Александр Соболев

Александр Соболев

Золотое сечение № 10 (394) от 1 апреля 2017 г.

Подборка: Между волком и собакой

* * *

 

Всплывают из памяти берег рябой,

неспешный зябкий рассвет…

 

Хвалиться погодой, делами, судьбой

как будто бы повода нет –

а дышится славно. Свежо и серо.

Задонье, канун ноября.

По утренним плавням бежит ветерок,

цепляя тонкую рябь.

На илистой почве – коровьи следы,

кизяк… Наполнен водой,

смиренно становится частью среды

рыбачий дощаник худой.

Утиные клинья стремятся на юг,

стоит в затонах сазан,

и меру разлуки с собой узнаю

по пресным летучим слезам.

 

И посвист, и шелест, и дольний покой,

тростник шатает волной…

Слоёное небо над сизой рекой

оттенками влаги полно,

и сепией бледной написан по ней

сухих метёлок полёт…

Тридцатую осень навстречу волне

бездонная лодка плывёт.

 

Три баллады

 

Морской этюд с драккаром

 

Дела принимают дурной оборот,

ревёт штормовая погода…

От мысов Бретани, от бранных забот

под режущим ветром на север идёт

норманнский корабль из похода.

 

С поклажей, пропахшей солёной треской,

идёт он, гонимый звериной тоской

к утёсам далёкого фьорда.

Белёсыми хлопьями пены морской

покрыта свирепая морда.

 

Идёт, сотрясаясь, идёт напролом,

как лошадь, порвавшая сбрую,

к черте горизонта, встающей ребром.

Текут из ларей пополам с серебром

ячменные щедрые струи.

 

А шторм, безобразный седой коновал,

хохочет истошно и яро,

роняя зарницы, топя острова…

Терзают и давят валов жернова

смолёное тело драккара.

 

Во мраке густом устремился к земле,

кленовым листом затерялся во мгле

на волю отпущенный ворон,

и стонут варяги, как дети, сомлев

в ладонях безумного Тора.

 

А буря, осеннюю жатву творя,

грохочет над их головою,

бурлит ледяная купель октября.

И только один однорукий варяг

припал на весло кормовое.

 

Но души людские уже не вольны

управиться с ужасом чёрным…

Восходит совиное око луны,

то в тучу ныряя, то в гребень волны,

над их кораблём обречённым.

 

Иглой под рукой неумелой швеи

идёт он, борта окуная свои,

вдогонку за вороном вещим,

и призрачным светом сырой чешуи

глаза деревянные блещут.

 

Идёт он, обрывки снастей полоща,

на скорые смертные муки.

Раскручена вихря слепая праща,

и стонут варяги… и доски трещат…

и руны поёт однорукий.

___

* Приют, укромное место

 

Тигр

 

В сердце камня проникает стрела,

ощутившая крепость руки и душевную силу.

Классическое хокку

 

Он шёл, торопясь дойти, под мутной луною,

и большая часть пути была за спиною,

за поясом – два меча и лук за плечами…

А ветер бамбук качал, и совы кричали,

и двигались облаков тяжёлые клочья

и тысячи мотыльков,

подхваченных ночью.

 

Размашисто шёл стрелок в крылатой метели,

и пять совершенных строк родиться хотели.

Он думал, как в них сольёт мгновенье и вечность,

и бабочек жёлтых лёт в туманную млечность.

То тучи скользили прочь, то в ту же минуту

опять становилась ночь,

как ягоды тута…

 

И вот, за сквозной стеной сплетённых растений,

где воздух прошит луной и шаткие тени,

где духи ведут во мгле весенние игры –

увидел он вдруг к земле

припавшего тигра…

 

И горного ветра гул сменился затишьем,

рукав кимоно мелькнул летучею мышью.

В движении том была смертельная сила.

Ушла с тетивы стрела и цель поразила.

И, не усомнясь ничуть в посланце пернатом,

в долину продолжил путь

питомец Ямато.

 

Когда же расцвёл восток под пение птичье –

пришёл со слугой стрелок за редкой добычей…

И многие сотни лун с тех пор вспоминают

пробитый стрелой валун

и дух самурая.

 

Баллада об имени

 

Солдатам и офицерам Плесецка посвящается

 

Ты можешь словом заклясть огонь?

Хотя – не об этом речь…

Однажды прислали на полигон

летучую Рыбу-меч.

Солдатик-техник, из тех ребят,

ревнующих к небесам, –

он имя подруги, её любя,

на корпусе написал.

И вот, огнём дохнув горячо,

светя миллиардом свеч,

ушла в поднебесье крутой свечой

летучая Рыба-меч.

 

И снова секции головной

нацелили остриё,

и слово «Таня» белело вновь

на корпусе у неё.

И кто-то пришлый, из важных лиц,

настойчивый в мелочах,

на старт явился с проверкой-блиц –

заслушать и замечать.

Он был педант, и он приказал

следить неуклонно впредь,

чтоб так не баловалась «кирза».

А имя велел стереть.

 

…При слове «Пуск» ухмыльнулся рок

одним из кошмарных рыл:

он вырвал ракете её нутро –

и кратер жерло раскрыл.

Шатнуло громом лесную глушь,

плеснула заря за край,

и много мужских небезгрешных душ

отправилось прямо в рай…

 

Был новый запуск. Потом другой…

И милостив был Господь,

и был послушен теперь огонь,

спаливший живую плоть.

Но каждый борт непреложно нёс

способное уберечь

простое имя, что так всерьёз

присвоила Рыба-меч.

 

* * *

 

Она сидит в кармане скалы, спиной ко взглядам,

шершавым перстнем, кораллом юрским обрамлена,

и дышит запахом вечной хвои, целебным ядом,

где небо с морем – одна бездонная глубина.

 

Она несома морским отливом, волной утёса

навстречу полудню и над хлопьями облаков,

и тонкой дымкой курится гавань, и пар белёсый

лежит на выпуклом горизонте, как молоко.

 

И ветер, прядая к морю коршуном, пряди треплет,

касаясь перьями загорелых летящих плеч,

и парус тела в пространство выгнут, и лета лепет

целует губы и подменяет прямую речь.

 

Вдоль бухты синей, где белой солью рассыпан город,

своя в ладонях ручьёв и сосен, лощин и скал,

сквозит эфиром, не зная строчек, что станут скоро,

скользит над миром, который радость её взыскал.

 

* * *

 

Созвездия вокруг и пустота.

Виктор Конецкий

 

…Всё – за гранью речённых фраз:

мощно, грозно – и слишком много…

Видишь это, как в первый раз,

как ребёнок, открывший Бога.

Светят млечные рукава,

льют запоздавшее к нам былое.

Вдох – и кружатся голова,

степь и неба гиперболоид…

 

Время звёзд… Запрокинув лицо,

отстраняя ум прозорливый,

смотришь в То, Что было Яйцом

прежде времён, до Большого взрыва,

когда – себе и папа, и мама –

лежало в нём эмбрионом скорченным, –

и впору зарезаться бритвой Оккама,

набраться всклянь из Медведицы корчика…

Было ли Слово, венец венцов,

что раскололо вселенной дрёму,

произведя истоки концов,

первопричины и палиндромы

«ovo», «око», «оно» и «боб»,

плюс – светил драгоценное просо?..

 

Чёрная курица, знак хаоса,

зрелым зерном набивает зоб,

чтобы потом яичко снести…

Жадно лакает галактик лужицы

Лев июля… И не вместить

сладкий ужас… А небо – кружится!..

Множатся стрелы – и блики зерцал*,

чёрные дыры – и горняя Слава!

И, называющее Отца,

в сердце звучит арамейское «Авва» –

звеньями звонов, музыкой сфер

под молоточками ксилофониста,

нотой знамений, идей и вер!

 

Светел полуночный склон кремнистый,

блещет неогранённый щебень

в теле тёмного кимберлита…

Как лучезарен, велик, волшебен

Мир!.. Но превыше всего – сокрытое.

Зримые искры – бренные суть…

 

Близок крупитчатый Млечный путь,

летним теплом створоженный,

шёпот звёзд не даёт уснуть…

Два ковша – беспредельности жуть

льют из пустого в порожнее…

___

* Доспехи

 

Между Волком и Собакой

 

– Почему мы воюем, тамаи?

  Л. Лукина, Е. Лукин. «Миссионеры»

 

…Наутилус, огромный ядерный левиафан – 

с развороченным боком. И всё, что внутри – наружу.

Поиграл в солдатики некий террибль анфан* –

и в глазах адмирала – тоскливый и горький ужас…

А подумать – житейское дело. Хотя масштаб

и сейчас ещё потрясает неискушённых.

Но пока у «больших людей» набекрень башка,

не скупись, плати за ленд-лизовскую тушёнку.

Это так, преамбула. Тысячелетний бред

создаёт сюжеты, и трудно от них очнуться.

Это почерк дьявола, это копыта след.

Возмущаться без толку с нашей моралью куцей.

 

На моём столе распахнут веский альбом,

образец детальности, умный подарок друга.

До кишок пробирает, почище виски со льдом,

оружейный атлас периода Кали-Юга**.

Там отмечено всё, что случалось с умом больным.

Там заточено всё, от «Полариса» до ассегая.

И поэт, превосходный мастер, дитя войны –

он-то знал, как цепляет за сердце сталь нагая.

Это вам не стамеска и не канадский топор.

Человек с оружием – это другой мужчина.

Эффективно проводит внутривидовой отбор

существо, пришедшее в жизнь для её зачина.

 

Уж такое племя, и нечего тут ловить.

Да и космос – тигром, а не коровой дойной.

От кого известно, что в свете святой любви

мимо власти Творца вселенной любая бойня?!

Ведь недаром смерть черепа катает клюкой,

и почти любой идеал фарширован ложью?

Несомненно, что всё лежит под Его рукой,

и во всякой малости явлено семя Божье.

Но когда малейшая воля Ему важна –

то и Враг силён, и любая мораль – в горошек.

Он судил и делал. Какого тогда рожна

нам делить природу на добрых и нехороших.

 

Но досаде твоей ничего не дано свершить,

как душе не постичь дилемму ада и рая.

…Иногда мудрец наполняет галькой кувшин,

чтобы в нём, неподъёмном, вода поднялась до края.

Вот и здесь, быть может…

И Бог разделил язык,

чтобы тьма мечом, словно лемехом, нас пахала,

потому что музыка сфер – из жутких музык,

и людей золотого века не терпит хаос.

Потому что яростью недр, камнями небес –

молодой и жадный, страшнее атомной бомбы –

он сжигал и плющил, присваивал нас себе

и от века вершил всемирные гекатомбы.

А теперь, по пути разоряя своё жильё,

мы лишаем его перспективы импровизаций.

На войне, как на войне. Кто же, кроме неё?..

Броненосный зверь – несравненный «цивилизатор».

Так неужто мы, миллионы вокруг убив,

отвергая слепо попытки других ответов,

сберегаем шанс для прихода Твоей любви

и куём кольчугу, чтоб ею прикрыть планету?..

Вот тогда, наконец, рука опустит стилет,

разожмёт сердца всемогущая вера в чудо.

 

«Не забуду тебя», – сказала один поэт.

Колыбель моя… «как прекрасна она оттуда!..»

___

* Чёртово дитя, ужасный ребёнок (фр.)

** Железный век (санс.)

 

* * *

 

Случайнее любых импровизаций,

в летучем откровении стекла

мелькнула – и растаяла. Была –

и нет… вполне могло и показаться.

А подиум весеннего проспекта

в проталинах интимной наготы:

демонстративно зябнут животы,

травмируя мужские интеллекты.

Томленье глаз, округлые колени…

…Её ли я сегодня повстречал?

 

Страстей пора… Начало всех начал,

источник окрылённых устремлений,

период грёз и – гона у лосей,

красноречивых прыщиков – и почек.

Она, она! На взлётной полосе

её биплан пропеллером хлопочет.

Пора и мне. Довольно срок мотать

заложнику бездарных моногамий.

Колодки прочь! Сырая немота

уже пошла ленивыми кругами.

Куда летим? И что бы нам воспеть

в глухую ночь?.. За срочными делами

дежурный ангел так и не успел

луной заняться. Мраморный гурами,

стиху немалый нанося урон,

втихую сплыл, пресыщенный дарами

пиитов всех времён.

 

Чему там быть – раёшнику, верлибру,

гекзаметру – а только жребий выбран,

и, кажется, уже не избежать

мгновения смертельного фальстарта:

без лонжи – в ночь семнадцатого марта –

с трапеции восьмого этажа.

Але!.. И пусть ни с чем не сообразны

рифмованные петли и силки –

раскачивает вервие строки

посыл неутолённого соблазна.

Хотя, постой… Давай наоборот:

старается соблазн перебороть

и отозвать упрямые катрены

отведавший жестокий женский сглаз,

в лепёшку расшибавшийся не раз

король арены.

 

Но гол король, и этот номер гол,

и дьявольски божественный глагол

уже прожёг дыру в районе сердца,

и некий ноготь шлёт его щелчком,

и он летит – за лунным молочком –

сияющий, как новенький сестерций,

на счастье!..

Наудачу, наугад –

на ложе переменчивой мадонны,

где – ап! – пересекается дуга

с её полураскрытою ладонью…

Там простынь лён – и шёлк её плеча,

волненье штор – и сна её пелёны,

и те часы, минуту улуча,

монету изучают изумлённо.

…Зачем чеканен сумеречный стих?

Кому за неоплаканное платят?

Возможно ли ещё приобрести

хотя бы час – на этом циферблате?

 

…Раздвинул створки облачный сезам –

и Рыба возвратилась поневоле.

Не оттого ли холодно глазам,

и горлу горячо – не оттого ли?..

Когда-то зимний ветер захотел

причинами последствия умножить –

и взгляд давал оправу красоте,

ожесточалось своеволье тел

горячей строчкой и лавандой кожи,

и хвост вращал весёлого щенка!..

 

…Любовью пахнет женская щека,

и вовсе без любви – она не может.

Моей ли?.. Нет.

Ушло и отлегло,

и не идёт о ренессансе речи.

Бессрочно, неразведанным углём

отложится нечаянная встреча.

Но ветреной апрелевой листвой,

тревожной и отчаянно-зелёной

пребудет молодое озорство

на амальгаме слов запечатлённым.

В глубинах антрацитовых зеркал

не побледнеет бровь её соболья…

Да не отвергнет спящая рука

смирения щербатого обола.

 

Корявый сонет

 

Ну, какие стихи, когда 

                         автор у нас – дурак?..

Им, бывает, везёт, а он

                         строчки запряг тетрадой,

ну, и въехал, что ясный взгляд –

                        след не его пера,

и куда как милей тебе

                        шелест других тетрадей.

 

И какой он покой найдёт

                      с полночи до утра?

Продолжением губ сухих –

                      твой поцелуй отрадный,

продолжением жадных рук –

                      жар твоего бедра…

Даже сердце к тебе растёт 

                      деревом сквозь ограду.

 

Это сердце, дремучий дуб, 

                     сроду живёт не там.

Каждый жёлудь его и лист

                     от маяты устал.

Что с того, что не шаток ствол.

                     Прутья тоже не валки.

И когда, наконец, уснёт,

                     кровь приструнив свою –

говорит за него стихи 

                     мартовский кот-баюн,

и гостит на его ветвях

                     тоненькая русалка.

 

Ретроспекция

 

Привет, прекрасная.

Под вечер, под ветра свист,

когда пустые парки мечут последний лист,

и осень тянет к паритету с листом пустым –

оставим склонность к пиетету, мы здесь «на ты».

Пусть и нечаянным манером – мы чья-то весть.

Мы тут слегка миссионеры всего, что есть,

и, разумеется, готовы признать родство.

А пишем разно: ты – и новый читатель твой.

 

…Из ряда книг – твоя не хочет стоять в ряду –

её уводит ломкий почерк, любви недуг.

И неуместны комплименты. Сказать верней –

тебе не нужно сладкой ренты с того, что в ней.

Глоток тоски – и счастья кроха. Свобода рифм –

и смятый всхлипом или вдохом размер и ритм.

Развоплощённое «сегодня», бытийный пат…

они бездомны и свободны – стихи без дат.

 

Они плывут рекой тумана, и странны тем,

что так мучительно желанны для вечных тем.

Крылатым семечком печали, строфой Басё

они летят, не замечая, что знают всё.

И если день бредёт на плаху с мешком улик –

ты можешь вызволить из праха надежды блик,

подозревать в дегтярной бочке следы её –

и ставить праведные точки над всеми «ё»…

Когда душа – в ушке игольном швеи слепой,

и даже от улыбки больно – одной строкой,

которой век не будет сноса – судьбу кроя,

ты ставишь вечный знак вопроса над всеми «я»…

 

…Самонадеянный невольник своих тирад,

так он писал, вполне довольный игрой пера…

И всё вместилось, кроме света ночных зарниц,

который шёл из книг поэта, со всех страниц.

Всё так и было, кроме чуда пяти хлебов,

когда от них, к добру ли, худу – взойдёт любовь.

Когда водой и солнцем Крыма – январским днём

она нахлынет нестерпимо в страде о нём.

Когда умолкнет на перроне любой глагол.

Когда он голову уронит в её подол…

 

Он знать не ведал и не чуял, разумник тот,

какая тихая пичуга гнездо плетёт.

И, погружённый в процедуру, в стихов гламур –

так он писал, несчастный дурень, шесть лет тому.