Александр Оберемок

Александр Оберемок

Четвёртое измерение № 20 (404) от 11 июля 2017 г.

Подборка: Я знаю, боги будут к тебе добры

Самолёт взлетел

 

1. Он – представитель солидной фирмы,

нынче летит на конгресс всемирный,

шепчет тревожно за тонкой ширмой

невозмутимости: «…скоро рейс…

не долетает процент мизерный…

этот полёт у меня не первый …»

Он теребит эспаньолку нервно,

левой сжимает приличный кейс.

Кресло, ремень – безопасность, всё же…

Вспомнился фильм-катастрофа: «…боже…»

Змейкой прополз холодок по коже.

Он задрожал, побелев, как мел.

Скотчем прилипла к спине сорочка.

Сзади мамаша гнобит сыночка.

Несколько долгих минут – и точка.

Всё, началось.

Самолёт взлетел.

 

2. Девушка, крашеная брюнетка,

слушает плеер, жуёт конфетку,

рядом родители (aka предки),

в плеере крутится эмокор.

Розово-чёрный рюкзак, ботинки.

В заднем кармане лежат резинки:

«…взрослой вернуться должна, кретинка,

дура набитая, в этот спор

вляпалась по уши, это ж надо!..»

Входит, садится с папашей рядом,

и по соседям циничным взглядом:

«…тот, с дипломатом, реальный чел…»

Маленький мальчик устроил драму –

видно, не хочет лететь в Панаму.

Плачет, кричит, умоляет маму…

«…поздно, пацан…»

Самолёт взлетел.

 

3. Взрослые врут – мол, игра такая.

Нет, он не нытик. Он точно знает

то, что сегодня, седьмого мая,

кто-то нечестно ведёт игру;

что самолёт непригодный, старый;

что потеряют их все радары;

что от невиданного удара

скоро они навсегда умрут.

Мама вставляет свои беруши.

Мама совсем не желает слушать,

как улетают на небо души

из обгоревших несчастных тел.

Маме до них никакого дела,

ей надоело, осточертело.

Мама сказала: «Ну, будь же смелым.

Ты же мужик…»

Самолёт взлетел.

 

4. Сон не приходит ещё с субботы.

И не придёт, не надейся, что ты…

Сам посуди – ну кому охота

дымом табачным дышать всю ночь?

Так что не стоит терзать подушку.

Выпей вина. Обними подружку.

Хендрикса сделай на всю катушку,

ежели скука и спать невмочь.

Только смотри – от тебя не скрою –

что существуют твои герои.

Жить, умирать – по твоей, порою,

вычурной прихоти – их удел.

Ты прекращай, не пиши, не надо.

Хватит выдумывать сцены ада,

гнать персонажей на бойню стадом.

Время пошло…

Самолёт взлетел.

 

Ты идёшь к женщинам? Не забудь плётку!*

 

Да ладно тебе. Ты совсем измучен. Возьми молоток и забей на всё. По горло залейся вином, а лучше лежи на диване, читай Басё. Устроил себе тут подвал гестапо! Да выключи к чёрту ты эту «Belle»!!! Неделя-другая – и тихой сапой безумная мука уйдёт, как хмель. Я б сам за такую стрелялся где-то на чёрной реке. Я б дарил цветы. А корчить всерьёз перед ней поэта – на это способен один лишь ты. Холодную душу пером не тронешь – её от стихов не бросает в дрожь. Есть Белгород, Питер, Москва, Воронеж – ты вряд ли когда-то её найдёшь. Ну да, хороша... Но не в этом дело, она же красотка и без «Lancоme». Она навсегда улететь хотела, ну так и летели бы с ней вдвоём! Ты сам виноват. Не пустил бы корни – взлетел бы Икаром за нею, но... Ты всё же остался, решив упорно держаться корней. Ну, держись, бревно…

 

Прости, что во время семейной драмы мне вспомнился Ницше и эта плеть. Пойми, ей совсем не нужна реклама, ей нужно агентство своё иметь. Она завела бы легко и просто любовника, двух, впрочем, всё равно она бы плевала из окон РОСТА на всё, что напомнит твоё окно. Ей скучно с тобой. У неё в копилке, пожалуй, ты лучший бунтарь-поэт. Беда лишь в одном – деловой прожилки в твоей рудоносной породе нет. Она меркантильна, к тому же стерва, как можно влюбляться в таких «богинь»? Всё слишком запущено, взломан сервер, накрылся сердечный пароль. Аминь.

 

Допустим, вернётся. Что делать дальше? Каким же глаголом жечь сердце ей?

И что бы ответила генеральша песчаных карьеров души твоей? Ты умер. Ты жить без неё не можешь. Ты зомби, ты просто ходячий труп. Но если вернётся, ты даже кожу отдашь за касание милых губ. Ты скажешь, что с плетью меня заносит, а Ницше другое имел в виду. Я знаю... Достали мои вопросы? Ответь на последний – и я уйду. Да я не дурак, понимаю – драма... А я с Заратустрой – далась мне плеть…

Но сколько из зеркала ты упрямо мне пристально будешь в глаза смотреть?

 

*«Ты идёшь к женщинам? Не забудь плётку!» – цитата из книги «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше.

 

еждалюбовьверанад

 

А она в сапогах от папаши Louis Vuitton

Дефилирует, словно модель, по моей душе.

Говорит, что мой голос – практически козлетон,

И что мне лишь бы вставить по самые фаберже.

Наследит, накопытит – душа без того черна,

Даже спирт не возьмёт или там порошок какой.

На ночь глядя я вынесу мусор. А ночь нежна –

Я проснусь на окраине города у другой.

 

Там от розовых рюшей рябит у меня в глазах,

Там на кухне с утра пирожки и с лимоном чай,

Там к обеду она на отпущенных тормозах –

У неё перерыв полчаса – мол, давай, кончай.

Раз испорчено маслом – объестся и кашалот,

Отрывной календарь, я с похмелья уйду в отрыв,

А потом пособачусь, завою с тоски и вот

Я сбегу от хозяйки в обеденный перерыв.

 

Все спешат на зелёный. И я прилечу туда

Где меня ненадолго как минимум ждёт приют,

Где с беспечной подругой такого дадим дрозда,

Чтоб слыхала округа, как эти дрозды поют.

Только время имеет привычку сходить на нет.

Раздавая себя по серьгам, я опомнюсь вдруг,

Становясь симулякром и тенью былых побед,

Как щенок, я прильну к сапогам, завершая круг.

 

Но пасьянс разложился привычно – опять не в масть,

Я сижу и гадаю – мол, если бы да кабы,

Только каждое слово ножом отрезает часть

Разветвляющихся вариантов моей судьбы.

Или ты продаёшься, скрипучий славянский шкаф,

Покупаешь кого-то (точнее, берёшь в кредит),

Или просто живёшь, не пришей ни к чему рукав,

Согревая гадюку за камешком на груди.

 

Неотправленное письмо – 3

 

«…зачем нам двадцатый век, если есть уже

девятнадцатый век…»

И. Бродский

 

«Двадцать первый не в радость, когда есть двадцатый век.

Он не кончился – просто на время ушёл, как снег

по весне. Но остался в обломках гитарных дек;

в рваных джинсах; альбомах Led Zeppelin; книгах; снах;

в декадентских стихах, обещающих дело швах;

и, конечно, в любви сумасшедшей. Увы и ах…»

 

Я опять за своё… Ведь зарёкся писать – и вот

с методичным упорством маньяка который год

я пишу и надеюсь, что мой адресат прочтёт

эти письма, которые я не отправлю, не

потому, что сказала ты – нужно учиться мне

закрывать двери в прошлое… Там же пролом в стене!!!

 

«…что любовь как война - всем известно. Мой лучший блиц

был паршиво разыгран. Огонь из твоих бойниц

категорией времени лучше любых границ

защитил бастионы на десять безумных лет…

Ну и чёрт с ним, проехали. Этот нескладный бред –

безуспешные поиски кошки, которой нет…»

 

Говорят, кто умеет терпеть, тот имеет всё.

Я терплю… Ну и пусть в межреберье опять сосёт,

я лежу на диване со старым своим Басё,

познаю бытие, как бердяевский имярек,

но тебя не кляну, а кляну лишь двадцатый век,

и Свободу, и Творчество, Личность и серый снег…

 

«…я не тот, к сожалению. Только и ты не та,

грешный мир перевёрнут, и бедные три кита

утомлёнными машут хвостами совсем не в такт

метроному вселенских часов. И на этот раз

черепаховый панцирь уж точно накроет нас,

как огромный, уверенный в действиях медный таз…»

 

Sermo vulgaris (Неотправленное письмо – 4)

 

«Долгие годы писал я стихи и прозу,

Что ностальгия приводит порой к циррозу,

Что меж идущих на смерть кораблей Гомера

Пену сбивает с волны и моя триера,

Что, преисполнен отвагой, иду на Трою,

Как подобает... лирическому герою.

 

Строчки бегут с моего корабля, и сразу

Недослова превращаются в недофразы:

«Стало привычным, что в горле наутро сухо,

Жизнь такова, что понравится только мухам…

Видимо, мне никогда не достичь имаго,

Стало быть, время заречься марать бумагу…»

 

Я божился любимой – отныне

не тревожить на кичке сарынь,

не писать ей стихи на латыни,

потому что вульгарна латынь,

не делить на чужое и наше,

не показывать кузькину мать,

но такие заваривал каши,

что и Гурьеву не расхлебать.

Ведь в пределах моей Ойкумены

происходит сплошной кавардак.

Я хотел, чтоб приснилась Елена –

мне приснился матрос Железняк.

Подбирая нелепые фразы,

безуспешно слова теребя,

я хотел объясниться – и разом

потерял и её, и себя…

 

«Наша любовь – это салочки, прятки, жмурки,

Сказка, в которой всегда не по сивке бурка,

Нечто размытое. Бред. Пустота. Химера,

Всё затянувшая чем-то безумно серым:

То ли тоской по заоблачным горним высям,

То ли золой неотправленных мною писем».

 

Тополиный пух

 

Когда неуёмная вита совсем не дольче,

В какие одежды её ты ни облачай,

Когда ты решился немедленно с ней покончить,

Но только способен рассыпать на кухне чай,

Когда беззастенчиво суетный мир кружится

Вокруг ускакавшей от всадника головы,

Тогда ты, с похмелья напившийся из копытца,

Ревёшь троекратным: «Увы мне, увы, увы…»

И вот, у судьбы заблудившийся под ногами,

Ты смотришь наверх, на источник твоих обид…

А небо с овчинку. И валится шерсть клоками

С паршивой овцы. И не тает. Летит.

Летит.

 

Каждому своё

 

У неё на вокзале транзитные поезда,

суета и скандалы, прощания, боль разлук.

У него происходит такая же лабуда,

потому что не может он жить без стервозных сук.

 

Ей плевать, если честно, что Гáмлет, а что Гамлéт,

лишь бы принц, и чтоб внешность не хуже, чем у Шнура.

Он считает, что в мире «сегодня» и «завтра» нет,

существует одно испохабленное «вчера».

 

У неё беготня – в бутике весь товар смели,

А она распродажу прошляпила и т. д.

Он подсчитывал ночью ахейские корабли,

А потом был расстрелян в подвалах НКВД.

 

Виски и джаз

 

1. Она легко расставляет точки

над всеми «i», не забыв про «ё»,

но запятые, как молоточки,

подчас стучатся в висках её.

Тогда она наливает виски,

включает свой авангардный джаз,

как настоящая гедонистка,

неспешно пьёт золотой топаз.

О том, что нет запятых, едва ли

она сегодня себе соврёт,

пока томятся в её бокале

бесцветный сплин и шафранный лёд.

Но вот во власти слепой дремоты

её ресницы слегка дрожат.

И вечер томно сплетает ноты

Колтрейна с нотами купажа…

 

2. Он любит дело своё, к тому же

пожарным был и отец, и дед.

И всё нормально, он честно служит,

гордится выслугой в десять лет.

Но вот с соседкой сносить границы

приличий страшно ему, причём

её улыбка всё чаще снится…

Но тут сгорает соседский дом.

…Проходит время. Но раз за разом,

когда безвыходно и темно,

доносит бурный поток фри-джаза

несуществующее окно.

Он молча пьёт, а потом до хруста

сжимает рюмку в своей горсти.

В его душе непривычно пусто.

Он был обязан её спасти.

 

3. Судьба – как графики синусоид, закон удачи неоспорим. И чья-то жизнь иногда не стоит четвёртой части «A Love Supreme»*, когда фортуна – крива, сутула, и часто дрыхнет без задних ног… Она в тот вечер уже уснула, но тут её разбудил звонок. Далёкий голос, такой усталый… Она едва подавила стон…

Потом дорога… Она бежала, забыв Колтрейна, который Джон, туда, к единственному навстречу, из дома, города и страны… Пожар случился не в этот вечер.

Чудны дела Твои.

Ох, чудны…

 

«A Love Supreme»* – альбом Джона Колтрейна, один из самых продаваемых джазовых альбомов всех времён.

 

Обыденность. com

 

Просыпаюсь в своей берлоге,

поднимаю себя силком.

Я здесь самый заядлый блогер –

на обыденность-точка-ком.

Я почти модератор – где-то

пару лет, и меня возьмут.

А покуда пишу куплеты,

как придворный горбатый шут:

«Я упрямо несу мешками

откровенно собачью чушь

среднерусского Мураками

в среднерусскую нашу глушь,

где от века не знают броду

и не лезут в калашный ряд;

где живут через пень-колоду,

и колоду свою крапят;

где идут по привычке в ногу;

где себе зашивают рты;

принимают царя за Бога,

только Бога зовут на «ты»…

Тонет в серой тоске и скуке

Белый Город – тут свой режим…

Дай мне лапу на счастье, сука,

потому как издох твой Джим.

И теперь ни любви, ни ласки,

ни тепла тебе, ни угла…

«…Птица-тройка, ты веришь в сказки?

Ну, закусывай удила…»

 

Потому что

 

«Если нету врага, то и некого крепко любить.

Если нету стены, то пройти невозможно насквозь,

Если нету вины, то счастливым здесь некому быть,

Остальное – глаголы и книги, лежащие врозь».

Юрий Арабов, «Антология»

 

Если нет врага, то и нет победы,

И давно от жизни не ждёшь иного.

Воскресенье плавно вплывает в среду,

Потому что в мире ничто не ново.

 

Я теперь сахáрен и каракумен,

И в родне навек с аномальным летом,

Потому что мир искони безумен.

Я теперь и не сомневаюсь в этом.

 

И родился, видимо, я в рубашке,

Потому что пройдено сотни лезвий.

А душа без пуговиц – нараспашку,

Потому что многие в душу влезли.

 

Не исповедь

 

Я не знаю, кому написать,

рассказать,

прошептать,

Да и кто же меня, дурака, в эту ночь исповедует.

Кто польстится забраться в дремучую,

мерзкую падь,

И с ума не сойдёт, утомившись такою беседою.

Кто захочет излечивать язвы и струпья души,

Целовать эту гниль…

и при этом улыбку наклеивать...

Беспричинная ярость меня до утра сокрушит,

Так воспой же, богиня, гнев сына,

почти что Пелеева!

Успокой хоть на час,

на минуту,

на сладостный вздох,

Дай прогулку под вишнями,

Шуберта слушать пошли меня,

Чтоб писать при свечах,

подводя неизменный итог,

И для Трои-души дай хотя бы убогого Шлимана!

Чтобы я в этот миг стал спокоен, как тысяча бонз,

И сидел в позе лотоса тихо под пальмой банановой…

Что? Не слышу, богиня?

Картавый французский прононс…

Ничего не изменится, сколько себя ни обманывай.

Никого… Только пьяные шлюхи…

И водка… И боль…

И в табачном дыму льётся в мозг

нестерпимая музыка!

Для меня эти «ля», а особенно – страстные «соль» –

Как безумный ребёнок бьёт палкой

скулящего тузика.

…В эту грязную ночь от себя никуда не сбежать,

Хоть ты сердце порежь на куски и по маленькой части вынь…

И томится в груди безграничная

мерзкая падь,

И предательски шепчет:

«всё здорово… все будут счастливы…»

 

Искривление перспективы

 

Бывают минуты, когда ты безволен и слаб,

и твой позвоночник завис в состоянии хорды;

пространство, учтя перспективу, меняет масштаб,

на новый, такой, что не сыщешь в продвинутом ворде;

убитое время ползёт за этапом этап

и рвётся струною на самом красивом аккорде.

 

Тебя отторгает любая из очередей,

особенно тех, где тебя отродясь не стояло;

и дама из самых последних дешёвых… людей

пытается тихо стащить на себя одеяло.

Так несколько важных, почти гениальных идей,

не став парадигмой, являют змеиное жало.

 

И ты ненавидишь своё подхалимское pro,

при этом твоя недобитая contra забыта;

и мысли о смерти, как спирт, обжигают нутро;

и лодка любви, разбиваясь о прелести быта,

гремит, как змея, кандалы и пустое ведро,

к тому же и лодка – не лодка, всего лишь корыто.

 

И хочется в бездну. И зря не закрыто окно.

Но только каскад не оценят, и риттбергер с лутцем

шесть – ноль не получат. Ты пьёшь молодое вино,

и плавишь свечу на фарфоровом треснувшем блюдце,

потом опускаешься плавно на самое дно,

стараясь не слышать, как Там над тобою смеются.

 

Аполлинер

 

«Сумма всех теологий в мире

равняется сумме любви к одному человеку.

Единственному. Даже к полному мудаку».

«Сумма теологии»

Юрий Арабов

 

Она звонила вечером, и вскоре являлась точно по часам – к шести, и замирала в тёмном коридоре – привычным приглашением войти был поцелуй.

– За месяц похудела?

Я не заметил, но ответил:

– Да.

Я был влюблён в роскошнейшее тело, и о душе не думал никогда…

…Потом она свой Vogue Menthol курила и думала, конечно же, о нас. Я должен был, египетская сила, произнести хотя бы пару фраз, но я молчал и думал о… не важно. Но точно не о том, о чём она. «Теперь я чувствую себя продажной. И не спасает то, что влюблена». Она, наверное, кусала губы (я видел только тёмный силуэт), но я, себя считая однолюбом, не мог ей ничего сказать в ответ.

А после мы прощались. Провокаций избегнув без особого труда (она мечтала навсегда остаться, а я хотел расстаться навсегда), я закрывал за ней двойные двери, сподобившись дать денег на такси…

Прошло сто лет. Я никому не верил, и не поверю, боже упаси. А что она? Она тогда пропала, я даже не заметил, что её в привычной жизни походя не стало – я был зациклен, замкнут на своё. Лишь через годы на одном портале мы встретились, поговорили, но…

Проходит время, множатся печали. Dum spiro, spero*. Впрочем, всё равно теперь я старый циник (хата – с краю), привыкший одиночество ценить. Но почему, как Гамлет, повторяю: «Порвалась дней связующая нить»? И если с ней общаюсь только в блоге, а после пью, как сам Аполлинер, какой мне прок от суммы теологий с Фомой Аквинским в сумме, например?

 

*Dum spiro, spero – пока дышу, надеюсь (лат.)

 

Бог есть Любовь, или Греки разбили Трою

 

«Семь мешков с мусором объясняются очень просто:

я решил разобраться со всем, что понацарапал...»

Евгений Клюев

 

Я всю жизнь ощущал бардак в голове, похоже,

что пока не родился мусорщик, кто поможет

этот хлам разгрести (хотя бы и под наркозом),

словно Авгию, не имевшему дел с навозом.

Вероятно, мне с детства кто-то наводит морок,

и с такой головой живу я почти что сорок,

 

а мешки понапрасну прячутся под глазами.

Я пытался найти зерно в этом пыльном хламе:

мне сказали – Любовь есть Бог. Никогда на свете

я, клянусь, ни любви, ни Бога в пути не встретил.

О любви говорить постыдно, когда не видно

результата труда. И это, увы, обидно.

 

А когда начинаю я размышлять о Боге,

понимаю, что аз есмь флуд на Господнем блоге,

что написан нескладно, даже отчасти странно,

или хуже того – считаю себя трояном,

и становится очень страшно мне жить порою,

оттого, что известно – греки разбили Трою.

 

Стерва

 

Тысячи лет, миллиард событий – что ж, Ариадна, порвались нити,

так что придётся и прясть, и вить их, новый мотать клубок.

Впрочем, оставь-ка потуги эти… Лучше забрось потайные сети,

чтоб ни один ротозей на свете их миновать не мог.

Ты же в искусстве рыбалки дока, и на живца-минотавра столько

поймано было по воле рока – надо же так суметь!

Так что не плачь по своим утратам – будет с избытком шального брата.

Знай, Ариадна,

что я когда-то рад был попасться в сеть.

 

Я, в лабиринте блуждая, всё же тщетно надеялся – ты поможешь,

дашь путеводную нить, а может, просто найдёшь слова.

Да, лабиринт золотой, не скрою, только паршиво в душе порою

мне оттого, что о нас с тобою бродит везде молва.

Вот ведь, поди, объясни народу, что, принимая вино за воду,

я пароходу своей свободы только усилил крен.

Время буксиром меня оттащит, я-то ещё не такой пропащий.

Пой, Ариадна…

Твой голос слаще всех голосов Сирен.

 

Это игра, где беда не горе, сам я теперь минотавр, и вскоре

свежий игрок из запаса в поле выйдет – замкнётся круг.

Я ухожу, не могу иначе – на горизонте судьбы маячит

бодрый Тесей, а ведь это значит – снова быку каюк.

Только ты знаешь, я верю свято в то, что акуна почти матата,

вот и пойми, что твоя утрата – это лишь часть игры.

Время ко мне по кривой дороге снова пришло – подводить итоги.

Спи, Ариадна...

Я знаю, боги будут к тебе добры.