Алексей Остудин

Алексей Остудин

Четвёртое измерение № 17 (293) от 11 июня 2014 г.

Подборка: Травиться будем осенью

Намаз на хлеб

 

Мама, что там у нас на Тибет?

Возникает, дежурный как «здрасьте»,

вымыть руки бесплатный совет,

а в тарелке дымится борщастье.

 

Всё, что пахло укропом с утра

и ботвой помидорной немножко,

ждёт летальный исход – кожура,

угодившая в штопор с картошки.

 

Рибле-крабле, опять – ни рубля:

настоящее тянет резину.

Заготовим корма корабля

и укатимся с палубы в зиму.

 

Окончательно сядем на мель,

открывая невольничий рынок:

Наступает за мартом форель

и сосульки летающих рыбок.

 

А пока, в непролазной ночи,

не болит и живётся, как проще.

Муэдзин с минарета кричит,

словно пробует бриться наощупь.

 

Азбука мороза

 

Яйцо зимы мороз никак не кокнет,

волнуется – опять попал впросак.

Засахарились сотовые окна,

и сумерки сплелись, как доширак.

 

Срезает каблуки по всей дороге

позёмка на ходу. И ты, присев,

кривишь подошвы, чтоб согрелись ноги,

верней, не отвалились насовсем.

 

Трещат деревья, словно в гулком зале

аплодисменты выследили моль.

Захочешь, чтоб тебя козлом назвали –

застрять в дверях автобуса изволь,

 

который отправляется на Углич –

хрипящий юзом порванный баян.

Вот здесь и набубнишь или нагуглишь

рассеянных по свету россиян.

 

Все «молнии» доставлены досрочно.

Останется лелеять свой бурсит

и буквы пересчитывать на почте,

где карандаш на ниточке висит.

 

Похмелион

 

Ни дна ни покрышки горящей

в стакане, ни капли вины.

Сыграешь когда-нибудь в ящик,

заправив рубашку в штаны.

 

Причешут и пропуск привяжут,

где ты не по чину воспет.

Пускай она слипнется даже

от патоки этих конфет.

 

Что может быть слаще рассола!

Зачем, на пороге огня,

дровам в перестрелке весёлой

жалеть, как патроны, меня?

 

Но будто сквозь щели перрона

увидишь, набрав высоту,

страну сигарет электронных,

румяных чертей суету,

 

где празднует Пейсах Варавва,

под ложечку врезался быт,

и цадики, ради забавы,

друг друга сбивают с копыт.

 

В итоге

 

В глазах стрекозы воздух теребят,

прессует солнце корку апельсина.

Нечистой силе верится в тебя,

поэтому где только не носило,

 

чтоб выяснилось в юности тупой –

любой порядок гладит против шерсти.

Любимая, не бойся, я с тобой,

хотя мы никогда не будем вместе.

 

За душу, не ушедшую в печать,

обложит матом облачность литая.

Пришла пора цыплят пересчитать –

но осень так упорно не считает,

 

проводит жёлтым ногтем по уму

и высадит у мусорного бака.

По-русски новый дворник ни му-му,

одна печаль – кастрюля и собака.

 

Мы, словно ртуть, гуляем по кривой –

кому сказать, мол градусник стряхни нам?

Травиться будем осенью – листвой,

что с веток осыпается стрихнином.

 

Над головою птица ореол

за воротник закладывает галсы.

А я архива так и не завёл –

пытался, только ключик потерялся.

 

Пена для бритья

 

Будто на окраине судьбы

фонари из лужи прикурили.

Не давите, голуби би-би,

пешеходов и автомобили.

 

За хороший почерк и стихи,

нам сыграют в небе шуба-дуба.

Лишь скворечник, ветками ольхи

исцарапан, сверзился с ютуба…

 

Из коленной чашечки чайком

отходи от пьянки гоу хоум.

Не даёт без точки в горле ком

исполнять задуманное – хором.

 

Юность, как болонка с поводка,

сорвалась, и потерялись мы с ней.

Выросли усы от молока –

с бородой на этом коромысле…

 

Помахав салфеткой над лицом,

девушка с косой «вот раньше – скажет –

брили с пальцем или с огурцом,

а теперь не спрашивают даже».

 

Вопилка

 

Оглохший, подкрадёшься к ноутбуку:

на крыше, под дождём, который день

танцуют греки пьяные сеппуку

а может быть сиртаки – та же хрень.

 

Прикинешь, как отделаться от штрафа:

повестка в суп, узнаешь, кто ест кто…

А за окном подъёмная жирафа

довязывает блочное пальто.

 

Опять «Билайн» попасть не может в соты –

такой туман сгустился впереди.

Гудят, чтоб не столкнуться, пароходы –

и ты пустой бутылкой погуди.

 

Накурено, висит в кольце атолла

топор, как верный признак, что грядёт

пора, когда неправильные пчёлы

отнимут у людей последний мёд.

 

Новый год

 

На красной башне бой курантов стих.

Шампанское, проваливаясь, жжётся.

Наш оливье не вынесет двоих

в год лошади, что в яблоках от Джобса.

 

Над крышами, как резаный, визжал

китайский фейерверк и таял куце.

И понял Жан, который из волжан,

что в прошлое уже не протолкнуться –

 

ему щебечет с жёрдочки лимон,

палёный спирт разводит футы-нуты,

плечом прижатый к уху телефон

не позволяет выйти на минуту.

 

Всё меньше нужно дырок в ремешке.

Заманчивее девушки с Ютуба.

И голубь мира – поцелуй в снежке,

летит в лицо, разыскивая губы.

 

Ласточка

 

Размяли нотный стан гантели муравьёв.

Противно, словно моль застряла между пальцев.

Козырные тузы трясёт из рукавов

лохматый дирижёр со лбом неандертальца,

 

фрак побежал по швам, а значит дело – швах,

в буфете пива нет и бутербродов крепких...

Вот зрители идут в шафрановых шарфах,

в карманах – карамель, и дождь – в марсельских кепках.

 

Прозреешь ли, когда намылено лицо,

а бритва не скользит – пугают гвалт и склока

кармических ворон, почуявших мясцо,

ресницами крыла захлопывая око.

 

Забравшись на газон, протрёшь сырой травой

ботинки из-под ног и кулаки от драки.

Смотри, уже висят над каждой головой

аккорды облаков и ласточка во фраке.

 

Пугало

 

Не отступят грабли ни на шаг, гусли-робингуды огорода.

Спутником процеживая шлак, их найдут в осадочных породах.

Зубья разогнут, умерят прыть, ржавчину сошкурят на заводе.

Мне же – «Яву» явскую курить и скрипеть костями к непогоде,

 

улыбаться чучелом с гряды дуракам, пока из телогрейки

пуговиц непуганых ряды с корнем рвут скворцы и канарейки.

Тьма грибов – в строительных лесах, в небе – прокламации акаций.

Только ты, со жвачкой в волосах, сохранишь способность удивляться.

 

Как башмак, описанный котом, априори мир вокруг притворен –

феню ля комедии понтов огребли по полной братья Коен.

Дождь проходит лужи по слогам, вот и жизнь сочла меня полезным,

пригласила как-то в свой вигвам – сунулся, но крылья не пролезли.

 

Музыка

 

Пацан со вздувшейся ширинкой тебя до дома провожал

(где слон, как швейная машинка, салфетку к тумбочке прижал).

За то, что хомяка не старше, ему, истёкшему слюной,

пожарь яичницу ромашек на розе вырезки свиной.

 

Хромая от избытка хрома, рок-музыкант тебя не смог –

его реакция знакома: б-р-р, эта дырка между ног!

И с переносицы столичной, уже на кончике почти,

сползали, словно чёрный лифчик, солнцезащитные очки.

 

Судьба отплясывает польку, и ветер свищет, как розга.

Вот увлекает Митич в койку, индеец до костей мозга.

Его напор – гребца с галеры, на случай клинча, впопыхах,

ты принимаешь хи-химеры и целишься коленом в пах.

 

Когда уже тошнит от грима, любить и быть любимой тщась,

вдруг распустил седую гриву тот, кто наяривает джаз,

которому всегда неймётся, приёмист и в бровях кустист –

пусть всеми пальцами крадётся к твоей душе контрабасист.

 

Чемпион

 

В огонь картина маслом подливает,

ворочается копоть, как медведь.

Куда не плюнешь – точка болевая,

покрутишь тыквой – некуда глядеть.

 

Попробуй, передвинь ворота Ада,

свари судью – какой с него навар?

Малюешь фигу кистью винограда,

изюмом – только Фешин и Анвар.

 

Художнику – глаза лечить черникой,

головкой спички чиркать о стекло.

Конечно, западло орлу чирикать,

но все – орлы, пока не припекло.

 

Укатишься с горы гигантским салом,

когда флажки снежком припорошит.

Всего-то дел останется за малым,

но малый отзываться не спешит!

 

Вокруг запахло жареным, а не хер

ловить, сверкая задом из прорех.

Вот «золото» досталось на орехи –

случилось же такое, как на грех.

 

Медсестра

 

И оно превращается в золото,

если «чёрная касса» пуста.

Кислородная маска проколота,

а на старте считают до ста.

 

Метеоры в свободном горении –

космонавты на крыльях погон,

мы любви добиваемся трением,

и проходим сквозь этот огонь.

 

Наши волосы пачкает сепия –

хоть с последнего фото слезай.

В аквапарке медуз милосердия,

ты – моя Марсельеза, в слезах.

 

Разбери злой будильник на винтики,

в телефоне звонок отключи.

Под наркозом зимы и политики

ты – моя электричка в ночи.

 

А пока эти звуки заветные

закатает эпоха в цемент,

не греми, в головах, инструментами –

испугается твой пациент.