Алиса Пилах

Алиса Пилах

Четвёртое измерение № 18 (150) от 21 июня 2010 г.

Подборка: Тавро одиночества

Оскар, Оскар…

 

Милый Оскар, снова ночь, мне снова зябко…

Голубями мостовая вторит небу:

Они спят на тёмных камнях, их порядку

Вторят звёзды, вторят Лиры вместе с Вегой.

 

Чуткий Оскар, нежный муж мой, я украдкой

Вспоминаю, восклицаю в Ваши книжки.

Проклинаю? Нет, ищу закладки-прядки

Сыновей… Чужды Вы им, ещё мальчишкам.

 

Странный Оскар, снова сплетни ядом сладким

Потрясают – Ваш приятель вновь известен.

Ваши тексты измельчили на цитатки…

Я молюсь за Вас: Он – хуже всякой мести!..

 

Оскар, Оскар… для меня решётки шатки.

Каждым голубем ночным я слала вести:

Дом Уайльдов – Вы и я – что кисть в перчатке,

Моей верностью живёт. Я с Вами вместе…

 

Гений Оскар, чувства Ваши все в заплатках.

Но простите,

           славы… завтра…

                       будет слишком,

Слишком много… нам. Во имя Вас украдкой

           Безымянная…

                        верна я буду…

                                       книжкам.

 

Затасканный этюд

 

Затасканный этюд – картинка в кляксах –

Валяется у дерева в траве,

И старая ухоженная такса

Обнюхивает лист. На голове

У памятника наглые вороны.

Брусчатка тротуара заскрипит

Под каблуками. Сотни миллионов

Проходят каждый день. Архимандрит

Сидит на лавке, вперив взгляд в дорожку,

Хрустя суставами уставших белых рук.

И чётки под ногами понемножку

Катаются. Недавний лёгкий стук

Падения не распугал пернатых.

И такса не заметила урон

Хозяина на лавке. Лишь распятый

Откликнется на каждый вздох и стон.

 

Незаметные. Как в фильмоскопе

 

Странно, что люди не замечают,

что многие

…постепенно

………исчезают…

А жизнь же не фильмоскоп,

И не скажешь вовремя «стоп».

Странное человековоспитание…

А потом кровопереливание,

Клонирование, протезы.

Чтобы заполнить порезы,

Огрехи,

И недостаток некоторых.

А многие живут:

Вехами

Приобретают прозрачность.

Бледнеют.

И в очертаниях – мрачность.

Бродят аллеями…

И тенями

Не заслоняют колокольчики.

Особенно странно ночами:

Сами…

Они незаметны, хотя, не бездетны,

Хотя, не бесталанны,

Хотя, не бесприданны.

А ещё есть…

Самые странные

и самые незаметные:

Порцелановые

Некоторые…

Мишурой и конфетами

Украшенные.

 

И мне всё страннее спрашивать:

Вы друг друга не видите?

Почти всегда…

Но, чтоб… ненавидеть, видите…

Чтоб… обидеть, видите…

Да?..

И добавляю неловко:

Фокусировка…

Вот здесь…

Как в фильмоскопе…

 

Сломался

 

У Лёни сломался робот-супермен

В день, когда никто не хотел работать.

Это даже не была суббота,

Но вне зависимости от смен,

Заботы

Всех людей были только об отдыхе.

А у Лени было горе.

Потому что он был не просто в ссоре

С железным другом.

Он был без друга!

От супермена остались запчасти –

Смерть и к суперменам бесстрастна.

А те, кто не хотел трудиться,

Делали серьёзные лица

И пили кофе

С тартинками.

А Леня прижимался к останкам и думал,

Что за их глазами-льдинками

И есть роботы,

Как всё нелепо.

Супермена спасать некому…

 

Одиночество. Фрейду на заметку

 

Мой самый страшный образ: темнота,

Я просыпаюсь и сижу на стуле.

Сосуды ноют, в мышцах – ломота,

Как будто Бог не только словом хулит.

Бечёвка давит руки за спиной

И ноги обездвижены колючкой.

Хотелось бы завыть. Да только вой

Безгласного уже не будет звучным.

И стул мой не стоит и не парит:

На проволке стальной витиеватой

Уходит в бесконечность. Весь мой вид –

Распята, одиночеством распята.

И каждое движение – не боль,

А больше – дальше продвиженье в бездну.

Возврат из боли – прежняя юдоль

Скрипит пластинкой в мыслях. Бесполезно…

Напрасно рваться с места в темноту,

Раскачиваться тщетно без основы.

Не проще быть добавленной к кресту.

Сложней найти свою весомость снова.

 

Друзья

 

Кресло скучает по другу роялю.

Раньше они вместе стояли.

Рояль напевал. Об него тёрлись гости.

А кресло сжимало хозяина кости.

С утра дети шумно резвились по струнам,

А кресло в углу пыль баюкало в руны.

Рояль суетился при виде хозяйки,

А кресло царило под дедовы байки.

Мороженое, кофе, варенье, котлеты.

Друзья ужасались. Сверяли приметы:

Царапины, дыры, ожоги и сколы.

Рояль с перетяжкой, на кресле подковы.

Невзгоды-печали делили совместно:

Ремонты, соседи, не модно и… тесно.

Рояль иностранец, а кресло – дворняжка.

И вынести кресло не так уж и тяжко.

И дед уже умер. И дети взрослее.

И в кресле у лавки курить веселее.

Хозяйка охрипла на мужа с молодкой.

Рояль стал поддержкой для перегородки.

Собаки достали у кресла пружины.

Топить всё дороже – холодные зимы.

И кресло скучает по брату – роялю

И щурится шрамами. Вместе стояли.

В тряпичный бочок уколола иголка.

Костёр веселит новогодняя ёлка.

И кресло запело вальсы для друга.

Искрами. Жаром. Первая фуга.

Последняя фуга.

 

Ботинки

 

Не поднимайте взгляда от ботинок.

Они не врут о чести ходока.

И если сердце его бьётся льдинкой,

То поступь его кажется легка:

Ни совесть, ни пространные сомненья

Не тяготят его широкий шаг.

Но если в переступе промедленье

И каблуки звучат совсем не так,

Как ходиков стабильные тик-таки,

Царапиной следят по мостовой,

То это добродетельный искатель

С открытой и отзывчивой душой.

И думы о проблемах мирозданья

Сбивают его шаг. Наоборот,

Вы вдруг прервите Ваши созерцанья:

Ступайте смело – словно бог – без бот.

 

Титаник

 

Может быть, ты – леденеющий сильный Титаник.

Может быть, я – одинокий слепой альбатрос,

Ищущий тёплую землю. И снег между нами,

Каждым кристаллом кружа, унимает твой SOS.

 

Может быть, я не спасу тебя трепетом крыльев,

Может быть, не отогрею. Быть может, мой клюв

Выдохся криками ранее. Может бессилья

Птицы довольно бессмертью…

            И в дань кораблю,

 

Шумным движеньем раскрывшему моря глубины,

Трепетом душ согревающим рыбье нутро,

Я превращусь в яркий факел и буду отныне

Северной радугой – в небе на память тавром.