Алексей Еленин

Алексей Еленин

Четвёртое измерение № 31 (379) от 1 ноября 2016 г.

Подборка: Вечность до конечной

* * *

 

Керамический гранит да ламинат.

Ад условности загружен в банкомат.

Кто расплатится всей жизнью за кредит?

Ламинат да керамический гранит.

 

Хочешь, яблочко пластмассовое съешь.

Человек я или глиняная вещь –

я не знаю, как расплачиваться тут.

Нас с тобой за неуплату заберут.

 

Нас оценят, пересмотрят каталог,

нас измерят, словно пол и потолок.

Так что все заботы в жизни: ты да я,

да о чём-то сокровенном болтовня.

 

* * *

 

Синицы в стекловате белой

летят в боярышник, журча

о ягоде морозно-спелой

с простой бездумностью ручья.

 

И в общежитии трамвая,

заиндевевшем на ходу,

кондуктор счастье обрывает

кому-то в будничном бреду.

 

Метелью поднятое знамя –

январский холод ледяной!

А я по-прежнему не знаю,

что будет через миг со мной.

 

* * *

 

Воздух в Петербурге на дома расчерчен,

заштрихован вьюгой, вписан в окоём.

Рассуждай о жизни, размышляй о смерти,

о любви и ссорах и о днях вдвоём,

 

о ночах бессонных... В парковой аллее,

где корявый тополь снегом занесён,

ты уже не вспомнишь: это – в самом деле

или тополиной сердцевины сон?

 

* * *

 

Земного шара обе половины

накроются озоновой дырой

когда-нибудь… О, человек повинный,

жующий лжи ментоловый дирол –

 

вот месяц из туманного кармана

тебе толкает речь, что негуманна

природа; для твоих желаний с крана

подъёмного не падает звезда,

а жёлтым фонарём горит и зреет

запретный плод, но от него мудрее

не стать, лишь одиночество острее…

И города в авоськах - проводах

 

выносят, кровью заплатив по прайсу

расчётливой и прибыльной войны.

Мы в катафалке да по адской трассе

несёмся, как несутся валуны

 

с хребтов безумия… Так в песнях пелось,

писалось в книгах, но уже приелось –

формату массовой культуры зрелость

не свойственна… Как ни кривись – нельзя

нам жизнью быть без следствий, без причины.

Земного шара череп на отчизны

я раскроил: и континент – морщина,

и океан – огромная слеза.

 

Старатель

 

Об ошибках и ушибах,

о любви и красоте

и обидах жизни лживой… –

не избыть избитых тем,

 

где страдают и рыдают,

строят радость. Где строки

вспыхнет правда золотая,

как песок на дне реки –

 

быстротечной звонкой речи

вольно движется волна…

Если истину я встречу,

что откроет мне она?

 

Дни победы или поражения

Триптих

 

1.

Жители моего города

проводят время всё так же

и, проводив,

умирают

 

всё так же.

 

В моём городе, по сути,

ничего не изменилось

с началом войны.

 

Только новости стали интереснее.

 

Всё это так далеко.

Третья Мировая

когда-нибудь закончится,

оставив после себя

нищету,

горе,

гнев,

смерть,

разруху,

богатство.

 

Где-то

новый день победы или

день скорби

отметят

в календаре.

 

Будет написано

много книг,

много статей,

много картин,

много фильмов снимут

талантливые люди.

И мы снова поймём,

что среди нас

есть герои и предатели.

 

Как будто мы не знаем об этом сейчас

в своём равнодушном городе.

Как будто это кого-то вернёт из мёртвых.

Как будто каждый из нас никогда не умрёт.

И будет смотреть,

и читать,

и слушать,

и плакать,

и радоваться,

 

так ничему и не научившись.

 

Если кто-то

ещё

вообще

будет.

 

2.

Ну, сколько можно хвастаться

пирогами с грибной начинкой

яростных атомов?!

 

Когда люди

из разбомбленных домов

стали кровавой кашей

для беззубо шамкающих ртов

мнимой свободы,

мнимой справедливости,

мнимой правды…

 

О, сэр-сударь-пан-месье-герр-

кто-там-еще-остался,

не хотите ли стаканчик власти?

 

3.

Спите, солдаты.

С открытыми ртами.

Сопите по-детски.

 

Не сегодня,

наверное,

не сегодня придёт

 

Ангел Смерти –

случайно

убитый ребёнок.

 

* * *

 

Войны блуждающий осколок…

А вдруг мы не спасём

берёзовые альвеолы

и нежный чернозём?

 

Речная кожа вся в мурашках…

Мне кажется порой:

родился я  в живой рубашке

с озоновой дырой.

 

Абсурд

 

Абсурдом выпущен закон

и в Петербурге нарочитом,

где с проводов свисают чьи-то

кроссовки на соплях шнурков…

 

Детали, мелочи, штрихи

нас примиряют с энтропией.

Я – пыль и о межзвёздной пыли

пишу ненужные стихи.

 

Я позабыл в прекрасной лжи

домов и улиц Петербурга,

что жизнь безумна и абсурдна,

что куст рябиновый плешив.

 

Что он на холоде живёт

в кровоподтёках горьких ягод,

и не выдумывает выгод,

и смыслов никаких не ждёт.

 

* * *

 

Думаешь прожить ещё лет сто,

но в одну из неизвестных дат

земляным укроешься пластом,

чтобы время смерти переждать.

 

Что потом? – рассудит страшный сдвиг

тектонических огромных плит:

так возникнет новый материк,

на поверхность выйдет новый вид.

 

Он тебя добудет как руду

и в печах заставит пламенеть;

в дар животворящему труду

трубы душу выкачают – нефть.

 

* * *

 

С работы выходя в ночи,

не разглядишь ночей.

Я говорю себе – молчи,

не спрашивай, зачем

горит и плавится звезда

в морозной полумгле.

Везде найдёт нас красота

на маленькой Земле.

 

И ты внутри себя молчишь

и топаешь домой.

И ветром снег сдувает с крыш.

А знаешь, Боже мой,

ведь так легко, тепло храня

под шарфом, где-то здесь

найти и потерять меня:

в словах, в снегу, в звезде!

 

* * *

 

Лето, лето – выдох жаркий!

Что читали мы об этом? –

жизнь наматывают Парки

тонкой ниткой. Белым светом.

 

И, в клубок один запутан,

летний день летит без цели.

И несут нас по маршрутам

растолстевшие газели.

 

Лето, лето! Быстротечно.

Вдоль по ниточке мгновений

едем – вечность до конечной –

в переполненной вселенной.

 

* * *

 

Пойдём на улицу, где утки с кряканьем

гуляют по замёрзшему пруду,

где самолёт не крестиком, а якорем

цепляется за высоту.

 

Не составляя руководств пошаговых,

печаль исходим вдоль и поперёк.

Мы оба чувствуем, как бьётся жаркого

живого сердца мягкий говорок!

 

Температурный маятник качается.

Что говорить? – болезненный комок…

Хотя дорога вовсе не кончается,

мы возвращаемся домой.

 

Домой? Куда? Опять в нутро квартирное,

где семьи переваривает быт?

Домой! туда, где всё-таки «прости меня»

живое сердце сердцу говорит.

 

Не про войну

 

Враки – сверху, шутки – снизу,

вести-жести, ну и ну!

Твердолобый телевизор

рассказал мне про войну.

 

Где-то люди, где-то звери,

где-то ангельский хорал…

Почему хочу я верить,

что никто не умирал?

 

* * *

 

Июлем одухотворённый,

шумит лесной массив,

болтает языками клёнов,

дубов, берёз, осин.

И дышит маревом топлёным.

 

А мы на самом солнцепёке

в траве густой лежим

и чувствуем – неподалёку

совсем иная жизнь.

Под небом, жарким и высоким.

 

Всех нас объединяет случай,

поверхностная мысль

в животрепещущий, болючий,

непостижимый мир.

Прекрасный, одинокий, лучший…