Алексей Рафиев

Алексей Рафиев

Четвёртое измерение № 20 (260) от 11 июля 2013 г.

Подборка: Русской речи удел

* * *

 

когда в морщинах пролезает старость,

касаясь осторожно тишины

грядущего, и, словно не осталось

в судьбе свободы и предрешены,

 

как будто наперёд, шаги, как будто

не я иду, а за меня идут –

часы, солдаты, демонстранты, будды,

домкратом духа пелену минут

 

чуть слышно замыкая на свеченье

в циклических явлениях комет –

моя река мне отдаёт теченье

всего, что есть – в мгновение, в момент...

 

Саше Пушкину

 

из золотого века в этот век –

к певцам полуподвального уродства,

где в праздной скуке гибнет человек,

превознося собой своё сиротство.

 

зачем я здесь? к чему меня сюда

забросило – в прибой сопливой дрёмы,

где нет ни чести, ни её следа,

а молнии не предвещают грома?

 

здесь всё нарушено, испорчено – одна

на человечество всеобщая разруха...

лишь рифмы улыбаются со дна

моей души, нашёптывая в ухо:

 

ты скоро станешь, как один из них,

ты тенью будешь плыть меж оболочек,

дописывая свой предельный стих

среди набухших оттепелью почек,

 

но не весна идёт к тебе, а смерть

проталинами смотрит из-под снега,

и ты не сможешь никогда посметь

увидеть даже образ человека...

 

Но я встаю – в который раз уже –

и, чётко понимая, что нет прока,

я всё равно ищу в своей душе

себя, тебя: не Бога – так пророка!

 

О праведном Лоте

 

Или смысл в том, чтобы всё свернуть – и уйти?

Если смысла нет даже в этом, то – что тогда?

Ты лети, душа моя, белым крылом лети –

голубиным, лёгким крылом сквозь мои года,

 

через сумерки прошлого и череду сует.

Обернусь ли когда? – Ни к чему это, ни к чему.

Вон – Содом с Гоморрой – были, и больше нет.

Плачет Лот, и жарко – аж пот течёт по челу.

 

Плачет Лот по жене, застывшей теперь столпом

посреди дороги из страшного небытия.

Слёзы падают в пепел. Он бился б о камни лбом…

Поначалу и бился, но толку нет от битья.

 

Пот смешался с пеплом. Черна, как лицо, душа,

и такая тяжесть на сердце, такая мгла…

Лот глядит на дочку, которая не дыша

шепчет: – Мамочка, мама, как же ты не смогла? –

 

А вторая дочь, как могила, как смерть, как стон,

распласталась крестом по покрытой гарью земле.

Смотрит Лот и будто бы видит кошмарный сон –

словно жизнь он свою хоронит в этой золе.

 

– Боже, Боже мой… – Задыхается Лот. Губа

задрожала, брызнула в ночь слюна.

Липкий пот течёт по лицу с ледяного лба,

за редеющим пеплом угадывается луна.

 

За веками памяти, за чередой эпох

Лот зовёт на помощь, не слыша совсем уже

ни себя, ни Бога – но отвечает Бог –

и становится легче Лоту, и на душе

 

у него не так обречённо, не так темно.

Что-то будет ещё – за этим ужасом тьмы.

Не смотри назад, мой Лот, покидая дно.

Не верти башкой: уходя – уходи из тюрьмы.

 

* * *

 

римское? – всё под ногами! – монеты

с профилями и рисунками...

где-то там право, парламент – где ты?

в памяти бьётся сутками,

 

даже неделями, месяцами –

воплями колизея.

Пётр распинается – вы ведь сами,

дрожащие тени музея,

 

видели всё это и визжали

львятами на погосте,

кутаясь в декоративные шали –

так, что стучали кости,

 

когда зверьё вырывало младенцев

у обморочных матерей.

и никуда вам теперь не деться

от ваших диких зверей.

 

* * *

 

когда человечество выйдет из двух затмений,

и похоронен будет Ульянов-Ленин,

и растворится память от революций,

в материальном править будет Конфуций –

чайная церемония, а не жизнь –

и бессилен отныне любой фашизм.

 

иерархичность земного пространства мира –

от Средиземного моря и до Таймыра,

от Аляски по Сербию и чуть дальше,

а вдоль периметра преисподние стражи

так берегут, что до ужаса содрогнётся

лунная девочка, вышедшая из солнца.

 

рухнут оковы – осознавая это,

я устремляюсь за ужас быстрее света.

встанут границы – бесы отвалят сами –

это не их территория под Небесами.

памятник Марксу переплавлен в руду,

и счастливые дети в каждом роду...

 

* * *

 

и над зданием обезглавленного суда

высится то ли тень, то ли из облака что-то,

кто-то торчит, выглядывает – оттуда сюда,

не замечая стен, заборов, решёток.

 

из-за облака знают лучше – там выше, видней –

куда идти и вообще, куда деваться

на исходе последних дней

существующих резерваций.

 

что-то, думаю и надеюсь, останется,

а что-то уничтожено будет полностью.

мир этот крайней жестокостью славится –

нечеловеческой, в общем-то, подлостью.

 

Крест

 

я привык к этой боли, как привыкают к зиме.

наблюдая за поступью Искариота,

надоело мне взгляд пригвождать к земле –

словно это меня предал кто-то,

 

и не хочется, как же не хочется ворошить

всё, что было до смерти – всё, что тогда случилось.

умереть ради жизни – чтобы воскреснуть, ожить –

чтобы время нелепое остановилось.

 

так и сталось! а это ли? кто ж его знает теперь –

за потрёпанными веками вранья и спеси?

остаётся поверить, а хочешь – вовсе не верь,

а захочется если, то и рассмейся

 

над слезами любимого ученика,

над бесчувственным силуэтом промёрзшей Мамы.

и неважно, что днём вчерашним стекли века

и сердца омертвевшие вычурны и упрямы –

 

всё пройдёт, всё прошло, боль утихла, понять бы лишь

из беспамятства вырывающуюся стоном

Магдалины истину: – Ты не умрёшь, Малыш!

Ты воскреснешь вне времени, над Законом... –

 

и висеть, как тряпка, капая кровью в песок,

отверзая гробы, разрывая завесу Храма,

чтоб подумать с Креста в последний самый разок:

– Потерпи, я вернусь к Тебе, милая моя Мама...

 

Пробуждение Одина

 

вихрями смою, ужасом закружу,

выжгу ветрами всех четырёх сторон

тех, кто с оружием к моему рубежу

выйдут, осмелясь, чтобы занять мой трон!

 

всё, что моё – упаси это, мой Господь,

тронуть кому-то – отныне и на века.

я потихонечку вылезаю из-под

сна – меня крепко держит Твоя рука.

 

аж из Голгофы – деревом на горе –

я поднимаюсь вместе с Богом богов...

будет размолот костью в чёрной дыре

каждый из нераскаявшихся врагов.

 

Слово – и точка! гимны и плачи – вздор.

образы Слова – русской речи удел!

я поднимаюсь – в руках моих Локки и Тор –

я возвращаюсь к душам в темницах тел.

 

вместе со мной шеренги – моя семья –

здесь и сейчас – на просторах моей Руси.

не подходите, карлики – это я! –

князь, восстающий ангелом из грязи...

 

Отцу Венедикту

 

да и попробуй тут сказать хоть что-нибудь,

или не пробуй, не пытаясь даже

глазами сердца неприметно по Небу

увидеть всё, что есть от века – наше.

 

мы – дети на земле, и Слово Отчее,

нам Сыном данное в сиянье Севера,

и всё, что будь помянуто не к ночи и

упразднено пришествием спасения –

 

пусть славится отныне, чтоб видения

подвластны были образам подобия,

и Дух Святой – лишь вглядываюсь в тени я –

в глаза по-детски смотрит исподлобья.

 

* * *

 

сердце в шрамах, душа чуть дышит,

боль такая – хоть волком вой...

всё равно никто не услышит.

мёртвый ты или ты живой –

 

безразлично жене как будто,

и друзья, словно в сговоре все...

так рождается в мире будда,

и на чёртовом колесе

 

его кружит над тусклым светом,

как безвольного мотылька,

пока он не сольётся с ветром

и не станет собой пока.

 

молитва Богу богов

 

огороди меня ангелами Твоими.

я, как ребенок, выброшен в этот мир.

дай на чело и на руку мне имя –

новое имя руны Ир.

 

ангелы дышат, душа моя с ними

царствует, а потом

я получаю новое имя

руны Дом.

 

солнце во лбу, Млечный путь через темя,

галактик замерших строй.

я остаюсь, как и прежде, с теми,

кто слился с земной корой.

 

река моя обтекает космос,

не ведая берегов.

мой Бог подарил мне вселенский компас,

воскреснув Богом богов.

 

молитва Богу богов и святой Руси

 

и что же будет дальше, Боже мой?

где дом мой и куда это – домой?

и как это, когда своя постель?

прошу Тебя, следи, чтобы метель

меня не закружила, Боже мой.

возьми меня назад, к Тебе, домой.

 

когда б я знал, что это будет так

в моих весьма умеренных летах,

то мог и передумать посещать

галактик сонмы, лёгших под печать –

ведь ни к чему мне вся эта возня.

 

входите, благоверные князья! –

оберегите дом мой и меня

от бледного зловонного огня

страстей, въедающихся в плоть и кость…

 

…мир лёг к ногам. я в нём желанный гость!