Алексей Остудин

Алексей Остудин

Четвёртое измерение № 18 (18) от 27 октября 2006 г.

Подборка: Месяц имбирь,
или Болдино в огне

Мобильные связи

 

Скобой подбородка и мочкою уха сладка,

исландская сельдь крутобокая…

Какая собака спустила тебя с поводка

моя длинноNokia?

По небу полуночи медлит лететь Азраил,

эфира нанюхавшись досыта.

Последнюю «двушку» я в душу тебе заронил -

открой точку доступа!

Полярная нерпа, лоснящейся шкурой кропай

огни городов сортировочных.

Попкорном созвездий усыпана эта тропа –

проснулась, Дюймовочка?

Казанской подземке туннели нарыли кроты.

«Болгаркой» кастрирован Рюрик…

Доступно ли русской платформе татарской плиты

устройство кастрюли?

Хворает, упившись, великий монгольский хурал,

сухого вина, как статистики…

Там Рерих, в нирване, не Нюру ли джавахарлал

на пальмовом листике?

 

Отечества и дым...

 

Всё дорого рассудку моему

на проволочках, в медном купоросе:

мычит Герасим, булькает Му-Му,

Иван-дурак от армии не косит.

Тот за испуг получит пару штук.

А этот, разминая папироску,

сверкнёт огнивом у горы Машук,

шепнув: спокойно, Маша, я – Дубровский.

Отправлен в ночь дурацким пузырём

окрестный мир с намыленной ладони.

Уснул Шарон, Шопеном озарён,

рассорился с друзьями Берлускони.

Забытый Богом наш атомоход

щекочет корешки тунцовых грядок!

Спит капитан, по горло вмёрзший в лёд,

"салаги" спят в отсеках, как снаряды.

В де Голи метит перекати голь,

стучит судьба в окно берцовой костью.

Нам рукоплещет взмыленная моль,

взлетев на тряский капитанский мостик.

Другой солист с нестриженных бровей

сойдёт в народ наладить козье дело,

попкорный новой участи свей…

ну, и тебе, правитель децибелый!

 

Монолог монгола

 

Одна лошадиная, в пене,

отвалится с хрустом в колене.

Над степью небесная манна

натянута шкурой барана.

Бери на арапа Марокко,

грузить апельсины – морока!

Из вены бумагу маракай,

вселенную вытоптав дракой.

Подумай, стирая одежду -

какая заразница между

Щелкунчиком или Жувагой

с губой над промокшей бумагой?

Символику времени она

отыщешь в протонах картона,

сплавляясь, в протоке, на выдрах

к светящейся надписи: «Выдох».

 

Ветер

 

Андрею Полякову

 

Последний призрак чёрной сотни

сухой рукой ракиты мятной

червонный крест на горизонте

натягивает в масть закату.

Сырым бельём повязан ветер,

он, догоняя день вчерашний,

незыблемой верёвки вертел

прогнул, в смирительной рубашке.

Черёмухи, бесами мучим,

разбрызгивая злую пену,

за песенкой Бессамемучо

как Копердфильд уходит в стену!

Так ламы прячутся, с Тибета,

сквозь горы, в трудную минуту,

просачиваются. А тебе-то

шукать всю жизнь "Червону руту"....

 

Азарт

 

Оперируй соусом Табаску

нежный, как беременный скелет,

не буди горячую собаку,

с лапами из мокрых сигарет!

Не поранься иглами пийота,

даже принимая «Докси-хем»…

Твой, до боли: с птичьего полёта,

город детства – свалка микросхем.

Наступи, эпоха возраженья

на мозоль портянки на денёк…

Пусть, посажен в камеру слеженья,

Родионов ухом не ведёт.

Здешние Рахметовы, наверно,

втихаря, за пазухой страны,

отсвет принимают внутривенно

так и непогашенной луны…

Пульса нитевидного стаккато,

до-ре-ми – доколе, да вино!

Выиграешь к вечеру заката

жареную рыбу в домино…

 

Поцелуй

 

Губы, словно подошвы улиток,

оставляют соринки и клей,

повторяя чеширской улыбкой

поцелуй на холодном стекле...

 

Собираем тянь-шань на Жень-Шене

пионерские песни поём.

Дробовик, поражённый мишенью,

на плече отдыхает моём,

 

переломленный через колено

он, не промах, теперь – не мастак...

Афродита выходит из пены

чтоб заняться бельём на мостках.

 

Бабу-out в тени бабу-in-а

разыграл на жалейке гамбит...

Видишь, облако, как балерина

на фарфоровой ножке стоит...

 

Накомарник сырой расплетая,

кофемолке рычи "От винта"!

Пропадай голова без минтая,

в полынье удивлённого рта!

 

Нейтралитет

 

Выпал гребень озона, покинув пазы,

из распущенной гривы вчерашней грозы.

Распелёнутый сном, убегай по слогам –

гром рванёт и добавится ваты ногам…

Кто, под грифом рассвета – секретным орлом,

с пулемётом на вышке торгует еблом?

Виноградные бицепсы напряжены,

разжимая над полем струбцину войны.

Тянет временем… офицерским ремнём,

детской верой, что мы никогда не умрём…

Перекрасится в нечто Вселенная вдруг –

это кажется, это – Бейрут на испуг!

Всё равно ли какой народится итог…

Ты – наживка удачи, будь спок, молоток!

На халат психиатра пуская слюну,

забиваешь на мир и кладёшь на войну!

 

Волга июля

 

От жары мене не до инжиру,

заряжаю бутылок пращу.

Три сосны на юру… майна-вира…

сеть пуста – пятый Гугл ищу.

 

Здесь, на стрежне, и Разин, и Вагин

обновляют на дровнях сердца.

Заводи свой Творец, газенваген –

накипело дождями с торца.

 

От рыбацких повеяло хижин

чешуёй ослепительной, где

дышит сперматозоид, недвижим,

плавниками в протяжной воде.

 

Аэробус взлетевшего грома

в гулком небе качает права.

Как дрова, перевиты соломой,

пахнут будущим дымом слова.

 

Стрекозой, прикорнувшей на коже,

время крутит себе подзавод.

Осыпается воздух порожний

половинке арбуза в живот.

 

Вспоминай прошлогодние галсы

пионерскую хлорку очка…

По каким кутюрье ошивался?

Заморил, наконец, червячка?

 

Новый день помаячит и канет…

Слушай, как в раздевалке ночной,

Вечность цокает вдаль каблучками

по обманутой гальке речной.

 

Страсть 

 

К...

 

Выходи, пусть волосы – наотмашь!
Солью губ, случайных ветра трещин,
радугу прибоя пригубя…
Улыбнись, когда смешное вспомнишь.
В море распоясавшихся женщин
запятнаю первую тебя!

Выходи водить из круга платья!
Ты смотри, какая недотрога –
косятся сквозь шторы соловьи…
Я бы утонул в твоих объятьях,
если б не дельфины – эти ноги,
эти ноги добрые твои!

 

Одинокое

 

Друг народа, нас таких не много,

тычу подозрительной трубой:

ты моих солдатиков не трогай

и не мажься краской голубой!

 

Тех же, кто набычился напротив,

раздувая рёбер переплёт –

щелбанами молотов молотит,

под микитки берия берёт.

 

Хоть от шаурмы не зарекался

от айвы, памелы и хурмы... –

слушал битлз, гершвина и майлса,

вызволял манделу из тюрьмы!

 

Обходился с женщинами вольно,

частика томатного честней!

Счастья нет, одни покой и "volvo".

И багажник полон запчастей...

 

Лох серебристый

 

Рыбы эфира, холодные всплески,

скачет моторка, на полном газу…

В небо заброшены сети и лески,

слёзное марево – мушка в глазу.

Ветром запахнута не по погоде,

ночь – напролёт прозябает в тоске,

в дырах озона, где звёзды, на взводе –

вязнут у облака в каждом куске.

Режут – по-чёрному рачьи ручищи…

Тмин и ромашка забиты в кальян.

Пастой Гои можжевельник начищен –

Вжик – и написано: здесь был Колян.

Лох серебристый, посыпанный солью,

лезет в объятья рыбацких костров.

Стынет коряга, как мумия тролля,

вобла рояля, надежды остов…

В ней ли причина удачи вчерашней,

плов из белуги, да клёв на реке!

Лох замороженный, клон мой опавший,

сбросишь листву, и опять – налегке…

 

Степь

 

1.

 

Доколе наклону над бездной копиться? –

ответьте, Ньютон, Гей-Люссак и Капица.

Поломанной куклой наследника Тутти,

виясь, испаряемся в капельке ртути:

у девочки вышиты золотом банты –

у мальчика галстук от Клауса Санты,

вокруг – заводные солдатские каски,

палёный коньяк, и тушкан мексиканский…

Как суффикс не ту выбирает основу,

за тенью орла поспешу беспонтово,

звенящих шагов перепутанной цепью

прикован к пустому колодцу над степью…

 

2.

 

За спиною притих, напролом, милицейский свисток –

замудохался, видно, играть со шпаной в догонялки…

Соловьи – патрули тишины, что ни шатко ни валко

прорастают, в орешнике, клювом пустым на восток.

Отрезвев от натуги, и ты задержись на денёк,

обезьянней тоской по мочёной бруснике повязан.

Ярославна не плачет. Поэтому Кэтрин Денёф

пустит в кадре слезу над татарским расклёванным мясом.

 

Осэн

 

1.

 

Над лесом и болотной ряской

брызг веера шалить вольны.

Европа продирает Глазго

на узкой Сан-Тропе войны!

 

Из Грузии хмельной и терпкий

приехал ржавчины раствор…

А на червонце Ленин в кепке –

закладка в книжке до сих пор.

 

Палёной шерстью сыплет осень.

Бежать из дыма не моги:

накинь ветровку 38,

погоны – стельки в сапоги!

 

Ножом консервным дождик тянется

по краю крыши, набекрень…

И кролики, с глазами пьяницы,

ныряют, с перепугу, в пень.

 

2.

 

Скажите это всем и восемь,

в остатке, заповедей свод:

перебежав дорогу, осень

жуёт конину, ну и вот

орлом двуглавым выпал жребий

кобыле – грудь её пестра…

Салют созвездий в ясном небе,

в «замри» играет до утра.

Дымится мир сырым навозом –

колючки в гриве не спасут…

Пульсирует над паровозом

труба, как порванный сосуд.

Затаривая дёгтем соты,

попутчикам не возражай:

когда сажают самолёты –

не собирают урожай!

 

Среднее образование

 

Неустойчивой матрицей плети берёзы текут

облучённой амёбой под ней расползается лужа.

Первое имбиря. В школе Фрейда вселенский «зер гут»…

Дзига Вертов и тот страшеклассницу кофром утюжит!

 

Это как бы не я… марганцовку рассыпал и йод,

брызнул камфорой и пробежался с кадилом по крыше…

Та ли йота, не та – всех в страну дураков увезёт,

там что «лево руля» или «право руля» – не колышет.

 

Это как бы не я… от гниения город не спас.

Замерли в янтаре муэдзины, попы и раввины…

Трудный месяц имбирь починяет луны полиспаст,

где на срезе горит чешуя средне-русской равнины.

 

Болдино в огне

(сезонное)

 

В разгаре осень, ясен пень,

предчувствуя похолоданье,

любовники сдаются в плен

отряду бракосочетанья…

 

По соске – каждому ростку,

спешащему в седьмой октаве!

Задушит ли мою тоску

залётный Рикки-тикки-тави?

 

Кудрявый гений не солгал,

глотая в Болдине ангину.

Мне в спину дует из угла

больного детства строганина…

 

Там, где ни низок – ни высок

медведя плющит на картинке,

раздастся автоматный сок,

стеклу всхрустнётся под ботинком,

 

когда в нечаянном бою,

набившем чёрный зоб картечью,

пойду за память, зуб даю,

вперёд, на приступ бессердечный!

 

Пасьянс

 

Это, похоже, небесная кара:

мокрое утро, сухой виноград…

Вместо камина – очаг Папы Карло –

носом проколотый чёрный квадрат.

Падает-падает-падает вилка

шейка, фемина… гусиный помёт.

Если и выскочит джип из бутылки –

песню попутную не заведёт,

фыркнет, объят мельхиоровой спесью:

перекосило избу и забор,

зябнет в стогу свежескошенный месяц,

сено вокруг расчесав на пробор.

Может, и я той же грязью раскисну…

Родина мира и гимна с ранья

если подвергнет кого остракизму –

живо напомнит копилка-свинья.

Денежка к денежке – лета приметы:

пруд «эскимо» камышовым оброс,

дамы, по пояс в воде, и валеты,

и виноградные косточки слёз.