Александр Моцар

Александр Моцар

Четвёртое измерение № 25 (265) от 1 сентября 2013 г.

Подборка: Караван идёт

* * *

 

Март сдох. Рассыпалась капель,

И грязные лохмотья снега

Отряхивал с себя апрель

Метлою дворника Салеха.

 

Он азиат, который мне

Показывал рукой на флюгер,

Предупреждая о грозе.

Я оглянулся. Словно Дюрер

 

Изобразил эту природу,

Последний перелом к весне, –

В слепящих взрывах кислорода,

В своей свирепой новизне.

 

Я вслушивался в звуки неба,

Пульсирующие как звёзды.

Двенадцатый этюд Шопена

Был оркестрирован норд-остом.

 

Тяжёлые удары молний

Свинцовый горизонт ломали,

И тучи рыскали голодной

Серой стаей

 

Со злыми жёлтыми глазами,

Как завсегдатаи притонов.

Грошовая луна казалась

Железной чешуёй дракона.

 

Салех прищурясь говорит:

– Что видишь? Пробужденье мира?

Из чешуи родится кит –

Млекопитающая рыба

 

С свирепым шрамом на лице.

Увидишь ты, что будет после:

И смерть на бледном жеребце,

И жизнь на белоснежном ослике,

 

Таком же белом, как сады

В идущем следом хрупком мае.

Он повторил: – Что видишь ты?

Запоминай.

 

* * *

 

О.З.


                          …говорит –

Посмотри стрелою на Север.

Серебристым песцом припорошены гривы деревьев.

Их ерошит грубой рукой по-отечески ветер,

И дрожит чешуёй серебра на теченье ручья золотого Луна.

Пелена,

Заметает следы,

С прямого, как выстрел,

                              пути

                                   уводящие

                                                 вбок.

 

– Ничего нет банальней, чем стихи о Луне, – скажешь ты. – 

Посмотри на Восток.

 

Видишь, в бархатных складках пустыни идёт караван,

Словно кто-то провёл на песке пунктирную линию

Или овал человека, сидящего между верблюжьих горбов.

Человек размышляет о бренности сущего, мере земной и о том,

Что неплохо бы вечером прибыть-таки в Бухару,

Посмотреть на детей и на жён, одарить всех подарками и, наконец, отдохнуть.

И невольно задумавшись о смысле земного пути, оглянувшись назад,

Он бросает свой взгляд, словно нищим монету, на Запад.

 

Он бросает свой взгляд, словно нищим монету – повторяешь за мной,

Дочка западных варваров, выросшая под Москвой.

В русый волос закутавши лик свой, как в паранджу,

Ты бросаешь спокойно уверенно мне: – Я ухожу.

Ненадолго, так что не скучай и дождись, я приеду со школьной подругой.

На плече бронзовеет печать привезённого Юга.

 

 

* * *


Сумерки. Я закурил не спеша

В мусор выбросил пачку мятую

Смотрю с девятого этажа

На крышу пятого

 

Молнией вспыхнуло небо во тьме

Дождь затрещал по карнизу нежно

Мелодия старая в голове

Крутится словно винил заезженный

 

Через минуту становится тише

Где-то последние судороги грома

И в тишине наступившей слышно

Каждое Твоё Слово

 

* * *


Читаю и не могу прочесть давно знакомые стихи Катулла.

Такое бывает. Слова рассыпаются, словно рубль на мелочь,

Образуя при этом не стопроцентную сумму,

А так, с закатившейся под диван сотой частью нечётное нечто.

 

Вчитываюсь в текст и ловлю себя на мысли,

Что делаю это из принципа, вопреки своему желанью.

Какими-то перебежками путанными, крысьими,

Взгляд мечется по строчкам, не улавливая их содержание.

 

Начинаю сам на себя злиться.

Усталость приходит беременной кошкой.

Откладываю книгу, закрываю глаза, и мне не спится

В тяжёлом сне, в котором пытаешься заснуть и никак заснуть не можешь.

 

* * *

 

Нет, это только кажется, что близко,

Дескать, можно достать рукой. Смотри, не вывались за борт.

По небу летит самолёт. Небо чистое.

В нём ни туч, ни метафор.

 

На самолёте верхом сидит лётчик.

Как оседлал он его – сие неизвестно.

Если бы он хотел, но он не хочет.

И поэтому я остаюсь дома. Я сажусь в кресло.

 

Я спокойно, заученными давно движениями

Нажимаю стартовые педали.

Жму на газ и отпускаю сцепление

И никуда не еду, а тем более не взлетаю.

 

Открываю глаза и записываю, что мне приснилось.

Всё бездушным мне кажется и аляповатым.

Замечаю вдруг, что от самолёта чешуя отвалилась

И застыла в небе жёлтым иллюминатором,

 

Из которого на меня никто не смотрит.

Небо бледнеет, словно туземец-покойник.

Птица пропела первое в этот день слово,

И пока всё спокойно.

 

* * *


Если с пригорка смотрели на озеро на цыпочках стоя,

Было похоже оно на чьи-то ладони,

Въелись в которые грубым узором морщины деревьев.

Из глубины любопытные шеи тянули коренья.

Впрочем, коряги, так, к слову пришлись, это неинтересно.

В поле внимания нашего был тот неизвестный,

В чьих ладонях озеро медным лицом расплывалось.

Медь постепенно темнела и, наконец, остывала.

Ну а когда поплавком глубоко солнце ныряло в леса,

Брызгами озера он украшал небеса.

Брызги падали с неба, и мы про себя бормотали желания.

Эти желания всегда неожиданно оживали –

Так подойдёт и оближет висок собака.

Или иными тайнами южного зодиака.

 

* * *


Я прихожу домой, ужинаю, включаю компьютер.

Читаю новости с монитора, зевая, смотрю на часы и

Ложусь спать. Странно, мне опять снятся верблюды,

Пунктирной чертой идущие по пустыне,

 

Везущие на себе людей и другую ношу.

Непонятно откуда они идут, из какого прошлого. 

Морды, или что у них там, у верблюдов, похожи

На башмаки с оторванными подошвами.

 

Такие часто носят бродяги, верёвками их стягивая.

У верблюдов эти верёвки называются узда.

Но на этом не заканчивается сходство верблюдов с бродягами.

Впрочем, я не о бродягах сейчас вовсе, а о своих снах,

 

В которых верблюды каждую ночь по пустыне тащатся,

То по песчаным барханам, то по пальмовой роще.

Иногда, глядя на них, мне кажется,

Что я знаю об этих дромадерах гораздо больше.

 

Звонит будильник, перед глазами вспыхнуло яркое утро.

Я напрягаю память изо всех сил.

Мне показалось, что я, наконец, вспомнил как будто

Что-то важное. Но тут же забыл.

 

* * *


– Николя! – кричит на всю улицу Тимур. – Выходи.

Его нетвёрдый голос разоблачает сильное похмелье

После буйно проведённых выходных.

На улице ночь, с субботы на воскресенье.

 

– Он не выйдет, – отвечает жена Коли – Жанна. – Что за базар

Ты устроил? – Но её перебивает голос Николая.

Я слышу, как за стеной у меня молнией вспыхнул скандал.

Короткий, но бурный, как ливень в мае.

 

Скандал постепенно стихает, но мне не спится.

Я мысленно вижу комнату Николая и Жанны,

Где к корешкам полного собрания сочинений Солженицына

Прислонена подписанная фотография Параджанова. 

 

Семья преподавателей киевского филфака.

Несостоявшийся гений и бывшая красавица.

Николай когда-то подарил мне двухтомник Пастернака.

Жанне мои стихи не очень нравятся.

 

Я дружу с ними лет двадцать где-то.

Вероятно, поэтому сейчас совесть зудит ссадиной.

Будто я узнал о хороших людях то,

Что знать мне совсем не обязательно.

 

Свободный поиск

Club Vylсan

Club Vylсan

kingvulcan.com