Алексей Толстой

Алексей Толстой

Сидит у царя водяного Садко 
   И с думою смотрит печальной, 
Как моря пучина над ним высоко 
   Синеет сквозь терем хрустальный; 
  
Там ходят как тени над ним корабли, 
   Товарищи там его ищут, 
Там берег остался цветущей земли, 
   Там птицы порхают и свищут; 
  
А здесь на него любопытно глядит 
   Белуга, глазами моргая, 
Иль мелкими искрами мимо бежит 
   Снятков серебристая стая. 
  
Куда он ни взглянет — всё синяя гладь, 
   Всё воду лишь видит да воду, 
И песни устал он на гуслях играть 
   Царю водяному в угоду. 
  
Л царь, улыбаясь, ему говорит: 
   «Садко, мое милое чадо, 
Поведай, зачем так печален твой вид? 
   Скажи мне, чего тебе надо? 
  
Кутья ли с шафраном моя не вкусна? 
   Блины с инбирем не жирны ли? 
Аль в чем неприветна царица–жена? 
   Аль дочери чем досадили? 
  
Смотри, как алмазы здесь ярко горят! 
   Как много здесь яхонтов алых! 
Сокровищ ты столько нашел бы навряд 
   В хваленых софийских подвалах!» 
  
«Ты гой еси, царь–государь водяной, 
   Морское пресветлое чудо! 
Я много доволен твоею женой, 
   И мне от царевен не худо; 
  
Вкусны и кутья, и блины с инбирем, 
   Одно, государь, мне обидно: 
Куда ни посмотришь, всё мокро кругом, 
   Сухого местечка не видно! 
  
Что пользы мне в том, что сокровищ 
     полны 
   Подводные эти хоромы! 
Увидеть бы мне хотя б зелень сосны, 
   Прилечь хоть на ворох соломы! 
  
Богатством своим ты меня не держи; 
   Все роскоши эти и неги 
Я б отдал за крик перепелки во ржи, 
   За скрып новгородской телеги! 
  
Давно так не видно мне божьего дня, 
   Мне запаху здесь — только тина; 
Хоть дегтем повеяло б раз на меня, 
   Хоть дымом курного овина! 
  
Когда же я вспомню, что этой порой 
   Весна на земле расцветает, 
И сам уж не знаю, что станет со мной: 
   За сердце вот так и хватает! 
  
Теперь у нас пляски в лесу в молодом, 
   Забыты и стужа и слякоть — 
Когда я подумаю только о том, 
   От грусти мне хочется плакать! 
  
Теперь, чай, и птица, и всякая зверь 
   У нас на земле веселится; 
Сквозь лист прошлогодний пробившись, 
     теперь 
   Синеет в лесу медуница! 
  
Во свежем, в зеленом, в лесу молодом 
   Березой душистою пахнет — 
И сердце во мне, лишь помыслю о том, 
   С тоски изнывает и чахнет!» 
  
«Садко, мое чадо, городишь ты вздор, 
   Земля нестерпима от зною; 
Я в этом сошлюся на целый мой двор — 
   Всегда он согласен со мною. 
  
Мой терем есть моря великого пуп, 
   Твой жеребий, стало быть, светел; 
А ты непонятлив, несведущ и глуп, 
   Я это давно уж заметил. 
  
Ты в думе пригоден моей заседать, 
   Твою возвеличу я долю 
И сан водяного советника дать 
   Тебе непременно изволю!» 
  
«Ты гой еси, царь–государь водяной, 
   Премного тебе я обязан, 
Но почести я недостоин морской, 
   Уж очень к земле я привязан. 
  
Бывало, не всё там норовилось мне, 
   Не по сердцу было иное; 
С тех пор же, как я очутился на дне, 
   Мне всё стало мило земное; 
  
Припомнился пес мне, и грязен и хил, 
   В репьях и в сору извалялся; 
На пир я в ту пору на званый спешил, 
   А он мне под ноги попался; 
  
Брюзгливо взглянув, я его отогнал, 
   Ногой оттолкнул его гордо — 
Вот этого пса я б теперь целовал 
   И в темя, и в очи, и в морду!» 
  
«Садко, мое чадо, на кую ты стать 
   О псе вспоминаешь сегодня? 
Зачем тебе грязного пса целовать? 
   На то мои дочки пригодней. 
  
Воистину, чем бы ты им не жених? 
   Я вижу, хоть в ус и не дую, 
Пошла за тебя бы любая из них — 
   Бери ж себе в жены любую!» 
  
«Ты гой еси, царь–государь водяной, 
   Морское пресветлое чудо! 
Боюся, от брака с такою женой 
   Не вышло б душе моей худо! 
  
Не спорю, они у тебя хороши 
   И цвет их очей изумрудный, 
Но только колючи они, как ерши, 
   Нам было б сожительство трудно. 
  
Я тем не порочу твоих дочерей, 
   Но я бы не то что любую, 
А всех их сейчас променял бы, ей–ей, 
   На первую девку рябую!» 
  
«Садко, мое чадо, уж очень ты груб, 
   Не нравится речь мне такая; 
Когда бы твою не ценил я игру б, 
   Ногой тебе дал бы пинка я. 
  
Но печени как–то сегодня свежо, 
   Веселье в утробе я чую; 
О свадьбе твоей потолкуем ужо, 
   Теперь же сыграй плясовую!» 
  
Ударил Садко по струнам трепака, 
   Сам к черту шлет царскую ласку, 
А царь, ухмыляясь, уперся в бока, 
   Готовится, дрыгая, в пляску. 
  
Сперва лишь на месте поводит усом, 
   Щетинистой бровью кивает, 
Но вот запыхтел и надулся, как сом, 
   Всё боле его разбирает. 
  
Похаживать начал, плечьми шевеля, 
   Подпрыгивать мимо царицы, 
Да вдруг как пойдет выводить вензеля, 
   Так все затряслись половицы. 
  
«Ну,— мыслит Садко, — я тебя заморю!» 
   С досады быстрей он играет, 
Но, как ни частит, водяному царю 
   Всё более сил прибывает. 
  
Пустился навыверт пятами месить, 
   Закидывать ногу за ногу, 
Откуда взялася, подумаешь, прыть? 
   Глядеть индо страшно, ей–богу! 
  
Бояре в испуге ползут окарачь, 
   Царица присела аж на пол, 
Пищат–ин царевны, а царь себе вскачь 
   Знай чешет ногами обапол. 
  
То, выпятя грудь, на придворных он 
     прет, 
   То, скорчившись, пятится боком, 
Ломает коленца и взад и вперед. 
   Валяет загребом и скоком; 
  
И всё веселей и привольней ему, 
   Коленца выходят всё круче — 
Темнее становится всё в терему, 
   Над морем сбираются тучи... 
  
Но шибче играет Садко, осерча, 
   Сжав зубы и брови нахмуря, 
Он злится, он дергает струны сплеча — 
   Вверху подымается буря... 
  
Вот дальними грянул раскатами гром, 
   Сверкнуло в пучинном просторе, 
И огненным светом зардела кругом 
   Глубокая празелень моря. 
  
Вот крики послышались там высоко: 
   То гибнут пловцы с кораблями... 
Отчаянней бьет пятернями Садко, 
   Царь бешеней месит ногами; 
  
Вприсядку понес его черт ходуном, 
   Он фыркает, пышет и дует, 
Гремит плясовая, колеблется дом, 
   И море ревет и бушует... 
  
И вот пузыри от подстепья пошли, 
   Садко уже видит сквозь стены: 
Разбитые ко дну летят корабли, 
   Крутяся средь ила и пены; 
  
Он видит: моряк не один потонул, 
   В нем сердце исполнилось жали, 
Он сильною хваткой за струны рванул — 
   И, лопнув, они завизжали. 
  
Споткнувшись, на месте стал царь 
     водяной, 
   Ногою подъятой болтая: 
«Никак, подшутил ты, Садко, надо мной? 
   Противна мне шутка такая! 
  
Не в пору, невело, ты струны порвал, 
   Как раз когда я расплясался! 
Такого колена никто не видал, 
   Какое я дать собирался! 
  
Зачем здоровее ты струн не припас? 
   Как буду теперь без музыки? 
Аль ты, неумытый, плясать в сухопляс 
   Велишь мне, царю и владыке?» 
  
И плесом чешуйным в потылицу царь 
   Хватил его, ярости полный, 
И вот завертелся Садко как кубарь, 
   И вверх понесли его волны... 
  
Сидит в Новеграде Садко невредим, 
   С ним вящие все уличане; 
На скатерти браной шипит перед ним 
   Вино в венецейском стакане. 
  
Степенный посадник, и тысяцкий тут, 
   И старых посадников двое, 
И с ними кончанские старосты пьют 
   Здоровье Садку круговое. 
  
«Поведай, Садко, уходил ты куда? 
   На чудскую Емь аль на Балты? 
Где бросил свои расшивные суда? 
   И без вести где пропадал ты?» 
  
Поет и на гуслях играет Садко, 
   Поет про царя водяного: 
Как было там жить у него нелегко 
   И как уж он пляшет здорово; 
  
Поет про поход без утайки про свой, 
   Какая чему была чередь,— 
Качают в сомнении все головой, 
   Не могут рассказу поверить. 
  
          Ноябрь 1871 — март 1872


Популярные стихи

Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Отдать тебе любовь?»
Степан Щипачёв
Степан Щипачёв «Любовью дорожить умейте»
Константин Симонов
Константин Симонов «Первая любовь»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Злость»
Константин Симонов
Константин Симонов «Транссибирский экспресс»
Николай Тихонов
Николай Тихонов «Баллада о синем пакете»