Александр Воловик

Александр Воловик

Четвёртое измерение № 21 (117) от 21 июля 2009 г.

Подборка: Почти весна

По спирали

 

Творец – теоретик скорее, чем практик.

Венец арифметик – скопленье галактик.

Но график развития космоса в точки

по мере прогресса подтянет виточки:

Земля – не звезда же! Пустыни и горы

за место в пейзаже не кончат раздоры,

пока не покажутся – как в окуляре –

двуногие злые смышлёные твари.

Под ними скребутся невинные мышки,

беседуют буквицы с буквами в книжке,

которые молча строчит авторучка

(такая писучая тонкая штучка).

Ползёт паучок по седой паутинке,

качается пчёлка на тощей былинке,

красивая бабочка крыльями машет,

полезный микроб создаёт простоквашу.

Урчит протоплазма в невидимой клетке,

молекула страстно прильнула к соседке,

и вирус становится собственным братом,

и непредсказуемо крутится атом.

Протоны вращаемы (судя по спинам!)

и неисчерпаемо антинейтрино...

Но даже ему не прорваться на волю —

за рамки единой теории поля!

 

* * *

 

Январский вечер, но – почти весна.

Не 90-х, нет! 80-х.

И молодость ещё почти видна,

она как звёзды: светит, да не взять их.

Но молодость ещё почти слышна,

почти что ощутима, точно запах,

который во флакон надёжный заперт

и рвётся в щелку. Но почти – весна.

Вершись, игра, пиши моя контора!

Ещё провала не видать почти,

где пагубные ящики Пандоры

распилят надо мною скрипачи.

Но жуток перечень грядущих дел и бед.

Гляжу: копеечка. А это белый свет.

 

* * *

 

Нежностью книжника тронута книга чудес.

Благоухают страницы корицей и сдобой.

Но перечтём не о хлебе, насушенном днесь,

не о текущих лепёшках, отравленных содой.

Нет! О рокфоре, светящемся сизой слезой,

об уставном соответствии специй посолу.

Празднично брызнет рассыпчатой пеной Праздрой,

и кордамон, салютуя, зависнет над Псоу.

Срам осетрам, прозябающим в сонном садке!

Жги им глаза, отражённая жуть мельхиора!

И трюфелям: не являются ни перед кем

из-под земли, а уже угождают обжорам.

Странно совку в непредвиденном мире сластей,

трудно жевать сочетания букв – постигая

силу филея, полезность травы сельдерей,

возгласы устриц, ранимую плоть расстегая.

Проще усвоить: от сердца поможет коньяк,

чем приготовить уроки: как жрать артишоки.

Вот кон-соме, про-фит-роли... А вот, на полях

почерком ржавым проставлены цены эпохи.

Славлю поваренный текст за его прямоту,

за лапидарность советов хозяйкам нездешним.

Хочется печь и варить. И дарить животу

сладкую жизнь. Но в разумных пределах, конечно.

 

Стансы Робинзону

 

По следам людоедского полдника, мистер Крузо,

поступает закат в Ваше веденье до восхода.

Нимфу можете выбрать, а если неймётся – музу

и плодить соответственно – гимн, серенаду, оду.

Мне ведь тоже дано – хоть в автобусе – уединенье

Или в кухне безмолвной, один на один с минтаем.

Что – Свобода? Она – одиночество, или – деньги?

– Нет ответа. Поскольку мир – не обитаем.

Дорогой Робинзон! Позвольте представиться. С Вами

говорит одиночка, к сему не причастный миру.

Я витаю, как Вы, в треугольном моём вигваме,

собираю крушений нетленные сувениры.

Простота воровства, звуковой набор деклараций.

Кособокою рифмой намазан сюжет на образ –

и на клетчатый фон нанесён мой стишок дурацкий,

и какой Аполлон внушил его мне, раздобрясь!

А каков Аполлон, такова и его Эвтерпа.

Таковы и иные – дриады, друиды, духи...

Мне бы только успеть проорать, не сбивая темпа,

что-нибудь посмешней из кромешной моей чернухи.

Мне бы только покрыться пупырышками озноба,

мне бы в гавани спрятаться, не поднимая флагов.

А лавровые веники пусть разбирают снобы

на каких-нибудь их коллективных архипелагах.

 

Лирический старик

 

Когда мутный дождичек загоняет в подъезды

редких, как из Красной книги, могикан,

остаётся на улице один – облезлый,

никудышний, дурно пахнущий старикан.

Ему свищет милиция, а он, как заяц:

чмокнет полуботинками и – наутёк.

Чего ему неймётся? Одолела к парочкам зависть?

Так ведь они же смылись, или он не усёк?..

 

          Нет, старикова пара с ним пролетает рядом

          В штапельной мини-юбке с клёвым таким бантом.

          Памятный Шестигранник реет над бедным садом,

          архитектурный призрак, молодости фантом.

          Небо зазря шуршало, корчилось и ловчило:

          что старичку циклона ватная карусель!

          всё перед ним кружится – гипсовая пловчиха,

          пёстрые фейерверки, мятная карамель!

 

Здесь, за горбом эстрады, дед младым шалопаем

лихо шастал кустами, будя ошалелых ворон,

и пыл его в молодости был так же неисчерпаем,

как в известном атоме – электрон.

Это он после сдал, хотя в нём и дремлет

прошлое, просыпаясь иногда на беду.

– Дедушка! Обождите меня! Я – Ваш преемник.

Можно – до остановки с Вами дойду?

 

Музыка

 

Дело, кажется, швах, лопнет кожица в швах барабана,

Do удавит валторну, органом взревёт клавикорд,

и басовым ключом отомкнёт багинеты охрана,

и маэстро рванёт из оркестра и скроется, чёрт!

И сиятельный Бах развернёт оскорблённые брови,

и смахнёт незаметно на лацкан скупую бемоль,

и кровавый взорвётся аккорд у сопрано в утробе.

Рухнет замертво мир, поражён глухотой, как бельмом.

 

И умрут контрапункты, навязшая в клавишах жвачка.

Изумрудом и охрой мазнёт нас огня помело.

Мы летим под уклон, нас летально нуклон перепачкал,

и летает не клёвый пришелец, а чёрт в НЛО.

Вот он реет над нами, флюидами праха пропитан,

мастер магии мрачной и злой виртуоз похорон.

Выстриг фрачные фалды, хвостом опрокинул пюпитр

и, летя, улюлюкает в переносной какофон!

 

                Мы уплатим налог на молитвы и сладкие звуки:

                дискжокей, гогоча, заколотит нам в лоб децибел.

                вивисекция лебедя – благо для гитик науки:

                как сулил постулат – он не сдох, пока не досипел.

                К пароксизму прогресса поспели смертельные споры.

                С ними споры безумны: они уже тут, на губах.

                В темноте вместо нас расцветают рябые узоры –

                сглазил чёрный маэстро, и дело действительно швах.

 

* * *

 

Бог создал бороду. Чёрт сбрил её, строптив.

Бог создал глаз. Нечистый – телевизор.

Бог дал любовь. А Сатана – стриптиз.

Бог – земли и моря. Лукавый – визу.

Бог дал дорогу. Вельзевул – ГАИ.

Бог дух явил. А бес придумал букву.

Бог – мирный труд. Чёрт – смертные бои.

Бог – сладкий сон. Враг – раннюю побудку.

Бог дал коня. Нечистый — мерседес.

Бог – сердца жар. А дьявол – мысли пламень.

Бог – небосвод. А самолёты – бес.

Бог дал царя. А бес ему — Парламент.

Бог – виноград. А чёрт – аперитив.

Бог дал гортань. Лукавый – матюгальник.

Бог – рай зачатья. Чёрт – презерватив.

Бог дал жену. Шайтан – гарем стоспальный.

Бог – звуки сфер. Нечистый – звон монет.

Бог – сто языков – бес со словарями.

Бог – Откровенье. Дьявол — Интернет.

Бог весь – Добро.

– А чёрт?

– судите сами..

 

Отладка

 

…из грехов своей родины вечной

не сотворить бы кумира себе.

Булат Окуджава

 

Когда я надену тапочки и дню подведу итог,

мой дом обратится в капище, где витает в обоях бог.

Но не светлый, от века благостный, влюблённый в меня и в вас,

а босс, безжалостный к слабостям, закованный в «Адидас».

Прогрессивен божеский промысел: не кудесник, но – программист.

по последнему слову Кроноса оборудовал Парадиз.

Над клавиатурой скрючившись, диодами посветив,

он выведет яркость ручками и выйдет в интерактив.

Но ничуть не запахнет жареным и почти не станет светлей,

когда полыхнёт скрижалями неопалимый дисплей.

И рубя, как ракеткой погнутой – вверх и вправо, влево и вниз –

бог разделит на файлы комнату и загрузит на чистый диск.

Он введёт подправленный радиус пространственной кривизны

и засвищет, сангвиник, радуясь, предвкушая конец возни.

За квартирой – квартал, республика и Вселенная вся, легка,

и хлопочет небесная публика под мотивчик из ХТК*

Ты прости-прощай, коммуналочка, универсум родной, адью!..

Демиург мановением пальчика всю материю свёл к нулю.

Вот сейчас он натянет тапочки и дням подведёт черту,

и не жалко ему ни чуточки Вселенную нашу, ту...

Юзер будущей генерации протестирует интерфейс,

к райским яблочкам просто-напросто игнорируя интерес.

Райский сад разделил на секторы и, как будто играя блиц,

он уходит от вивисекторов: до ребра бы не добрались!..

Всё в итоге опять по полочкам: мрак на нижней, на верхней свет,

только нам в этом всём с иголочки, кроме ящика, места нет.

Что ж нас гонит дрожать над безднами, кейфовать, потупясь в надир,

из грехов мироздания бедного сотворивших себе кумир?..

---
*
ХТК — Хорошо Темперированный Клавир, И.-С. Бах (1685—1750)

 

Уроки Музы

 

Репетиторша Муза всё учит меня: «Полиричней!

Душу, душу раскрой! Да пошире, чтоб видели все.

Что за рифмы, старик! Так вообще рифмовать неприлично!..

Тут – любимую вспомни в её ненаглядной красе.

Тут – уместен пейзаж, непременно с дорожкою лунной.

Там – обсценно приправь нашу русскую удаль тоской.

А в четвёртой строфе намекни, что созданием юным

увлечён твой герой, ровно сдвоенный Гумберт какой...»

......................................................................................

И – корявый балбес – неужели дождусь пересдачи?!

Наконец, оправдаю унылый безрадостный труд?

И каникул мираж промелькнёт сыроежкою с дачи.

И седой академик мне, брезгуя, выставит «уд».

И с условной зачёткой рвану в виртуальное небо.

Там молчит ураган и орудует ласковый бриз.

Что земное теперь! Я всё грезил: небесного мне бы!..

Ну, и вот она, Вечность – труду и усердию приз!

 

Цирк

 

Пора, пожалуй, в цирк, в программе наше время.

Приобретён билет по блату и в кредит.

И вот – угар фанфар клокочет по арене,

гремит мотоциклет и из вольер смердит.

Ещё летит манеж по замкнутой спирали,

сливаясь сам с собой и взлёт в зенит суля,

ещё медведи жмут на нужные педали

и празднично ревут, балдея у руля.

Но вот – уж не смешно от липкой оплеухи,

осточертел атлет с гирляндой ватных гирь,

и в ложу царскую уже слетелись мухи –

там, репетируя, кровоточит упырь.

Коня! Скорей коня! Полцирка – за Пегаса!

Сперва – хоть пару слов, а там – да будет свет!

Притихнет бенуар, и зрительская масса

шталмейстера сметёт и сменит худсовет.

Займут свои места патриции трапеций,

распределит жонглёр в пространстве семь шаров,

исчезнет вурдалак, оркестры грянут скерцо.

–Виват, прекрасный цирк в прекрасном из миров!..

Но как коварен маг! придурковат коверный!

Как публика мудра, где следует – смеясь!..

А мы – под куполом. В дверях торчит дозорный.

Он вырубает свет, и – кончен наш сеанс.

 

* * *

 

В понедельник каждый-всякий,

ежедневный, ежегодный

старичок шестидесятник

то в метро, а то пешком

всё лелеет плешь седую

под беретиком немодным

(хорошо б его не сдуло

мимолётным ветерком).

 

Он был свойственник по духу

диссидентам бородатым.

Где ни глянет – всё чернуха,

всяко лыко в общий счёт.

И теперь, совсем как прежде,

как патологоанатом,

он всё правду-матку режет,

т.е., так сказать, сечёт.

 

Он выходит из трамвая

и из метрополитена.

Он, как пешка проходная,

переходит переход.

Веку атома и спида

новый век идёт на смену,

а тому до суицида

остаётся, может, год.

 

Старичок, держи беретку,

нос по ветру (револьвером)

да присядь на табуретку,

дорогой интеллигент.

Нет в ногах (и выше!) правды,

в голове (и ниже!) – веры...

Нэ журыся, всюду прав ты.

Наступает хэппи-энд.

 

Дела

 

угрожал ножом нанёс побои // след зафиксирован справкой

врача // врезалась в пень пострадали двое // вывихнула

ключицу плеча // окопался с бабой в проданном доме //

дверь на замке телефон отключён // отлучился на год в

пустыню гоби // она уже с ветеринарным врачом //

ворвался в комнату ругался матом // махал кулаками

дразнил собак // соседа-ветерана обозвал «приматом» //

научила ребёнка «папа дурак» // заявился пьяный крушил

посуду // пианино деку разбил топором // не спускает воду

гадит повсюду // жилая квартира беспредел погром // ехала

на красный // вырвали мобилу // потерял расписку чемодан

вокзал // отобрал бумажник прямо у могилы // справка об

отцовстве нанёс угрожал

 

Зверушка-66

 

Он крадётся, кренясь, на нестёртых шестёрках кривых.

Краевые дефекты эффектны, как те фейерверки.

Он упруго привстал, он увидел, наверное, львих.

Ловок, хищен, незрим...

                                  Может быть, он блефует? – проверьте!

На грядущие ритмы надеясь, и веря, и ждя,

он в преддверии бури бравурную гриву развесил.

Даже ночью, и в дождь сокрушителен жар куража.

Не жалей. Не залей! Он поэт, он поэтому светел.

Шесть столетий, спустя рукава, просвистят, как пустяк.

Аксакал, с высоты своих всех, он оскалится: классик!..

И шестёрки расчистят тропинку, что стала – СТЕЗЯ,

здесь он пасся младенцем, под стулом, на лысом паласе...

Вот он точит резцы, ставит лапу, и всё впереди.

Он писать приспособится, писать притерпится в тазик…

 

– Что же делать, скажите?.. – Попробуйте аперитив.

А потом попытайтесь сомлеть в эксклюзивном экстазе.

 

2008

 

Атака

 

Сперва настроить ритм для завтрашнего марша:

подбор изящных фаз и нежных амплитуд.

Засаду осветить юпитером поярче.

Начистить сапоги (и это ратный труд!)

 

И, белый флаг подняв, пойти в парламентёры

и требовать ау!диенции с послом.

Внедрить надёжных глаз пронзительные взоры

туда, где уязвим предательский заслон.

 

Усилить блок-посты, и, чтобы не скучали:

лазутчиков – в наряд, а прочих – на губу.

Поджечь бикфордов бант бенгальскими свечами

и выйти – одному! – на бранную тропу.

 

И через тайный ход времён невинной дружбы

проникнуть в цитадель – тут надобен и ум:))

А после – применить секретное оружье,

оно и завершит ожиданный триумф.

 

Сказка

 

Слов в обрез. Мыслей тоже негусто, по правде сказать.

Образ жизни похож на какой-нибудь modus vivendi.

Я, как Ваня-дурак, шкандыбаю, плешив и пузат,

в лубяную избушку к косматой взъерошенной ведьме.

Уж не знаю, почует ли мой отвратительный дух

и пихать меня в печь поспешит ли, подставив лопату.

Я скажу ей: «Бабуля! Чего ты взъерошилась вдруг?

прямо жар у тебя. Не слетать ли сейчас к аллопату?»

И она расхохочется вдруг, словно фея, юна.

И воскликнет весёлым девчоночьим басом: «По мётлам!»

И уже мы летим! И вокруг расцветает весна!

И орлы поднебесны роняют на спины помёт нам.

В vitunovu летим, вроде Данта с Петраркой своей

или как мастерок с разбитною своей маргариткой.

Челюстями вставными напрасно не клацай, Кощей.

Хрен догонишь нас: ты, иммортель, недостаточно прыткий.

Я стал тоже иной – обольстителен, строен и юн.

И в любом направленье сумею обрушить удар свой

Кроме волка, со мной рыжий кот, между прочим, баюн.

И считай, что моё уже всё Тридевятое Царство.

 

Человек Мироздания

(людям действия – от людей говорения)

 

...от людей действия людям говорения.

Владимир Герцик

 

I

 

Я человек полнолуния, комнатного безумия.

Не прозябаю втуне я, но тороплюсь в полёт.

Утро ли, ночь ли лунная – ну-ка, возьми в игру меня,

я поступлю, не думая – весь, как автопилот.

 

Я человек. Во льду ли я – всё, как в жерле́ Везувия.

Тут не игра, в дыму моё – всё: и душа, и плоть.

Действие – наказуемо. Рухнет – лови внизу его.

Крайний-то – я! – Ату его!.. Вот – бытия оплот.

 

                      Я человек неумения.

                      Я человек потрясения.

                      Я человек увядания.

                      Я человек до свидания...

 

II

 

Я человек воскресения. Жизнь проскользнёт без трения.

Но – за крупицу времени, сорок каких-то лет –

не тормозя мгновения, сдвинет, отжав сцепление,

фокус стихосложения времени драндулет!

 

Я человек говорения – тусклого, но горения.

Не для меня гниение: мне не пристало – тлеть.

Я – человек хотения. Я не во тьме, но в теме я.

Вам ли сдержать в узде меня, пряники, петля, плеть!

 

                      Я человек разумения,

                      Я человек вдохновения.

                      Я человек созидания.

                      Я – Человек Мироздания!

 

Летая, ликуя, играя

 

Ц. это ц.

О.М.

 

Взлетал я в зенит и планировал вниз,

но я не участвовал в войнах.

Играл бессеребренно в бисер на бис,

как бес у небес неспокойных.

Клевал наклонений калёную суть,

ничуть не склоняя колено.

И лысого флага болтался лоскут

тоскливо – то клёво, то влево.

Болтун многоякий, глумливый глагол,

как гугол*, бездонен и гулок,

на руки, на крюки и просто – на пол

не лóжил охальных охулок.

Напротив: матроны, мужья и зятья,

Светланы, Ларисы и Вали

в восторг приходили, в мосторг заходя,

и 5 мне любезно совали.

Шестой – обглодает последнюю кость,

и вот я – журнально и книжно –

цикутой цикады от(п)равлен на пост,

на мост моего модернизма.

От берега А и до берега Б

он реет – от края до края.

Я – виден. Но главное: сам по себе.

Летая. Ликуя. Играя.

---

*Гугол – самое большое число на свете...