Алексей Прасолов

Алексей Прасолов

Вольтеровское кресло № 35 (239) от 11 декабря 2012 г.

Подборка: И вспышка образа – в упор

* * *

 

Тревожит вновь на перепутье

Полёт взыскательных минут.

Идут часы – и по минуте

Нам вечность ёмкую дают.

 

Во мне, с годами не свободном,

Всё круче напряжённый ритм.

И только вижу мимолётно:

Река течёт, заря горит.

 

Берёзы яркие теснятся,

По свету листья разметав

И травы никнут – им не снятся

Былые поколенья трав.

 

Там древние свои законы,

И в безучастности земли

Граничит ритм наш беспокойный

С покоем тех, что уж прошли.

 

Земля моя, я весь – отсюда,

И будет час – приду сюда,

Когда зрачки мои остудит

Осенним отблеском звезда.

 

И думаю светло и вольно,

Что я не твой, а ты – моя

От гулких мачт высоковольтных

До неуютного жнивья.

 

И душу я несу сквозь годы,

В плену взыскательных минут

Не принимая той свободы,

Что безучастностью зовут.           

 

1963

 

* * *

 

В бессилье не сутуля плеч,

Я принял жизнь. Я был доверчив.

И сердце не умел беречь

От хваткой боли человечьей.

Теперь я опытней. Но пусть

Мне опыт мой не будет в тягость:

Когда от боли берегусь,

Я каждый раз теряю радость.

 

1963

 

* * *

                 

Весна – от колеи шершавой

До льдинки утренней – моя.

Упрямо в мир выходят травы

Из тёмного небытия.

И страшно молод и доверчив,

Как сердце маленькое – лист,

И стынет он по-человечьи,

Побегом вынесенный ввысь.

 

И в нас какое-то подобье:

Мы прорастаем только раз,

Чтоб мир застать в его недобрый

Иль напоённый солнцем час.

Нам выпало и то, и это,

И хоть завидуем другим,

Но, принимая зрелость лета,

Мы жизнь за всё благодарим.

Мы знаем, как она боролась

У самой гибельной стены, –

И веком нежность и суровость

В нас нераздельно сведены.

И в постоянном непокое

Тебе понятны неспроста

И трав стремленье штыковое,

И кротость детская листа.

 

1963

 

* * *

                      

Когда бы всё, чего хочу я,

И мне давалось, как другим,

Тревогу тёмную, ночную

Не звал бы именем твоим.

И самолёт, раздвинув звёзды,

Прошёл бы где-то в стороне,

И холодком огромный воздух

Не отозвался бы во мне.

От напряженья глаз не щуря,

Не знал бы я, что пронеслось

Мгновенье встречи – чёрной бурей

Покорных под рукой волос.

 

Глаза томительно-сухие

Мне б не открыли в той судьбе,

Какие жгучие стихии

Таишь ты сдержанно в себе.

Всё незнакомо, как вначале:

Открой, вглядись и разреши!..

За неизведанностью дали –

Вся неизведанность души.

И подчиняться не умея

Тому, что отрезвляет нас,

И слепну в медленном огне я,

И прозреваю каждый час.

 

1963

 

* * *

                      

В редакции скрипели перья,

Набрасывая дня черты.

Неслышно отворились двери,

И, юная, вступила ты.

 

Хрипела трубка, билась мелко

На неисписанной стопе.

Как намагниченные стрелки,

Свели мы взгляды на тебе.

 

И, пропуская что-то мимо,

Ты, чистая, как горный снег,

Сквозь голубую тину дыма

Взглянула медленно – на всех.

 

Поэт, оценивая строго

Тебя от ног и до бровей,

Вздохнул, не отыскав порока

В томящей красоте твоей.

 

Испортив снимок чёрной тушью,

Художник вспомнил о былом.

И тесно, мерзостно и душно

Обоим стало за столом.

 

А ты – не схваченная кистью,

Не замурованная в стих,

От будничных чернильных истин

Звала в свои просторы их.

 

Куда? Зачем? Не всё равно ли?

Лишь подойди и рядом встань

И между радостью и болью

Сожги придуманную грань!

 

О чём-то суетно тревожась,

Редактор выискал исход

И, выдав тоном нрав и должность,

Спросил: «Стихи или развод?..»

 

Чуть удивилась и сказала,

Что ты ошиблась этажом.

И стройно вышла. Шарфик алый

Взмахнул в пространстве за плечом.

 

1963

 

* * *

      

Ты в поисках особенных мгновений

Исколесил дорогу не одну,

По вспышкам преходящих впечатлений

Определяя время и страну.

 

И в каждой вспышке чудилось открытье,

Душа брала заряд на много лет.

Но дни прошли – и улеглись событья

В ней, как в подшивке выцветших газет.

 

Ей нужно чудо, чтоб завидно вспыхнуть.

Но, это чудо в людях не открыв,

Ты выдаёшь испытанною рифмой

Свой мастерски наигранный порыв.

 

Блюдя приличье, слушают не веря,

Зевком снижают с мнимой высоты,

И все невозвратимые потери

На сложную эпоху свалишь ты.

 

Не утешайся логикою гибкой.

Эпоха жарко дышит у дверей,

Как роженица – с трудною улыбкой,–

Насмешкой над обидою твоей.

 

1963

 

* * *

                         

Гляжу в ночи на то, что прожил.

Была весна. И был разлив.

С годами сердце стало строже,

Себя ревниво сохранив.

 

И, верное своей природе,

Оно не чуждо дню весны,

Но в нём теперь не половодье,

А просветлённость глубины.

 

1963

 

* * *

            

Коснись ладонью грани горной –

Здесь камень гордо воплотил

Земли глубинный, непокорный

Избыток вытесненных сил.

 

И не ищи ты бесполезно

У гор спокойные черты:

В трагическом изломе – бездна,

Восторг неистовый – хребты.

 

Здесь нет случайностей нелепых:

С тобою выйдя на откос,

Увижу грандиозный слепок

Того, что в нас не улеглось.

 

1963

 

* * *

    

Здесь – в русском дождике осеннем

Просёлки, рощи, города.

А там – пронзительным прозреньем

Явилась в линзах сверхзвезда.

 

И в вышине, где тьма пустая

Уже раздвинута рукой,

Она внезапно вырастает

Над всею жизнью мировой.

 

И я взлечу, но и на стыке

Людских страстей и тишины

Охватит спор разноязыкий

Кругами радиоволны.

 

Что в споре? Истины приметы?

Столетья временный недуг?

Иль вечное, как ход планеты,

Движенье, замкнутое в круг?

 

В разладе тягостном и давнем

Скрестились руки на руле…

Душа, прозрей же в мирозданье,

Чтоб не ослепнуть на земле.

 

1964

 

* * *

                         

Всё, что было со мной, – на земле.

Но остался, как верный залог,

На широком, спокойном крыле

Отпечаток морозных сапог.

 

Кто ступал по твоим плоскостям,

Их надёжность сурово храня,

Перед тем, как отдать небесам

Заодно и тебя и меня?

 

Он затерян внизу навсегда,

Только я, незнакомый ему,

Эту вещую близость следа

К облакам и светилам – пойму.

 

Нам суждён проницательный свет,

Чтоб таили его, не губя,

Чтобы в скромности малых примет

Мы умели провидеть себя.

 

1964

 

* * *

 

О лето, в мареве просёлка

Какая сила ходит тут!

Как настороженно и колко

Колосья в грудь меня клюют.

 

Среди людской горячей нивы

Затерян колосом и я,

И сердце полнится наливом –

Целебным соком бытия.

 

И где расти нам – не поспоришь:

Кому – зола, кому – песок.

Хранит разымчивость и горечь

Незамутнённый терпкий сок.

 

И как я жил? И как я думал?

Войди неяркою на миг –

И ты поймёшь в разгуле шума

Шершавый шорох слов моих.

 

1964

 

* * *

   

Звезда обнажилась в просторе,

О дай к тебе верно прокрасться!

Не страшно споткнуться о горе –

Боюсь наступить я на счастье.

 

Глаза мои слепнут от света,

Глаза мои слепнут от мрака,

А счастье, притихшее где-то,

Стесняется слова и знака.

 

Клонясь головою повинной,

Я беды делю на две части,

И горькая их половина –

Незряче измятое счастье.

 

1964

 

* * *

             

Схватил мороз рисунок пены,

Река легла к моим ногам –

Оледенелое стремленье,

Прикованное к берегам.

 

Не зря мгновения просил я,

Чтобы, проняв меня насквозь,

Оно над зимнею Россией

Широким звоном пронеслось.

 

Чтоб неуёмный ветер дунул,

И, льдами выстелив разбег,

Отозвалась бы многострунно

Система спаянная рек.

 

Звени, звени! Я буду слушать –

И звуки вскинутся ко мне,

Как рыб серебряные души

Со дна к прорубленной луне.

 

1964

 

* * *

    

Всё гуще жизнь в душе теснится,

Вы здесь – и люди, и дела.

Вас прихотливою границей

Моя рука не обвела.

 

Ищу безадресную радость,

Не изменяя вам ни в чём,

А вы входите – и врывайтесь,

Но под моим прямым лучом.

 

Томясь потерями своими,

Хочу обманчивое смыть,

Чтобы единственное имя

Смогло на каждом проступить.

 

И, подчиняясь жажде острой,

В потоке судеб, дней, ночей

Спешу я сам на перекрёсток

Людских угаданных лучей.                          

 

1964

 

Поэзия

 

Иду – в невольном замиранье,

А ты ведёшь, ведёшь туда,

Где люди даль не измеряли

И не измерят никогда.

 

Где зримо – и неощутимо,

Где жжёт – и не сжигает сил,

Где, ясные, проходят мимо

Скопленья дум, проблем, светил.

 

Вбирая добрую свободу,

Забыл я тяжесть той цены,

Которой к солнечному входу

С тобою мы вознесены.

 

Но, вспомнив дом, по-свойски строго

Веду тебя в обратный путь.

Переоденься у порога

И вровень с днём моим побудь.

 

Он мирный, грозный, нежный, грубый

Он труден другу и врагу.

Мне пот очерчивает губы,

Но, утверждаясь, я – смогу.

 

Ты учишь верить. Ты не идол,

Но заставляешь сколько раз

Подняться так, чтоб свет я видел,

Как, может, видят в смертный час.

 

Тебе не стану петь я гимны,

Но, неотступная, всерьёз

Ты о несбыточном шепчи мне,

Чтоб на земле моё сбылось.

 

1964

 

* * *

    

Когда прицельный полыхнул фугас

Казалось, в этом взрывчатом огне

Копился света яростный запас,

Который в жизни причитался мне.

 

Но мерой, непосильною для глаз,

Его плеснули весь в единый миг,

И то, что видел я в последний раз,

Горит в глазницах пепельных моих.

 

Теперь, когда иду среди людей,

Подняв лицо, открытое лучу,

То во вселенной выжженной моей

Утраченное солнце я ищу.

 

По-своему печален я и рад,

И с теми, чьи пресыщены глаза,

Моя улыбка часто невпопад,

Некстати непонятная слеза.

 

Я трогаю руками этот мир –

Холодной гранью, линией живой

Так нестерпимо памятен и мил,

Он весь как будто вновь изваян мной.

 

Растёт, теснится, и вокруг меня

Иные ритмы, ясные уму,

И словно эту бесконечность дня

Я отдал вам, себе оставив тьму.

 

И знать хочу у праведной черты,

Где равновесье держит бытие,

Что я средь вас – лишь памятник беды,

А не предвестник сумрачный её.

 

1965

 

* * *

                      

Мирозданье сжато берегами,

И в него, темна и тяжела,

Погружаясь чуткими ногами,

Лошадь одинокая вошла.

 

Перед нею двигались светила,

Колыхалось озеро без дна,

И над картой неба наклонила

Многодумно голову она.

 

Что ей, старой, виделось, казалось?

Не было покоя средь светил:

То луны, то звёздочки касаясь,

Огонёк зелёный там скользил.

 

Небеса разламывало рёвом,

И ждала – когда же перерыв,

В напряженье кратком и суровом,

Как антенны, уши навострив.

 

И не мог я видеть равнодушно

Дрожь спины и вытертых боков,

На которых вынесла послушно

Тяжесть человеческих веков.

 

1965

 

* * *

                   

Я хочу, чтобы ты увидала:

За горой, вдалеке, на краю

Солнце сплющилось, как от удара

О вечернюю землю мою.

 

И как будто не в силах проститься,

Будто солнцу возврата уж нет,

Надо мной безымянная птица

Ловить крыльями тающий свет.

 

Отзвенит – и в траву на излёте,

Там, где гнёзда от давних копыт.

Сердца птичьего в тонкой дремоте

День, пропетый насквозь, не томит.

 

И роднит нас одна ненасытность –

Та двойная знакомая страсть,

Что отчаянно кинет в зенит нас

И вернёт – чтоб к травинкам припасть.

 

1965

 

* * *

                       

Вокзал с огнями неминуем.

Прощальный час – над головой.

Дай трижды накрест поцелуем

Схватить последний шёпот твой.

 

И, запрокинутая резко,

Увидишь падающий мост

И на фарфоровых подвесках –

Летящий провод среди звёзд.

 

А чтоб минута стала легче,

Когда тебе уже невмочь,

Я, наклоняясь, приму на плечи

Всю перекошенную ночь.

 

1966

 

* * *

 

Р.А.

 

Отдамся я моей беде,

Всему, что слишком кратко встретил,

И, отражённую в воде,

Тебя слепой расплещет ветер.

 

И, солнце с холодом смешав,

Волна запросится в ладони,

И пробежит по камышам

Мгновенье шумно-молодое.

 

Тогда услышу у воды,

Как весь насквозь просвистан невод,

И навсегда твои следы

На берегу окаменеют.

 

Пройдя певучею тропой,

Заполнит память их, как чаши,

Чтобы продлился праздник мой

Хотя бы в слове прозвучавшем.

 

1966

 

* * *

 

Шах-и-Зинда,

Самарканд

 

Я тебя молю не о покое.

Ты иным зовёшь меня сюда.

Надо мной бессмертье голубое –

Купола твои, Шах-и-Зинда.

Я пришёл не скорбным и не нищим,

Но в священной каменной пыли

Мы смятенным духом вечно ищем,

Словно там родное погребли.

О искусство, возврати потери,

Обожги узором древних стен,

Чтобы мог я в мире соизмерить,

Что ушло и что дано взамен.

 

1966

 

* * *

         

В рабочем гвалте, за столом,

В ночном ли поезде гремящем

Резонно судят о былом

И сдержанно – о настоящем.

 

И скован этот, скован тот

Одним условием суровым:

Давая мыслям верный ход,

Не выдай их поспешным словом.

 

Свободный от былого, ты

У настоящего во власти.

Пойми ж без лишней суеты,

Что время – три единых части:

 

Воспоминание – одна,

Другая – жизни плоть и вещность.

Отдай же третьей всё сполна,

Ведь третья – будущее – вечность.

 

1966

 

* * *

               

Зачем так долго ты во мне?

Зачем на горьком повороте

Я с тем, что будет, наравне,

Но с тем, что было, не в расчёте?

 

Огонь высокий канул в темь,

В полёте превратившись в камень,

И этот миг мне страшен тем,

Что он безлик и безымянен,

 

Что многозвучный трепет звёзд

Земли бестрепетной не будит,

И ночь – как разведённый мост

Меж днём былым и тем, что будет.

 

1967

 

* * *

     

Нетерпеливый трепет звёзд

Земли бестрепетной не будит.

А ночь – как разведённый мост

Меж днём былым и тем, что будет.

 

И вся громада пустоты,

Что давит на плечи отвесно,

Нам говорит, что я и ты –

Причастны оба к этой бездне.

 

1967

 

* * *

    

Когда несказанное дышит,

Когда настигнутое жжёт,

Когда тебя никто не слышит

И ничего уже не ждёт, –

 

Не возвещая час прихода,

Надеждой лишней не маня,

Впервые ясная свобода

Раздвинет вдруг пределы дня.

 

И мысль, как горечь, – полной мерой.

И вспышка образа – в упор,

Не оправданье чьей-то веры,

Неверящим – не приговор.

 

На них ли тратить час бесценный?

Ты вне назойливых страстей…

Здесь – искупление измены

Свободе творческой твоей.

 

1967

 

Пушкин

 

Из глубины морозно-белой

Оно возникло как-то вдруг,

Лицо, изваянное смело

И обращённое на юг.

 

И свет задумчивости зрелой

С порывом юным наравне, –

Всё, что сказаться в нём успело,

Звучит – слышен голос мне:

 

– Что значит – время?

Что – пространство?..

Для вдохновенья и труда

Явись однажды и останься

Самим собою навсегда.

 

А мир за это, други, други,

Дарит восторг и боль обид.

Мне море тёплое шумит,

Но сквозь михайловские вьюги.          

 

1968

 

* * *

                       

Мать наклонилась, но век не коснулась,

Этому, видно, ещё не пора.

Сердце, ты в час мой воскресный проснулось –

Нет нам сегодня, нет нам вчера.

 

Есть только свет – упоительно-щедрый,

Есть глубиной источаемый свет,

Незащищено колеблясь без ветра,

Он говорит нам: безветрия нет.

 

Мать, это сходятся в сердце и в доме

Неразделимые прежде и вновь,

Видишь на свет – в темножилой ладони

Чутко и розово движется кровь.

 

Видишь ли даль, где играют, стремятся,

Бьются о стены и бьют через край,

Реют, в извилинах тёмных змеятся

Мысли людские… Дай руку. Прощай.

 

1969

 

* * *

 

Пусть гримаса не станет улыбкой,

Но взлетел твой смычок огневой

Над блокадной оттаявшей скрипкой,

Над ночной многоструйной Невой.

 

О Нева! Ей в гранитной неволе –

Как вину в запасном хрустале:

Ведь его не пригубит в застолье

Та, что там – в пискарёвской земле.

 

Та, что знала: не быть с нами третьей

Ни тогда, ни теперь средь огней,

Та, что знала: не будет бессмертья,

Но бессмертье заплачет о ней.

 

1970

 

* * *

 

Как и жить мне с этой обузой,

А ещё называют Музой.

А. Ахматова

 

Уходи. Я с ней один побуду,

Пусть на людях, но – наедине.

Этот час идёт за мной повсюду,

Он отпущен только ей и мне.

 

Я к её внезапному приходу

Замираю, словно на краю,

Отдаю житейскую свободу

За неволю давнюю мою.

 

Обняла – и шум пошёл на убыль,

И в минуты частых наших встреч,

Чем жесточе я сжимаю губы,

Тем вернее зреющая речь.

 

Эта верность, знаю я, сурова

К тем, кому даётся с ранних дней,

И когда ей требуется слово,

Дай – судьбой рождённое твоей.

 

И опять замрёт звучанье чувства,

И глаза поймут, что ночь светла.

А кругом – торжественно и пусто:

Не дождавшись, ты давно ушла.

 

1970

 

* * *

 

А. Т. Т.

 

Как ветки листьями облепит,

Растают зимние слова,

И всюду слышен клейкий лепет –

Весны безгрешная молва.

 

И сколько раз дано мне встретить

На старых ветках юных их –

Ещё неполных, но согретых,

Всегда холодных, но живых?

 

Меняй же, мир, свои одежды,

Свои летучие цвета,

Но осени меня, как прежде,

Наивной зеленью листа.

 

Под шум и лепет затоскую,

Как станет горько одному,

Уйду – и всю молву людскую –

Какая б ни была – приму.

 

1970

 

* * *

                    

Листа несорванного дрожь,

И забытье травинок тощих,

И надо всем ещё не дождь,

А еле слышный мелкий дождик.

 

Сольются капли на листе,

И вот, почувствовав их тяжесть,

Рождённый там, на высоте,

Он замертво на землю ляжет.

 

Но всё произойдёт не вдруг:

Ещё – от трепета до тленья –

Он совершит прощальный круг

Замедленно – как в удивленье.

 

А дождик с четырёх сторон

Уже облёг и лес и поле

Так мягко, словно хочет он,

Чтоб неизбежное – без боли.

 

1971

 

* * *

        

Я умру на рассвете,

В предназначенный час.

Что ж, одним на планете

Станет меньше средь вас.

 

Не рыдал на могилах,

Не носил к ним цветов,

Только всё же любил их

И придти к ним готов.

 

Я приду на рассвете

Не к могилам – к цветам,

Всё, чем жил я на свете,

Тихо им передам.

 

К лепесткам красногубым,

К листьям, ждущим луча,

К самым нежным и грубым

Наклонюсь я, шепча:

 

«Был всю жизнь в окруженье,

Только не был в плену.

Будьте вы совершенней

Жизни той, что кляну.

 

Может, люди немного

Станут к людям добрей.

Дайте мне на дорогу

Каплю влаги своей.

 

Окруженье всё туже,

Но, душа, не страшись:

Смерть живая – не ужас,

Ужас – мёртвая жизнь».

 

1971