Александр Соболев

Александр Соболев

Золотое сечение № 4 (172) от 1 февраля 2011 г.

Подборка: ...из красного корня сердца

* * *        

 

Они не горят и не тают, ветром не треплются,

кукушкины дети, вернейшая из валют.

От реплики «тройки» до сонного женского лепета –

кроят, вырезают, лепят, сердце куют.

 

Все наши рубахи шиты ими и пороты.

О чём бы не пёкся, не обретался где б –

они прирастают намертво. Долго ли, коротко –

становятся жилистой плотью наших судеб.

 

Эфирным движением духа, иной ли оказией

окажется семенами в сыром саду

и то, что впиталось бумагой, и то, что сказано,

и то, что на самом деле имел в виду.

 

Прими и владей, с вниманием и опаскою.

Фонема «люблю», могучая мантра «ОМ»,

и корни идей, и совести пламя адское –

одним рождены, единым встают стволом.

 

Молчальник не прав. В брожении хмеля и солода

лишь этот фермент признаёт Вселенной бадья,

и быть по сему. И всё самоварное золото

не стоит свободы лихого не воробья.

 

Искать человека

 

Давно не чту ни вождей, ни чина.

Но есть в миру, что столь многолюден,

не шанс, а, может быть, лишь причина

найти особого homo ludens*.

Не чудодея и не мессию,

не супермена в седьмом колене,

но человека природной силы

и капитана своих волений.

По искре взгляда, по стилю жеста

искать Зачинщика, VIP-персону,

из тех, кто крепок причинным местом,

умом, пером, мастерком масона;

умеет делать добро, сюрпризы,

попытки, вещи и личный выбор;

кладёт начала, концы и визы,

а то и камни – при слове «рыба»…

И он готов, коли что, к расчёту,

и он спокоен всегда к награде.

А если спросят, какого чёрта

он тут находится и играет,

во что и с кем, из каких коврижек –

таким об этом и знать не надо.

 

Когда – подале, когда – поближе –

он слышит голос своей монады.

Она, голубушка, лучше знает,

зачем жильём себя наделила,

почём ему эта боль зубная,

которой группы его чернила.

Свою решимость на красном, чётном

и блок, всегда для него опасный,

он ставит именно против чёрта

во всех личинах и ипостасях.

Он дарит миру с себя по нитке,

мешая аду, поодаль рая,

играя Гессе, Шекспира, Шнитке,

судьбой и жизнью своей играя.

…Азарт и смелость сильнее тягот,

да только это не те лекарства,

пока Косая стоит на тяге

и бьёт на выбор себе бекасов.

А значит – верьте или не верьте –

среди забот о любви и корме

играть приходится против смерти

в её отвратной и пошлой форме.

 

Хотел бы стать не жрецом, скорее

простым статистом его мистерий –

но лишь бы вымпел единый реял

над мистагогом и подмастерьем.

Сыграть хоть тайм, непреложно помня,

что в этой лиге хотят не славы,

прийти хоть словом ему на помощь…

Когда маэстро отправят в аут –

играть без правил, играть без судей,

ножу ответить своим дуплетом,

отдав ферзя, (да игру, по сути)

не горевать никогда об этом…

 

А у надежды – чуднáя доля:

она старается тихой сапой

оставить оттиски на ладонях,

пометить лица секретным крапом.

Приметой блёклой и ненадёжной

она кочует по всем обновам.

 

Но мне она – на любой одёже

звездой Давида, тузом бубновым,

шевроном, бляхой и голограммой,

значком партийца, цветами клана.

И вот на прочных и многогранных

ищу отличку такого плана:

пешком по будням, с горящей плошкой,

(пространство – здешнее, время – наше)

чтобы вести игру не оплошно,

чтобы при встрече своих спознаша.

 

---

*Человек играющий (лат.)

 

Проколы времени

Триптих     

 

* * *

 

Утро и Море, – мир акварельный!..

Гаваней крики. Рынков соблазны.

Блики на бивнях таранов галерных.

Разноязыки, разнообразны

люди и страсти.

                   Туда – без опаски,

разом шагнуть… Или просто всмотреться,

как примеряет гротескные маски

солнцем любимая Древняя Греция.

 

1.

 

…Маститый ритор, седой и курчавый,

успешный в искусстве писать доносы,

клиента ждёт, опершись величаво

на свой резной кипарисовый посох…

Гроза и горе Пелопоннеса,

пират присматривает подругу…

Купец, спаливший во славу Гермеса

чужими руками чужую фелюгу,

нарядный, идущий смотреть дискобола,

во рту катающий косточку финика…

Ты сам, лицо опускающий дóлу

с кривой усмешкой старого киника…

Кулачный боец, напустивший лужицу

кровавой слюны и костного крошева,

с песка приподняться напрасно тужится…

Купивший девчонку-наложницу дёшево

поэт, скандирующий на агоре

напыщенный стих о гетере Лесбии…

…Ангел с глазами, таящими горечь,

ангел с меча пламенеющим лезвием…

 

2.

 

Ночь над Элладой. Море мерцает…

В мире – ни зла, ни страха как будто…

Лодки, наполненные тунцами,

держат на север, к рыбацкой бухте.

Спящих рабов расслаблены спины,

спят винограда тёмные плети,

а на холме у храма Афины

между колоннами бродит ветер.

В дом проникая сквозь ставни неплотные,

трогает пламя в узорных плошках…

В комнате – две египетских кошки,

слуга, и в кресле – начальник сотни.

 

Он цедит сок, слугою налитый

из звонкой глины, (стекла? фаянса?)

забыв Кирену, где смял гоплитов

и их убивал, как Ахилл – троянцев.

И он не помнит могильной глины

и мёртвых улиц с вороньим граем:

он слушает флейту младшего сына,

а мальчик играет, играет, играет…

 

Безвестный скульптор на козьих шкурах

лежит, насытившись девы стоном,

лежит и думает полусонно,

как завтра утром, в честь Эпикура

он будет зачатье статуи праздновать!

Как будет, оставив горячую талию,

резцами из мрамора пальцы выпрастывать,

тянущие ремешок сандалии…

 

Три друга, поклонники Демокрита,

в прохладном саду под старой оливой

сидят на траве, холстиной покрытой,

беседой о сути мира счастливые.

Там сыр и смоквы, и чаши трёхлетнего

в мудрой пропорции с горной водою…

 

Подсвеченный лунным великолепием,

пастух молоко вечернее доит.

В верёвках мускулов руки смуглые,

он стар, ему шестьдесят без малого.

И лунное олово с медью ýглей

сплавляются в бронзу лица усталого…

Чуть-чуть иного рисунка, чем ныне,

Весы и Дракон, Береники Волосы…

…Тихо смеются ручьи в долине

и ангел, раскрывший Небо над полисом.

 

* * *

 

…Но в целом проблема навряд ли сводима

к инверсии времени и остальному

похожему.   

Ветер играет гардиной,

негаданным гостем гуляет по дому.

Хорошему дому. На остове крепком,

проросшем в сплочённый гранит плоскогорья,

как гриб-дождевик или ладная репка,

у мелкой лагуны холодного моря.

 

На склоне пологом, под месяцем талым

прилив охватил вересковую пустынь.

Вода родников отливает металлом,

и тени родятся узорно и густо.

Ложатся на ветер полярные совы

по пеленгу пищи, по лемминга писку,

и ярко восходит звездой невесомой

корвета доставки зелёная искра.

 

Ночная приборка. Проворные крылья

над каждой поверхностью. Влажные блески

на свежих мазках Писсарро и Мурильо.

Столбцы статуэток угрюмы и вески,

а глянцевый камень жуков-скарабеев

пылает багрово, темно и устало.

Их много по дому. И властно довлеет

подробность и подлинность каждой детали.

 

Апрель ­– и, подобная белой лакуне,

зима отступает. И мхи лиловеют,

и рыхлые льдины плывут по лагуне,

и ветер по комнатам ходит и веет

весенним беспамятством, северной грустью…

…На куполе – пятна последнего снега,

и дом открывает приёмное устье

для семечка капсулы, канувшей с неба.

 

Там всякое: фрукты и овощи Кубы,

субмодули, древняя книга поэта

и женщины письма, которая любит,

но больше не сможет – собою об этом.

Рукою написаны… Тёмен и странен

его кабинет, где светлело ночами

от тихой улыбки её голограммы.

И образ Марии Челесты печален.

 

Закрыты каналы, пусты терминалы.

Убивший источник хрональной заразы,

ничком на полу – человек, терминатор,

принявший судьбу и отдавший приказы.

Судья Атлантиды и времени лекарь…

Устала его коронарная мышца –

и нету у дома теперь человека,

знакомого с Буддой, Рамзесом и Ницше.

 

Пейзаж с ловушкой для птиц

 

Каменные печки-дома, вязов и кустарника вязь.

Стоя на вершине холма,

более, чем сам, становясь –

вслушайся, вдышись. Торопись бремени подставить плечо.

Брейгеля-мужицкого кисть.

Старого Брабанта клочок.

Верный, как испанский клинок ­– лодку и купальню, мостки

выписал его колонок,

врезал в сердцевину реки.

Времени зерно сберегал. За четыре века до нас

видишь, как лежит в берегах

твёрдый и туманный Маас.

 

Вётлы и прибрежный рогоз – в свежей и пушистой воде.

Утро. Наступивший мороз

веет от лесистых Арденн. 

Снежная сырая постель, жёлтая небес полоса

светятся в голландском холсте,

прочном, как её паруса.

Снег не проминая ступнёй, спелые угодья зимы

трогаешь… и копишь её

мельницы, низины, холмы,

птичий задремавший полёт, всякую лозину и тварь.

Море отражённое шлёт

призрачный прозрачный янтарь.

 

Чёрные фигурки сельчан – древними букашками в нём…

Клювы суетливо стучат.

Кормится лукавым зерном

то, что ест и гёз, и монах. Сытная дичина, дрозды

под приглядом буковых плах

споро набивает зобы.

Те, что на равнине реки, так равновелики дроздам.

Птицелов, кормящий с руки,

каждому сторицей воздаст.

Тут вязанки он поджигал. Тут коптил и пёк про запас.

Тут в огне его очага

прахом разметался Клаас.

 

Время обретая, как дар, глядя на седые места,

думаешь ли, где и когда?..

Там, куда глазам не достать –

видишь ли соборов кайму? Стрельчатые их чудеса

зыбятся в морозном дыму,

мстится, что растут к небесам.

Радуется жизни душа. Пепел укрывает туман.

Сладостно и горько дышать,

стоя на вершине холма.

 

Негромкий сонет

 

Попытка страсть переложить в шансон,

повеселить досужего зеваку

и о себе стихами покалякать –

древнее, чем завязки у кальсон.

 

Но если сердце пыточным кольцом

оправить и заставить кровью капать –

молчанье обретает свойства кляпа.

Скажи. Не бойся потерять лицо.

 

Мой тихий Вестник, зёрнышко сонета,

моя беда, моё Господне лето!

Я для такого чувства мелковат,

 

но грозный смысл любви исповедимой

бестрепетно беру из рук любимых

и не пытаюсь опубликовать.

 

Посади дерево!..

 

…И пока твой срок на земле не истёк –

в бескрайних своих владеньях

посади дерево. Пусть растёт

и дарит плодом и тенью.

Посади семечко, косточку, прут –

и будешь судьбой отмечен,

и протянется сотня цветущих рук

в апреле тебе навстречу…

 

Пусть не плод, но горячий янтарный блеск

тебе суждено увидеть –

в этом дереве будет огромный лес

любить своего друида.

Гениального Зодчего волшебством –

над зеленью и над снегом

устремится ввысь ионический ствол,

связующий землю с небом.

 

Это дерево станет приютом птиц.

Всегда – молодым ли, старым –

это дерево будет одной из спиц

в большом колесе сансары,

и земле послужив последним листом,

уставшее быть полезным,

неизбежно скошено будет потом

твоим ли, чужим железом…

 

Это дерево сможет людей простить,

чтобы снова взойти – в костяной горсти.

И в темпе порядка герца

шевеля синевой своих хворостин,

это дерево будет в тебе расти

из красного корня сердца.