Алексей Остудин

Алексей Остудин

Четвёртое измерение № 8 (464) от 11 марта 2019 г.

Подборка: Рванодушие

Ножевая корана

 

Проколот спицами Арахны, прожарен сотней папирос,

хоть ртом дыши – цветёт и пахнет сгоревшим веником мороз,

стволам берёз не до корысти – в меду от заячьей грызни,

тебе, Жан-Жак Руссо-туристо, обнять Снегурочку ‒ ни-ни,

 

льют сумерки с шершавой крыши свой черносливовый крюшон,

ты без фьюражки шышел-мышел, но к маме так и не зашёл,

попробуй различить сквозь вьюгу от фонаря слепую брешь,

слова, где буква π по кругу – сплошные здёжь и стоунхендж,

 

лохматый снег толкает в спину, густой и кислый, как щавель,

несёт пургу для «джавелина», в котором гвоздик джарджавель,

но поворачивают башни дома под скрип кирпичных кож,

сошлись сугробы в рукопашной, и месяц – выбитый, как нож. 

 

Уроним Босха

 

Утончающим гелием эго раздуто

так, что кончик рубашки торчит из ширинки,

незнакомые буквы закона как будто 

перевёрнута лента печатной машинки,

 

остальное твоё демонстрирует живость –

паучком по воде пробегающий литий,

вот и перепития такая сложилась,

невозможно отделаться от перепитий,

 

каждой девице с бантиком верно лет за сто,

говорят, что случается это в природе –

вроде сдулась совсем, но осталась грудастой

на юру во Содоме ли во эврибоди,

 

ты вьюном оплетал ослепительно юных,

словно коршун парил, не какой-то возница,

что, закон тяготения не переплюнув,

так стремился в гудящее небо вонзиться,

 

потому, кто приземестее, тот заметней,

вряд ли чёрное мыло для негров не гоже –

может статься война, или статский советник

подмигнёт с облучка государственных дрожек.

 

Венеция

 

Здесь сваи все свои и собраны в щепоть,

решив перекрестить причалы за упорство,

подробный лай цепей, бряцание щеколд,

мастак попасть плевком в затылок чайки с моста

 

Риальто – по нему катаются, как ртуть,

туристы, перебрав холодного «беллини»,

рискуя незаметно в воду соскользнуть

без всплеска и возни, как не было в помине,

 

на вапоретто – мрак, стоит, попав в силки,

свой в доску пассажир, и так же досконален –

ему послать никак, не вытянув руки,

воздушный поцелуй смазливой гранд каналье,

 

забрался антидот наяде под подол –

не жалко сквозняку, душевному калеке,

использованных им и брошенных гондол,

муранского стекла, журчащего сквозь веки,

 

чем дальше отплывёшь – острее острова,

вот и короткий дождь по лысинам зацокал,

Сан-Марко – птичий двор, где не растет трава,

и не согреть дровам крылатой башни цоколь.

 

Ложная тревога. А. П.

 

О плинтусе не думай свысока –

слежавшуюся пыль не стоит трогать.

Взялась очистить дольку чеснока,

но кожура заехала под ноготь.

 

Приклеится винительный падеж –

моргай хоть в морге честными глазами,

поскольку погоришь не за коттедж,

а за госдачу ложных показаний.

 

Пример бюджетной радости возьми,

как держатся пельмени друг за друга –

живут без утомительной возни

в кавказском кипятке хинкалиюга.

 

Покажет грудь январская заря –

её сосок, как пипка на берете.

В окаменевшем пиве янтаря

нет ничего хорошего – забейте.

 

Пока, напившись сумерек, спим мы,

в давильне сна найдёшь меня по стрелам 

торчащим на присосках – из спины,

из сердца, нарисованного мелом.

 

Наше поколено

 

Мокрый снег опять, наводит грусть

свой прицел оптический в Измайлово,

ну а вам, расфрендженые, пусть

дышится е-мейлово и смайлово.

 

Молодость горой сползает с плеч,

тянут на покой похмелье, годы ли –

только я надеюсь буду веч 

ножевой, как изваянье Гоголя.

 

Прежний пыл не снять со стеллажа –

мишура заела карнавальная,

режешь правду-матку без ножа,

а она визжит, как ненормальная.

 

Всё, что украшало твой досуг,

поросло ромашками забвения,

тупо под собою рубишь сук,

а они смеются тем не менее.

 

Пионерская зорька

 

Следы футбольной ярости травы –

царапины и зелень на коленках,

зажмурившись, выстраиваем стенку,

но мяч проходит выше головы.

 

Люцерну в поле ветер навертел,

смолистый пар глаза щекочет трошки,

под кирпичом жуки, сороконожки,

ну а кирпич куда-то улетел.

 

От жала не уйти в гримёрке пчёл,

чьи лапки пудрят пестики акаций,

на реку бы, по-быстрому, смотаться –

в шипящую волну, как утлый чёлн,

 

здесь каждый в улье глупая пчела,

страдает в тихий час на раскладушке,

пора бы угостить дождём лягушку,

что в тумбочке скучает со вчера,

 

все – пионерской юности «сачки»,

хотелось бы и мне сегодня, братцы,

перед «штрафным» привычно снять очки,

чтоб ничего на свете не бояться.

 

Рванодушие

 

Акведука когда наблюдаю дугу я,

зарождается в Риме фальшивое папство –

Вытекан из одной, затекана в другую,

конденсат на щеках, словно мятная паста,

 

католический спирт разведите пожиже,

как врагов на геройских слонах, подытожьте,

нагибал Ганнибал, а не то, что в Париже

акварелью прохожих обрызгал худождик.

 

Под копытом Европа ложится на пузо,

вышивая смычками штаны Пифагора,

в балалайке болтается гипотенуза,

ей, как сейфу, по кайфу страдать от запора.

 

Словно печень, закат развалился полого,

сквозь узорные стёкла из ацетилена

собирался и я дозвониться до Бога,

но заслушался Вагнером в этой пельменной. 

 

Хана

 

Сегодня начинается на Ка:

то каплет, то колеблет, то колышет,

ощупывают небо облака 

и больно спотыкаются о крыши,

 

напрягся лётчик сбитый, но живой –

как долго рассекают мимо кассы

затянутый в скрипящее конвой,

и в гриндерсах лихие пидарасы,

 

земля одна – то мор, то недород –

кому нужна такая этих кроме – 

но ссорятся соседи каждый год,

как голуби купаясь в лужах крови,

 

природу проверяя на испуг,

ползёт предгрозовая даль гнедая,

не дремлется в саду, когда из рук

по яйцам Достоевский выпадает,

 

по вымытому где ни наследи,

опять всему хана, и всё насмарку

одна надежда, счастье впереди –

смотри туда, как на электросварку.

 

Хронос

 

Дышит гладиолус ноздреватый –

как он с клумбы мне ни намекал,

я опять не высказался матом,

чтобы не подумали «нахал»,

 

только, про себя впадая в ересь

от Фетяски в сумерках цикад,

сетовал – шумеры расшумелись,

им бы цыц на цыпочках цыган,

 

у меня в карманах два кастета –

вечная любовь и мерзлота,

над отчизной кружит не комета –

мимо денег водка разлита,

 

запасайся музыкой с винила,

что уродов делает людьми,

чтобы от частушек не тошнило,

как от Камасутры без любви,

 

поздно удивляться: ну и рожа

управляет новым косяком,

молодым везде у нас дороже,

Млечный путь – по ссылке босиком, 

 

только там воистину возмездье,

хайп и возвращение на Русь,

капилляры глаз моих – созвездья,

а зрачки – никак не разберусь.

 

Арфа

 

Звучи, о арфа, ты всё о Казани мне!

Г.Р. Державин

 

Обрывки ночи лягут пусть с тобой, пленительная, рядом, 

а я сюда ещё вернусь неразорвавшимся снарядом.

О, мы почувствуем тогда, как подо льдом, глотая звёзды,

с луной вальсирует вода – пока на сгибах не замёрзла,

 

её мальков густую рать, пасти налажены лишь ивы –

бить воинов, чтоб не видать вокруг биткоинов фальшивых.

Соавтор скандинавских рун, добытых из каменоломни,

remember, fire, numberroom отечества и дым запомни –

 

тщась изоленту отогреть, течёшь сквозь лёгкий аллюминий,

впадая в яростную медь, и ветер превращая в иней.

Что не поётся по слогам, рвёт непослушных губ оковы

и превращает в балаган словарь, как пробка, бестолковый.

 

Пускай на волю русский пух летит из водочной бутылки,

зайдёшь в кино – трах-тибедух, подашься в суд – одни обмылки.

Тебе же, свет моих очей, всегда для счастья не хватало

огнеупорных скрипачей на шоу молодых танталов.

 

Катрены маслом

 

Спасаясь от сорочьей голытьбы,

мычат стада, вытаптывая ёлки –

такая вот воронья и судьбы,

не разобрать чужой души по тёлке,

 

полёты в космос, залпы конопли

насущный хлеб, что в сухомять умяли,

два проводка – попробуй коротни,

и вылупится приз с шестью нулями,

 

а выпадет волшебный завиток,

навешанных собак гулять пора нам –

вдруг чья-то сука треснет между ног,

но кобели залижут эту рану,

 

последний из России сквернослов

уехал затовариваться в Лондон –

рабы на имплантации зубов

подорожали, но с каким апломбом,

 

и только ты, строжайший эконом,

свою страну отпаиваешь квасом –

ужесть утра, но темень за окном

трясётся, словно стрелка у компаса.

 

Проза жизни

 

В чистом поле не вера, а Верка

безнадежная, а родила,

прикорнула в конвульсиях ветра,

по любви – вот такие дела,

 

и – до вечера снова на выпас

подрастающих папье-маше:

кто родился в рубашке на выпуск,

кто в гнилой телогрейке уже,

 

то сажает вредителей Сталин

то трясёт кукурузой Хрущёв.

Гоголь помер, а страхи остались,

только мы не боимся ещё,

 

мы живых уголков детсадисты

физкультурники уличных драк,

и на милость врагу не сдадимся,

потому что не знаем, что как.