что на завтраке был второпях недоеден тобой.

 

1978

Из рукописи книги «Городская окраина»

 

II

 

В полночный час в домах знакомых

ищу приметные черты.

Быть может, в уличных изломах

случайно встретишься и ты.

Шагни неслышно, не приветствуй,

вспугни плащом воронью мглу.

 

...Другим досталась по наследству

кровать скрипучая в углу.

(Вот эту родинку из детства

не позабуду. Как иглу

укола совести – картинку

прощанья – помню, – грустен, тих.)

Другие тянут крохотинку

стипендий нищенских своих,

ржаного хлеба четвертинку

беря к обеду на двоих...

 

Когда бы знать, что будет с нами,

когда бы вещим верить снам!

Любовь убитую мы сами

похоронили. Не руками, –

но не отмыть ладоней нам.

 

1979

Из рукописи книги «Городская окраина»

 

Прошлое

 

Нынешней ночью – кромешных потёмок

глубь созерцая – придумалось мне:

в доме оставлен ослепший ребёнок,

взрослыми брошен...

 

Бревно на бревне,

дом оседал. Неразумные твари

стены точили, и пахло грибком

в комнатах дома. И было по паре

тварей на стену. И восемь – на дом.

Немощный, бледный, со слабостью в теле,

белые в тьму упирая зрачки,

мальчик вжимался в простенок; и пели

странную песню слепые сверчки,

дом разрушая, из стен выпуская

живших когда-то людей голоса.

Слов проплыла шелестящая стая,

слуха коснувшись...

Смежая глаза,

он обмирает и голову клонит,

тёмной, неведомой силой влеком, –

падает на пол, уткнувшись в ладони,

нож ощущая шестым позвонком.

 

1982

 

* * *

 

...Две рюмки – похмелье, вареньице к чаю.

В домашнем застенке на лире бряцаю.

 

Осенний мотив навязался с утра:

– Мы вольные птицы! Пора, брат, пора...

 

1988

 

1917

 

...Так и было: встречали их песней, недужной и вечной, –

что прощанья, что встречи – у нас эта песня одна, –

и, с Великой войны принимая калек и увечных,

над великим страданием выла больная страна.

 

Так и было: поникли убитою славой знамёна,

горьким дымом тянуло от скорбных, голодных полей

над венцом подневольным униженной царской короны,

под оглохшим набатом святых Православных церквей.

 

И от зорь нестерпимых на годы полмира ослепло, –

это небо пылало, и пламени не было дна,

это было исчадьем грядущего вечного пекла.

 

И на Русскую землю всходил Сатана.

 

1987

 

Памяти Ирины Одоевцевой

 

Позади – гонимое

по миру житьё.

Впереди – родимое

вечное жильё.

 

Гордость – паче чаянья –

запасая впрок,

долгих лет отчаянья

размотав клубок, –

по Господним пастбищам

протянули нить...

 

И –

на кладбище воротились жить.

 

1990

 

* * *

 

...Вот говорят: «Не стоит пить,

всю жизнь паря за облаками,

что нет тебя, что ты не с нами

и что нельзя с тобою жить...»

 

Всё так.

Но так тому и быть.

А каково мне – трезвым – с вами?!.

 

1991

 

На пороге

 

Близятся сроки, – и голос мой глуше,

слово прозрачней, смиренней мечта.

Глянешь окрест ли, – всё мёртвые души,

в душу ли глянешь – в душе маета.

 

Славы хотел он, – и не было славы.

(Позже ты понял, светлея лицом,

что и не надо бесовской отравы, –

славы –

             средь мёртвых

                                    прослыть мертвецом, –

многого стоит, да малое значит.)

Но заходила хмельная удача

в мой полуночный незапертый дом,

мокрые ножки у печки сушила,

рученьки грела над поздним огнём,

песенки пела – да сердце пьянила.

Счастлив он был, – ему недруги мстили,

грустная Муза с ним дружбу водила,

жёны ласкали и девы любили, –

где мои годы? Пропали, уплыли, –

пыль? или дымный туман впереди?

облак ли лёгкий? – гляди не гляди, –

всё маета. Да беда впереди.

 

Не разминёшься, дружок.

Выходи.

 

1986

 

* * *

 

...Пугливой мыслью не объять

разор-беду в родимом доме.

Опять страдать, опять стоять

на перепутье, на изломе.

 

Умы во мгле, сердца во зле,

но мы стоим себе, не тужим.

В какой стране, в какой земле

живём, какому Богу служим?

 

И не пора ль забыть слова

народ державный, сила, воля? –

ликует гордая Литва,

Орда бунтует в Диком Поле.

 

А мы под сволочью живём

который год, – и долги годы!

И обернулось тёмным сном

безумье гибельной свободы.

 

Кто проклял нас? Кого винить

в судьбе расхристанной? Откуда

считать позор – и хоронить

самих себя, но верить в чудо?

 

...И неизжитый детский страх

меня туда ведёт, где злая

стоит звезда сторожевая

в суконном шлеме – на часах...

 

1998

 

 

...Но как странно – во Франции, тут,

Я нигде не встречал мухомора.

 

Наверное, счастлив, кто видит пейзаж за окном,

где празднуют вечное лето и солнце стрекозы,

где берег лазурный обласкан весёлым лучом,

где синее море, и рыжие пляжи, и розы...

 

Мне снится другое: сияющий северный снег,

обмёрзшие стены, проросшее звёздами небо,

ночное зимовье, где горькую пьёт человек,

где быть я хотел, – и где я не случился и не был.

 

Увы, не пришлось мне себя испытать на излом,

и юность вдовела без строгого, мужнего долга.

А властная Муза, задев своевольным крылом,

диктуя своё, увела далеко и надолго.

 

Средь ночи проснёшься, холодным разбуженный сном,

замрёшь, отирая мужские, колючие слёзы.

А снится всё то же: земля, опалённая льдом.

Не синее море, не рыжие пляжи, не розы...

 

1999

 

* * *

 

...На свете белом

живёшь-горюешь,

слова рифмуешь,

плетёшь умело.

И то и дело

дохнёт ненастьем,

бедой-напастью, –

себя не чуешь...

Вздохнёшь устало:

чуть-чуть бы счастья,

любви б немного!

Но не пристало

об этом – малом –

тревожить Бога.

В безбрежном небе

наш тесный жребий

не нами брошен.

Под этой ношей

часы плетутся,

года несутся,

скрипит эпоха...

Тебе – иное,

твоё земное –

перо, бумага.

Всё остальное

не стоит вздоха

и –

не во благо.

 

2001

 

* * *

 

...А нынче – в месяц-ветродуй –

китаец-маг, мудрец Фэн Шуй

решил, что близкие должны

меня покинуть. Не нужны

мне ни семья и ни друзья,

и пусть один тоскую я...

...Ещё любимых сжался круг, –

ни добрых лиц, ни тёплых рук

и ни сердечного огня.

Утраты свыше решены...

 

Так незаметно год прошёл,

и новогодний грянул стол.

 

...И вот - ни сына, ни жены

и ни другой. И не слышны

друзей и смех и разговор.

Ни девы юной... Просто мор!

Сплошной раздрай, сплошной разор.

Пустыня. Сокол нищ и гол.

Один сиди себе – кукуй...

 

Ужо тебе, мандюк Фэн Шуй!..

 

2004

 

Опыты

 

...Каждый был молод, красив был и строен. И что же?..

Время безжалостно годы на лицах итожит.

Вздрогнешь однажды, очнувшись... Любить, но кого же?

 

Радуйся всякой минуте, не говори: «Навсегда!».

Канет и наша любовь, как другие твои, в никуда,

И не воротишь... На время – не стоит труда.

 

Выслушай, девочка, доводы мысли несложной:

Страсть не однажды ещё и головку и сердце встревожит.

Будь благодарна минуте... А вечно любить невозможно.

 

2005

 

* * *

 

...Ну и где ж твоя слава, детёныш Эола?

Горе мыкаешь, странный, чудной человек.

Вот и жизнь подошла осознаньем былого –

как куска прожитого, без меток и вех.

 

Что же там, впереди, в перепутьях мелькает

за излукой речною, за синей горой? –

Это время стекает, тончает, мельчает

над апрельскою полой водой.

 

Снова душу готовя к Причастью Христову,

вновь и вновь проживаешь былые грехи.

А простятся ль тебе этой жизни оковы?

Пустословье? Молчание? Ложь? И – стихи?

 

Но, упав, поднимаешься снова и снова.

И тебе не с руки горевать о былом,

если было однажды даровано Слово,

если д а д е н о было прожить на излом...

 

2008