Алёна Щербакова

Алёна Щербакова

Четвёртое измерение № 1 (169) от 1 января 2011 г.

Подборка: Смотришь белый бег Единорога…

* * *

 

В аэропорту, на окраине утреннего озноба, 

Между чашкой пара и наваждением встречи

С отрешённостью пассажира и сноба

Позволяешь пространству снаружи в тебя перетечь...

Чтоб сорваться в него, оставив пальто и сумку

На стуле в фойе, будто вот-вот вернёшься,

Будто, и правда, можно уйти отсюда,

Или пейзаж, как пальто, впредь тобою сношен...

 

* * *

 

Другу

 

Ты в сети города слезой

Проваливаешься и снишься

Тем улицам, чей холод – зов,

И невротичность поз, и ниши...

Там чётки каменные гладишь

Его домов глазами пса,

Где солнце чёрное осядет,

Ввинтившись в смальту, провисал

Чердачный ход, подвальный пепел

Баюкал руки паутин,

И ангел потолка запел бы –

К углу двери прильнув, притих...

 

* * *

 

Падает стильный снег...

О. Арефьева

 

В тёмных очках питерской ночи

Плывёт отраженье Невы.

Твой телефонный звонок не окончен,

Одностронен, как вид,

 

Там, где зимы нашатырь, и качает

Скользкий проспект за стеклом.

На остановке в деепричастье –

Чёрного лака излом.   

 

Белыми иглами матовой взвеси

Косо идёт обстрел,

Сколько оттенков у чёрного, если

Смесь их бодрит, но не греет...

 

Снег заскрипит на виниле ночи,

Нэповский вызвав романс,

Смолкнув, как зуммер из многоточий

В копировальной бумаге,

 

В такт серебром отзовётся – острее

Вслед коротким гудкам,

Эхом в подъезда сырой батарее

Спрятан наверняка.

 

* * *

                                     

Учительница Русского была

Похожа так на ссыльную в таёжный

Край, там на территории тепла:

Две пары глаз, с ней спевшихся, надёжный

Пай – литер хлеб в казённом букваре,

Снег за фрамугой шепчется с корою

Так, что не вздрогнуть и реснице. Речь

Кругла, значительна, подобен гул дороге...

Ночь. Углится. Но инея обряд

Всё чертит нам за полем, у межи...

На правила есть исключений ряд,

И только жизнь напишешь через «жи».

И классик заговаривает сад,

И день в санях летит, лучи верстая,

Ваш голос в эрмитаж ветвей вписать   

Зимы большой на школьном полустанке,

Где памятником лучшим: естество,

Трёхстворчатый и скромный сверхучебник,

За вьюгой, выговаривавшей о

В тропарь перепелёнатых лечебниц...

 

* * *

 

Смотришь белый бег Единорога

В буднюю блокаду января,

Словно Бог, подслушавший у Блока,

Стиший совершающий обряд.

 

И во сне, в плену или на воле,

На холсте, сквозь обморок окна –

Так от красоты бывает больно

Сердцу, извлекавшему сонант.

 

Так синоптик, верящий явленьям,

Взламывает памяти сургуч,

Повинуясь внутреннему зренью

Зрения, закрытого на ключ...

 

Ялта

 

Пустые кабинки и пальмы в снегу, –

Зимний закрытый тыл.

Катер фигурно застыл на бегу

В лапах большой воды.

 

Отсутствие эха на берегу, –

Крымский без четверти дзен.

Тлеет в алом футляре губ

Охровый южный акцент.

 

И не абсент отрезвляет мозг, –

В зелёном стекле портье, –

А обступает сухой мороз

Сквозь фонарей прицел.

 

Снежный почтамт отставного тепла

С сумкой наперевес

Сугроба. И льдины аэроплан

У тишины отвесной…

 

* * *

 

В улыбке зимы – посвященье

В законы цветения льда,

В безвременье или свершенье

Безликого «здесь и когда».

Вновь что-то незримое зреет

Защитным покоем у глаз,

Сугробами грея прострелы

И проруби окон в запас.

Едва ли выкуривать станет

Узора и мела наплыв.

Светло. Белый пороха танец

Над скатом фарфоровых глыб...

 

* * *

 

Признание терновей вензелей.

Жокей и джокер смотрят в пустоту...

И сбрасывать покровы, и взрослей 

Посередине встать, – ни там, ни тут.

Когда ни страх, ни гонка не берёт,

Осталось путь разметками сверять,

Где скорости предложен поворот, 

Учитывать удвоенный заряд. 

И гонщику у времени воронки

Гадать: «живая – мёртвая вода»,

Петляя по касательной зеро,

И ни огонь, ни воздух не отдать...

 

Феофан и Андрей*

 

Арсению и Андрею Тарковским

 

Я шёл в Евангелие Феофана,

Где неорамлен дух крылатых, званных,

Как вслед за музыкой идут, в поток вольясь.

Приметами, штрихом иносказаний,

Под своды глаз свободного жилья;

 

И как глаза в глаза большому вихрю,

Накал над очертанием воздвигший

И предзнаменованием поят,

Где все покровы сброшены забелом,

Я шёл, как в зеркало, шёл, как перед расстрелом,

Сосредоточен, тишиной продлясь…

 

Обет молчанья – внутренняя крепость.

Что может означать свеченье склепов

На фоне растворённом пепелищ?..

Чем ты пустее – истина вместимей.

Среди полей, засеянных крестами,

Чем град богаче был, тем больше нищ.

 

Я шёл во фресках, как в песках гремящих,

Фигур и коридоров настоящих,

Его постичь инаковость и связь.

О, Византийский Ангел формул света,

Я шёл за ним, как терренкур изведав,

Идут к себе обратно, не борясь.

 

И знал уже – нет отреченья хуже,

Чем дар оставить, даже если ужас

Распада, вырожденья, – наяву.

Я шёл в Евангелие Феофана,

Как призванный и первозванный,

Сам и преображение, и звук…

 

---

*Феофан Грек и Андрей Рублёв

 

* * *

 

Ни мрамор, и ни холст

Тебя не пеленали,

Не оттого, что прост

Был гений, а едва ли

Поймавший свет в сосуд,

Как звёзды в коромысло,

Протянет на весу

До дома, где осмыслены:  

Посуда и камин,

И шкуры сгиб, и угол

Стены, где тишь гремит,

И лист строкой напуган.

Делению в ответ

Отдав произведенье

За изумленья свет,

Струящийся из тени.

 

* * *

 

Где копья проклятого хана

Стяжали бурый мех – ковыль,

Где юный сбрасывал сутану,

А старец жаждал тетивы,

Где грек, знаток эпикурейства,  

Цевниц натягивал струну,

И нищих величала фреска,

Светло в веках упомянув,

И Понт Эвксинский безответно

Тянул крыла в сказаний круг –

Стояли истины приметы

Среди печатей и хоругвей.

А ты окраинами-днями

И мёд, и дёготь, как багром,

Хватаешь, разбудив цунами

В стакане влаги мировом...

 

* * *

 

Е. Краснояровой

 

Французский лётчик бредит в пустыне

 восемь нечётных дней.

Последний патрон отчаяния его тяжелит карман,

Двигатель сдался мареву, покорно залёг на дне

Песочного облака, зыби, сплошной и безымянной.

 

Французский лётчик лежит в пустыне,

следит за размытой целью,

Что ещё общего с видимостью у глаз...

Под этой обшивкой воздуха входит в силу процесс

Опознания местности и ледяной соблазн;

 

Над этим небом – падение, беспрецедентный сон,

Жар восходит до цвета, до аромата цветка,

Смазывая механизмы песочных весов,

Ввязываяcь, как в океан, в солнечно-ядовитый кайф…

 

Дым, пишущий вязью Письма на Юг,

Знает о здешних жителях не более, чем ты сам…

«Послушай, мой милый Верт, песни небесных юнг,

Их самолётам хватит топлива, мне – парашютов самума».

 

Пилот приручает пустыню, – лиса, по шагу в день,

Каждый горячий глоток приближает к развязке взлёт,

И опыт его пребывания на Планете людей

Кому-то покажется сказкой – кому-то мёртвой петлёй...

 

* * *

 

Идти в обнимку с запахом жасмина,

Смотреть на поединок ритма волн,

Не отдавать отчёт себе в заминках

На слове «суть», и падать с головой

В неведенья стомерную открытку,

Лелея любование и шаг,

Минуя и капкан, и пасти рытвин,

Доверием избыточным дыша...

 

* * *

 

Только пиний и лиственниц перед сном

не считай, а читай Кенжеева вновь,

и накатит за окнами снег, и ком

в горле выплачешь так, как не мог давно...

Ночью сон не идёт, а идут слова,

да так, что ни чаем, ни дымом их,

не согреешь, вдруг, на ветру листва

вся не так бесприютна, не знама лихом,

как тетрадь и душа, говорящих вночи...   

(тишину, и ту произносишь вслух);

и рассветное озеро проскочил

тонкокрылый всадник, один из двух.

Только десять дев, входящие в дом,

современников книжных мятежный дух,

и луны подтаявший валидол

преподносит в штофе ночной колдун.

Воротиться ль до срока, остаться ли –

всё одно, когда часовщик исчез,

и скрижалей синтаксис, точно клин,

но который из, и какого без

не взлететь, расспрашивай у свечи

ледяного, то лубяного дня,

чтоб за болью внятной ответ принять,

чистым пламенем заговорив, учить...