Александр Межиров

Александр Межиров

Вольтеровское кресло № 24 (24) от 21 декабря 2006 г.

Подборка: Какая музыка была!

Коммунисты, вперёд!

 

Есть в военном приказе

Такие слова,

На которые только в тяжёлом бою

(Да и то не всегда)

Получает права

Командир, подымающий роту свою.

 

Я давно понимаю

Военный устав

И под выкладкой полной

Не горблюсь давно.

Но, страницы устава до дыр залистав,

Этих слов

До сих пор

Не нашёл

Всё равно.

 

Год двадцатый,

Коней одичавших галоп.

Перекоп.

Эшелоны. Тифозная мгла.

Интервентская пуля, летящая в лоб, –

И не встать под огнём у шестого кола.

 

Полк

Шинели

На проволоку побросал,

Но стучит

                 над шинельным сукном пулемёт, –

И тогда

             еле слышно

                                 сказал

                                            комиссар:

– Коммунисты, вперёд! Коммунисты, вперёд!

 

Есть в военном приказе

Такие слова!

Но они не подвластны

Уставам войны.

Есть –

Превыше устава –

Такие права,

Что не всем,

Получившим оружье,

Даны...

 

Сосчитали штандарты побитых держав,

Тыщи тысяч плотин

Возвели на рекáх.

Целину подымали,

Штурвалы зажав

В заскорузлых,

Тяжёлых

Рабочих

Руках.

 

И пробило однажды плотину одну

На Свирьстрое, на Волхове иль на Днепре.

И пошли головные бригады

Ко дну,

Под волну,

На морозной заре,

В декабре.

 

И когда не хватало

«...Предложенных мер...»

И шкафы с чертежами грузили на плот,

Еле слышно

                     сказал

                                 молодой инженер:

– Коммунисты, вперёд! Коммунисты, вперёд!

 

Летним утром

Граната упала в траву,

Возле Львова

Застава во рву залегла.

«Мессершмитты» плеснули бензин в синеву, –

И не встать под огнём у шестого кола.

 

Жгли мосты

На дорогах от Бреста к Москве.

Шли солдаты,

От беженцев взгляд отводя.

И на башнях

Закопанных в пашни «KB»

Высыхали тяжёлые капли дождя.

 

И, без кожуха,

Из сталинградских квартир

Бил «максим»,

И Родимцев ощупывал лёд.

И тогда

              еле слышно

                                  сказал

                                             командир:

– Коммунисты, вперёд! Коммунисты, вперёд!

 

Мы сорвали штандарты

Фашистских держав,

Целовали гвардейских дивизий шелка

И, древко

Узловатыми пальцами сжав,

Возле Ленина

В Мае

Прошли у древка...

 

Под февральскими тучами

Ветер и снег,

Но железом нестынущим пахнет земля.

Приближается день.

Продолжается век.

Индевеют штыки в караулах Кремля...

 

Повсеместно,

Где скрещены трассы свинца,

Где труда бескорыстного – невпроворот,

Сквозь века,

                     на века,

                                  навсегда,

                                                 до конца:

– Коммунисты, вперёд! Коммунисты, вперёд!

 

1947

 

Стихи о мальчике

 

Мальчик жил на окраине города Колпино.

Фантазер и мечтатель.

Его называли лгунишкой.

Много самых веселых и грустных историй

накоплено

Было им

за рассказом случайным,

за книжкой.

 

По ночам ему снилось - дорога гремит

и пылится

И за конницей гонится рыжее пламя во ржи.

А наутро выдумывал он небылицы -

Просто так.

И его обвиняли во лжи.

 

Презирал этот мальчик солдатиков

оловянных

И другие веселые игры в войну.

Но окопом казались ему придорожные

котлованы,-

А такая фантазия ставилась тоже в вину.

 

Мальчик рос и мужал на тревожной недоброй

планете,

И, когда в сорок первом году зимой

Был убит он,

в его офицерском планшете

Я нашел небольшое письмо домой.

 

Над оврагом летели холодные белые тучи

Вдоль последнего смертного рубежа.

Предо мной умирал фантазер невезучий,

На шинель

кучерявую голову положа.

 

А в письме были те же мальчишечьи

небылицы.

Только я улыбнуться не мог...

Угол серой исписанной плотно страницы

Кровью намок...

 

...За спиной на ветру полыхающий Колпино,

Горизонт в невеселом косом дыму...

Здесь он жил.

Много разных историй накоплено

Было им.

Я поверил ему.

 

1945

 

Подъём

 

Небывалый прошёл снегопад

По Тбилиси – и цепи гремят.

 

На подъём поднимаются «МАЗы»,

За рулями Ревазы, Рамазы,

 

И, на каждый намотаны скат,

Заскорузлые цепи гремят,

 

Слышишь? Цепи гремят! Без цепей

Не осилить подъём, хоть убей.

 

1964

 

* * *

 

Человек живет на белом свете.
Где - не знаю.
Суть совсем не в том.
Я - лежу в пристрелянном кювете,
Он - с мороза входит в теплый дом.
Человек живет на белом свете,
Он - в квартиру поднялся уже.
Я - лежу в пристрелянном кювете
На перебомбленном рубеже.
Человек живет на белом свете.
Он - в квартире зажигает свет.
Я - лежу в пристрелянном кювете,
Я - вмерзаю в ледяной кювет.
Снег не тает. Губы, щеки, веки
Он засыпал. И велит дрожать...
С думой о далеком человеке
Легче до атаки мне лежать.
А потом подняться, разогнуться,
От кювета тело оторвать,
На ледовом поле не споткнуться
И пойти в атаку -
Воевать.
Я лежу в пристрелянном кювете.
Снег седой щетиной на скуле.
Где-то человек живет на свете -
На моей красавице земле!
Знаю, знаю - распрямлюсь да встану,
Да чрез гробовую полосу
К вражьему ощеренному стану
Смертную прохладу понесу.
Я лежу в пристрелянном кювете,
Я к земле сквозь тусклый лед приник...
Человек живет на белом свете -
Мой далекий отсвет! Мой двойник!

 

1943

 

Проводы


Без слез проводили меня...
Не плакала, не голосила,
Лишь крепче губу закусила
Видавшая виды родня.
Написано так на роду...
Они, как седые легенды,
Стоят в сорок первом году,
Родители-интеллигенты.
Меня проводили без слез,
Не плакали, не голосили,
Истошно кричал паровоз,
Окутанный клубами пыли.
Неведом наш путь и далек,
Живыми вернуться не чаем,
Сухой получаем паек,
За жизнь и за смерть отвечаем.
Тебя повезли далеко,
Обритая наспех пехота...
Сгущенное пить молоко
Мальчишке совсем неохота.
И он изо всех своих сил,
Нехитрую вспомнив науку,
На банку ножом надавил,
Из тамбура высунул руку.
И вьется, густа и сладка,
Вдоль пульманов пыльных состава
Тягучая нить молока,
Последняя в жизни забава.
Он вспомнит об этом не раз,
Блокадную пайку глотая.
Но это потом, а сейчас
Беспечна душа молодая.
Но это потом, а пока,
Покинув консервное лоно,
Тягучая нить молока
Колеблется вдоль эшелона.
Пусть нечем чаи подсластить,
Отныне не в сладости сладость,
И вьется молочная нить,
Последняя детская слабость.
Свистит за верстою верста,
В теплушке доиграно действо,
Консервная банка пуста.
Ну вот и окончилось детство.

 

1960

 

 

* * *

 

Когда беда в твой дом войдёт,

Твой друг, вот этот или тот,

Рубашку на груди рванёт –

И за тебя умрёт.

 

Беда, она и есть беда...

А если радость... Что тогда?..

 

1969

 

Баллада о немецкой группе

 

Перед войной

На Моховой

Три мальчика в немецкой группе

Прилежно ловят клёцки в супе,

И тишина стоит стеной.

 

Такая тишина зимы!

Периной пуховой укрыты

Все крыши, купола и плиты -

Все третьеримские холмы.

 

Ах, Анна Людвиговна, немка,

Ты - русская, не иноземка,

Но по-немецки говоришь

Затем, что родилась в Берлине,

Вдали от этих плоских крыш.

 

Твой дом приземистый, тяжёлый,

С утра немецкие глаголы

Звучат в гостиной без конца -

Запинки и скороговорки,

Хрусталь в четырёхсветной горке,

Тепло печного изразца,

Из рамы

Взгляд какой-то дамы,

На полотенцах - монограммы

И для салфеток - три кольца.

 

Обедаем. На Моховую,

В прямоугольнике окна,

Перину стелет пуховую

Метель, как будто тишина

На тишину ложится тихо,

И только немкина щека

От неожиданного тика

Подёргивается слегка.

 

Зачем вопросами врасплох

Ты этих мальчиков неволишь?

Да им и надо-то всего лишь

Два слова помнить: Hande hoch!..

 

1970

 

* * *

 

Всё то, что Гёте петь любовь заставило

На рубеже восьмидесяти лет, -

Как исключенье, подтверждает

правило, -

А правила без исключенья нет.

 

А правило – оно бесповоротно,

Всем смертным надлежит его блюсти:

До тридцати – поэтом быть почётно,

И срам кромешный – после тридцати.

 

1974

 

* * *

 

Кто мне она? Не друг и не жена.

Так, на душе ничтожная царапина.

А вот – нужна, а между тем – важна,

Как партия трубы в поэме Скрябина.

 

1977

 

* * *

 

...Подавляющее большинство...

(Из протокола)

 

О, подавляющее большинство!

Кого же подавляешь ты, кого,

Чей вечный дух, чьё временное тело?

Ты состоишь само из тех, кого

Само же подавляешь то и дело, -

О, подавляющее большинство…

 

1961

 

* * *

 

Одиночество гонит меня
От порога к порогу –

В яркий сумрак огня.
Есть товарищи у меня,
Слава богу!
Есть товарищи у меня.


 

Одиночество гонит меня

На вокзалы, пропахшие воблой,
Улыбнётся буфетчице доброй,

Засмеётся, разбитым стаканом звеня.

Одиночество гонит меня

В комбинированные вагоны,
Разговор затевает
Бессонный,
С головой накрывает,
Как заспанная простыня.

Одиночество гонит меня. Я стою,
Ёлку в доме чужом наряжая,

Но не радует радость чужая
Одинокую душу мою.
Я пою.
Одиночество гонит меня.
В путь-дорогу,
В сумрак ночи и в сумерки дня.
Есть товарищи у меня,
Слава богу!
Есть товарищи у меня.

1944

 

Воспоминание о пехоте

 

Пули, которые посланы мной,

не возвращаются из полёта,

Очереди пулемёта

режут под корень траву.

Я сплю,

положив голову

на Синявинские болота,

А ноги мои упираются

в Ладогу и в Неву.

 

Я подымаю веки,

лежу усталый и заспанный,

Слежу за костром неярким,

ловлю исчезающий зной.

И, когда я

поворачиваюсь

с правого бока на спину,

Синявинские болота

хлюпают подо мной.

 

А когда я встаю

и делаю шаг в атаку, –

Ветер боя летит

и свистит у меня в ушах,

И пятится фронт,

и катится гром к рейхстагу,

Когда я делаю

свой

второй

шаг.

И белый флаг

вывешивают

вражеские гарнизоны,

Складывают оружье,

в сторону отходя.

И на мое плечо

на погон полевой, зелёный

Падают первые капли,

майские капли дождя.

 

А я всё дальше иду,

минуя снарядов разрывы,

Перешагиваю моря

и форсирую реки вброд.

Я на привале в Пильзене

пену сдуваю с пива.

Я пепел с цигарки стряхиваю

у Бранденбургских ворот.

 

А весна между тем крепчает,

и хрипнут походные рации,

И, по фронтовым дорогам

денно и нощно пыля,

Я требую у противника

безоговорочной

капитуляции,

Чтобы его знамена

бросить к ногам Кремля.

 

Но засыпая в полночь,

я вдруг вспоминаю что-то,

Смежив тяжёлые веки,

вижу, как наяву,

Я сплю,

положив под голову

Синявинские болота,

А ноги мои упираются

в Ладогу и в Неву.

 

1954

 

Артиллерия бьёт по своим

 

Мы под Колпином скопом стоим.

Артиллерия бьет по своим.

Это наша разведка, наверно,

Ориентир указала неверно.

 

Недолёт, перелёт, недолёт.

По своим артиллерия бьёт.

 

Мы недаром присягу давали,

За собою мосты подрывали.

Из окопов никто не уйдёт.

По своим артиллерия бьёт.

 

Мы под Колпином скопом лежим,

Мы дрожим, прокопчённые дымом.

Надо всё-таки бить по чужим,

А она – по своим, по родимым.

 

Нас комбаты утешить хотят,

Говорят, что нас Родина любит.

По своим артиллерия лупит.

Лес не рубят, а щепки летят.

 

1956

 

Музыка

 

Какая музыка была!

Какая музыка играла,

Когда и души и тела

Война проклятая попрала.

 

Какая музыка во всем,

Всем и для всех – не по ранжиру.

Осилим... Выстоим... Спасём...

Ах, не до жиру – быть бы живу...

 

Солдатам голову кружа,

Трехрядка под накатом брёвен

Была нужней для блиндажа,

Чем для Германии Бетховен.

 

И через всю страну струна

Натянутая трепетала,

Когда проклятая война

И души и тела топтала.

 

Стенали яростно, навзрыд,

Одной-единой страсти ради

На полустанке – инвалид,

И Шостакович – в Ленинграде.

 

1961

 

* * *

 

Всё круче возраст забирает,
Блажными мыслями бедней
От года к году забавляет.
Но и на самом склоне дней


И, при таком солидном стаже,
Когда одуматься пора,
Всё для меня игра и даже
То, что и вовсе не игра.


И даже, крадучись по краю,
В невозвращенца, в беглеца,
И в эмиграцию играю,
И доиграю до конца.

 

1988-92

 

Возраст

 

Наша разница в возрасте невелика,

Полдесятка не будет годов.

Но во мне ты недаром узрел старика –

Я с тобой согласиться готов.

 

И жестокость наивной твоей правоты

Я тебе не поставлю в вину,

Потому что действительно старше, чем ты,

На Отечественную войну.

 

1972

 

* * *

 

Что ж ты плачешь, старая развалина, –

Где она, священная твоя

Вера в революцию и в Сталина,

В классовую сущность бытия...

 

Вдохновлялись сталинскими планами,

Устремлялись в сталинскую высь,

Были мы с тобой однополчанами,

Сталинскому знамени клялись.

 

Шли, сопровождаемые взрывами,

По всеобщей и ничьей вине.

О, какими были б мы счастливыми,

Если б нас убили на войне.

 

1971

 

* * *

 

Перечислил стенанья и высказал стоны, –

Необрезанный и некрещёный.

Ощущая присутствие Ездры,

вошёл

В синагогу,

без шапки,

нарушив законы, –

В шапке,

в храм православный,

крестясь на иконы,

Но за иконостасом не виден престол,

И в алтарь не решился войти,

бос и гол,

Необрезанный и некрещёный,

 

В переулке крутом

к синагоге отверг приобщенье,

В белокаменном храме Христа

над рекой

в воскресенье, –

отвергнул крещенье, –

Доморощенна вера твоя

и кустарны каноны,

Необрезанный и некрещёный.

 

1988

 

* * *

 

Он счастлив был в кругу семьи

Часов примерно до семи.

 

Ну а с восьми часов примерно

(Спаси, помилуй и прости!)

Избранник муз и травести

Уже не мог себя вести

Благопристойно и примерно.

 

(Прости, помилуй и прости!)

Хватал на улице такси.

Ложился рано – в смысле поздно.

И так всю жизнь. Сплошной недуг.

Когда же выздоровел вдруг,

То заболел весьма серьёзно.

 

Тоска по дому, по семье,

По молодому, по себе.

 

1979

 

* * *

 

Беда. Но дело даже не в беде,

А в том, что – как, а в том, что – кто и где,

Таясь в тени, красуясь на виду,

Откликнулся – ответил на беду.

 

Любимый друг! Ухмылочку кривую

Забуду – и на том восторжествую.

Ухмылочку не чью-то, а твою,

Но никаких обид не затаю.

 

Любимый враг! Спасибо за подмогу.

Ты оказался другом. Слава богу!

 

Спасибо всем – до Страшного суда.

Ну а беда, она и есть – беда.

 

1969

 

* * *

 

Парк культуры и отдыха имени

Совершенно не помню кого...

В молодом неуверенном инее

Деревянные стенды кино.

 

Жёстким ветром афиши обглоданы,

Возле кассы томительно ждут,

Все билеты действительно проданы,

До начала пятнадцать минут.

 

Над кино моросянка осенняя,

В репродукторе хриплый романс,

Весь кошмар моего положения

В том, что это последний сеанс.

 

1984

 

* * *

 

Покинуть метрополию и в лоне

Одной из бывших, всё равно какой,

Полусвободных, но ещё колоний

Уйти, как говорится, на покой.

 

Остаться навсегда в былых пределах

Империи и очереди ждать

Без привилегий, в дом для престарелых,

Где тишь да гладь да божья благодать.

 

И дряхлостью своей не отягчая

И без того несчастную семью,

Дремать над кружкой испитого чая,

Припоминая смутно жизнь свою.

 

Смотреть, как снег в окошке тает ранний,

Со стариками разговор вести.

Но это ли предел твоих мечтаний –

Концы с концами всё-таки свести?

 

Напрасно люди сделались истцами,

Жизнь всё равно отвергнет счёт истца, –

В ней никому свести концы с концами

Ещё не удавалось до конца.

 

О временах стыда и унижений

Строку из крови, а не из чернил,

Рязанский Надсон, всероссийский гений

Со скифского Олимпа уронил.

 

И многоточье предстоит поставить

Во всю строку, чтоб не сойти с ума.

..........................................................

Вернуться в метрополию, хотя ведь

Она теперь колония сама.

 

Истаяли в кромешном отчужденье

Прибрежная косая полоса,

Все свечи в маяках её, все тени,

Знакомые когда-то голоса.

 

Здесь вовсе о тебе забудут скоро,

Здесь без тебя полно забот. И вот

Взойдёшь на паперть чуждого собора,

Где кто-то что-то всё же подаёт.

 

Где грубые твои мольбы и пени

В сугубую сольются Ектенью

И трижды снегом лягут на ступени

И на седую голову твою.

 

1987

 

* * *

 

Кураторы мои… Судить не буду
Искусство ваше, ваше ремесло.
Немыслимое бремя на Иуду
По наущенью Господа легло.

 

Полуночные призраки и тени,
Кураторы мои, ко мне звоня,
Какое ни на есть, но развлеченье
Вы всё же составляли для меня.

 

И до сих пор на адском круге шатком,
Не позабыть и не припомнить мне
Полуседого полиглота в штатском
И жилистого лётчика в пенсне.

 

Проследовал за мной за океаны
И дружеской заботой обложил
Меня полуариец полупьяный,
Тверского променада старожил.

 

Кураторы мои… Полуночные
Звонки, расспросы про житьё-бытьё,
Мои родные стукачи России,
Мои осведомители её.

 

1994

 

* * *

 

За то, что на чужбине

Жил, а не выживал,

Неясен был общине,

Но не претендовал

На дружбы, на участья, –

Избегнуть жизнь смогла

Смертельной скуки счастья

Её Добра и Зла.

 

Как жил? Да так – безбытно,

Ни рай, ни благодать, –

И было любопытно

Всё это наблюдать.

 

1996

 

* * *

 

И чувства все грубы, и мысли плоски...

 

И наконец я перестал читать

Плохие книги и сдавать в печать

Передчерновиковые наброски

И обольщаться ложной простотой.

 

И это всё совпало с немотой.

 

1999