Сергей
Филиппов

«Заблудившийся трамвай»

Не дадут уже кредит, ипотеку мне.

Жизнь такая, что идти дальше некуда.

Руку к сердцу приложив, не до смеху мне.

Но твердят все: «Надо жить». (Как у Чехова).

Шёл со всеми вместе в рай, как на привязи.

Нам ведь, только обещай, разом ринемся,

Как один все колобком прямо катимся

В пасть лисице, лишь потом вдруг спохватимся,

Что в обещанный нам рай всех из кризиса

«Заблудившийся трамвай» вновь не вывезет.

* * *

Бежали гурьбою, не ждали беды,

И были порою безмерно горды.

Безликая масса, ни то и ни сё,

Искавшая сразу ответы на всё.

Но требует мужества каждый ответ.

«Позвольте мне, юноша, дать вам совет.

Подумайте, юноша, с чем сопряжён

Весь путь наш и нужно ли лезть на рожон?

Не лучше ль, мой друг, просчитать все ходы?»

…И вот уж вокруг поредели ряды.

Всё меньше ребят, тех, что прут на рожон,

Всё больше храпят возле любящих жён.

Всё меньше безумных, оставящих след,

И есть, кому юным дать мудрый совет.

* * *

В пылу, средь общей суеты,

Мы каждый Божий день

С тобою слышим гул толпы,

Гудки и вой сирен.

И несмотря на нашу лень

И косность, мы с тобой

Почти что каждый Божий день

Сливаемся с толпой.

Направив бренные стопы

Вслед чьим-либо стопам,

И все волнения толпы

Передаются нам.

Вельможа, кесарь или князь

И прочие столпы,

Над миром гордо вознесясь,

Не слышат гул толпы,

Не вняв ему. И каждый раз

Вельможа, кесарь, князь,

Не уловив народный глас,

Решают всё за нас.

Презрев гудение толпы

И не беря в расчёт,

Забыв, что только до поры

Безмолвствует народ.

* * *

Все демократы разом сникли,

А ретрограды, как один,

Воспряли духом. В моде Киплинг.

Отложен Салтыков-Щедрин.

Быть вне толпы – удел немногих.

И кто б над ними ни стоял,

Дрожат от страха бандерлоги,

И воет прихвостень шакал.

Но если рассмотреть под лупой,

Всё снова задом наперёд,

И наш старинный город Глупов

Всю ту же летопись ведёт.

* * *

Всё глуше смех, всё тише споры,

Всё громче клич: «Маэстро, туш!»

Почти не ставят «Ревизора»

И не проходят «Мёртвых душ».

Сатириков пора забыть бы

И зачехлить свой острый кий,

Хотя играется «Женитьба»,

И страшно популярен «Вий».

И вновь по Невскому проспекту,

Отчаявшись и впав в психоз,

В толпе прохожих бродит некто,

В запарке потерявший нос.

Однако, строить параллели

Бессмысленно, их просто нет.

Ведь тех, кто вышел из «Шинели»

Давным-давно растаял след.

И мчится наша птица-тройка

Куда-то, набирая ход,

Как и при Гоголе, да только,

Куда – ответа не даёт.

* * *

Дай мне бабка народного снадобья.

Видишь, снова пошла кутерьма.

На судьбу обижаться не надо бы,

Если только судьба не тюрьма.

Выйду утром туманным и сереньким

В поле чистое. (Если найду?).

Хоть теперь выходить и не велено,

Всё равно попытаю судьбу.

Может скажет родимое полюшко,

Как никак тоже вроде бы сын,

О судьбе нашей горькой и долюшке

По секрету один на один?

Даст совет, мол бросай всё и посуху

В монастырь, (а по мне так уж в скит).

Только как, без опоры, без посоха,

Да и толком не зная молитв?

* * *

Два старых московских кольца

В моей, и не только, судьбе,

Одно называется «А»,

Другое, чуть большее, «Б».

Узнать их, увидев в кино,

Достаточно пары минут,

В бульварах и скверах одно,

«Садовым» другое зовут.

И ты мне в тот миг не мешай

Смотреть, как по старой Москве

Ползут: деревянный трамвай,

Троллейбус с эмблемою «Б».

Вдруг время задумает вспять

Свернуть, там, где детство, и где

Пути их сойдутся опять

В моей, и не только, судьбе.

Где скверы, сады и бульвары

Сливаются в общий поток,

И очередь в дуровский старый

И вправду живой уголок.

* * *

Есть лирика суровая, военная,

Где свой глубокий, внутренний трагизм,

И даже в нашу бытность повседневную

Отсутствует ура-патриотизм.

А есть другая лирика – пейзажная:

Толстой, Тургенев, Шишкин, Левитан.

И плачет вся природа вернисажная

От стольких нанесённых нами ран.

А есть, ребята, городская лирика.

Покуда не разрушен по частям

Наш город, мы слагаем панегирики,

Грустя по полюбившимся местам.

И, наконец, есть лирика гражданская,

Почти что не читаемая вслух

Нигде в аудитории мещанской,

Пока не клюнул жареный петух.

И пусть в литературе всё условно,

Пусть в ней, как в жизни, всё диктует спрос,

Связь этих лирик с лирикой духовной

Больной, животрепещущий вопрос.

* * *

Жизни книгу сдав в печать,

Нужно постараться

Что-то важное сказать

В каждом из абзацев.

Все, и я, друзья, и вы,

Знали, как казалось,

В книге жизни три главы:

Юность, зрелость, старость.

Юность, вроде бы, не в счёт,

Правда юный Моцарт

Удивлять не устаёт

Несмотря на возраст.

Значит зрелость? Но она

Нами в полной мере,

Без остатка, отдана

Призрачной карьере.

И не старость, что сумев

Мудрости набраться,

Причитает нараспев

В каждом из абзацев.

То-то видно и оно,

На больших развалах

Книжных книг полным-полно,

Интересных мало.

* * *

Жизнь то игра в очко или в рулетку,

Когда ей занят ночи напролёт,

И девушка – красавица-брюнетка,

Продажная и лживая кокетка,

Тебя под утро с выигрышем ждёт.

То милая лубочная картинка,

Что радует порой мещанский глаз,

И пышная дебелая блондинка

Усердно трёт вам в русской бане спинку

И ластится, как в самый первый раз.

Жизнь – женщина, и дело не в оттенках,

А в принципах, наверное, и вот

Уже сорокалетняя шатенка,

Вас приперев однажды утром к стенке,

Решительно потребует развод.

Жизнь позади, всё кончено, казалось,

Ведь осень, как мы знаем, не весна.

Но всё равно, встречай спокойно старость,

Раз всё простила и с тобой осталась

Седая, располневшая жена.

* * *

Зачем почила так безвременно,

Дав погубить себя, страна?

К тебе взываю, Русь Есенина.

К тебе, Россия Шукшина.

Ни мастерства, ни дарования,

Ни благодатной той среды.

От деревень – одни названия.

От городов – одни гербы.

Кто доведён до иступления,

Кто прозябает век в глуши,

А пять процентов населения

Свои считают барыши.

Забыты сказки и предания.

Пожитки бросив в рюкзаки,

Чтоб раздобыть на пропитание,

В столицу прутся мужики.

Потомки славного Сусанина.

Но выбор явно не богат, –

Кто охраняет дачу барина,

Кто бизнес-центр или склад.

Всё позабыто, всё утеряно,

И растворилась, не видна

Уже нигде ты, Русь Есенина,

И ты, Россия Шукшина.

Но пять процентов населения

Не замечают, как живёт

Почти на грани вырождения

Столь безразличный им народ.

* * *

«Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо».

«Поэзия — вся! — езда в незнаемое».

В. Маяковский

К штыку перо не приравняешь.

Казалось, вечное перо.

Рифмуешь, пишешь и бросаешь

Стихи в корзину иль в ведро.

Но всё равно скрипит упрямо,

Как и скрипело до того.

Поэзия — езда в незнамо

Куда, незнамо для чего.

Не стоит только лишь касаться

Тем, за которые в стране

У нас рискуешь оказаться,

Как Мандельштам, незнамо где.

* * *

Как снизить темп? Как минимум раз в десять?

Вновь ощутить «зелёную тоску»?

В Москву из Петербурга ехать месяц?

Полдня из Переделкино в Москву?

На ранних поездах, а не по пробкам,

Сверяя с навигатором маршрут.

Всё делать «с чувством, с толком, с расстановкой»

И не жалеть потерянных минут.

Боимся опоздать и вновь промешкать.

Куда-то вечно рвёмся, а зачем?

Кому нужна, скажите, эта спешка?

Весь этот бесконечно-бурный темп?

Знакомые, приятели, коллеги

Мелькают, суетятся, мельтешат.

И каждый, будь то Ленский иль Онегин,

Торопятся и чувствовать спешат.

* * *

Когда наскучит арифметика,

Вся проза жизни и конкретика,

Когда фальшивая патетика

Звучит за каждою строкой.

Я возвращаюсь вновь на Сретенку,

Чтоб запитаться энергетикой

И, как в той старой доброй песенке,

Пройтись вдоль шумной мостовой.

Да, всё меняется: эстетика,

Фасадов свежая косметика.

Не те слова, не та фонетика,

И люди, в общем-то, не те,

Что были раньше. Но поэтика

И поэтическая этика

Живут по-прежнему на Сретенке

В той первозданной чистоте.

Пусть многочисленные скептики

Бросают в раздраженье реплики,

Что по законам диалектики

Всё изменяется, течёт.

Пока жива родная Сретенка,

Мой друг, не спета наша песенка,

И пресловутая патетика

Здесь, в данном случае, не в счёт.

* * *

«В ностальгическом трансе торча,

я купил — как когда-то — портфель

«Солнцедара».

Т. Кибиров

Когда-то нынешние классики

Играли с девочками в классики,

Потом на первый гонорар

В подъезде пили «Солнцедар»,

И объясняли в интервью,

С чего в России столько пьют.

Ну а сегодня те же классики

Рассказывают людям басенки,

Все строят из себя гурманов,

Не одобряют наркоманов,

Но за приличный гонорар

Вновь вспоминают «Солнцедар».

* * *

Простим угрюмство – разве это

Сокрытый двигатель его?

А. Блок

Мир полон злобы и безумства,

И человек, само собой,

Устал. Простим ему угрюмство,

Пессимистический настрой.

Простим извечные упрёки,

Больной души истошный крик.

Когда-то данные зароки

И позабытый Божий лик.

Где всё, что было в нём вначале?

Надежда? Вера? Пылкий ум?

Он изменился, стал печален,

Озлоблен, мрачен и угрюм.

Не верит больше в сны и сказки,

Ждёт только худшего. Увы,

Все изменения и встряски

На нём оставили следы.

От реформаторских художеств

Устав, растерянный бедняк

Уже боится всяких новшеств,

Реформ и прочих передряг.

Не ждёт ни от кого подмогу,

А перед сном, ложась в кровать,

В одном лишь умоляет Бога:

Последнего не отбирать.

* * *

На старой летней танцплощадке

Смятение и полумрак.

Следит дружинник за порядком

Для профилактики от драк.

У женщин на щеках румянец,

Они волнуются и ждут,

Когда объявят белый танец

Всего на несколько минут.

Стоят, оценивая взглядом

Потенциальных визави.

Им, в принципе, немного надо:

Покоя, счастья и любви.

Как раз того, что во Вселенной

Пусть и на несколько минут

Всем вместе и одновременно

Им даже в танце не дадут.

* * *

Надоел ещё с утра

Твой речитатив.

Видно правда уж пора

Сдать тебя в архив.

Целиком ли, по частям?

Можешь выбрать сам.

Отнести ко всем чертям,

Как утиль и хлам.

Новый, с новыми людьми,

Век не виноват.

Успокойся иль прими

Антидепрессант.

Век, растущий, как дитя,

Как помочь ростку,

Причитая и кряхтя,

Наводя тоску?

Забывая, что ему,

К общей стыдобе,

Трудно, судя по всему,

Также, как тебе.

* * *

Народных тьма. Но если честно

И откровенно, то сейчас

Художнику неинтересны

Движения народных масс.

В ином недюжинный свой гений

Проявит мэтр. Дела нет

Ему до разных устремлений

Народных, чаяний и бед.

И времена, когда он бегал

В народ, прошли давно. Поверь,

Лишь только собственное Эго

Волнует мастера теперь.

Художников народных много,

Но всё искусство для элит,

И тема «Бурлаков на Волге»

Уж никого не вдохновит.

* * *

Нас каждого берут в тиски

Аж вплоть до гробовой доски.

Коль захотят, наложат штраф,

Неважно, прав ты иль неправ.

Едва подумаешь, и уж

Ты в поле зрения спецслужб,

И твой мобильный телефон

Стал не помощник, а шпион.

Такая жизнь теперь у нас,

За всеми нужен глаз да глаз.

Чтоб не пошёл народ вразнос,

Чтоб кто-то бомбу не пронёс.

Не бунтовал. В пример при этом

Приводят «жёлтые жилеты»

И объясняют нам, мол вы же

Все не хотите, как в Париже?

Живём, дрожим, боимся, как

Террористических атак

И самых страшных новостей,

Так и давления властей.

И трудно и предположить,

Что во Вселенной может быть

Земля — единственный объект,

Где Разум есть? А может — нет?

* * *

Не внимайте словам и пустым обещаньям,

Это всё, что я вам говорю на прощанье.

Кто-то кофе в постель, кто-то чашечку чая,

Я ж за мартом апрель на дворе обещаю.

Обещаю кружить в переулках Арбата,

Обещаю служить, как всегда, аккуратно.

Не сжигать корабли, а при слове «разлука»

Тосковать от любви без единого звука.

А ещё напоследок скажу, сожалея,

Что короткий отрезок порою важнее

Самых длинных путей, не наполненных светом

Дорогих нам людей. Но довольно об этом.

* * *

Памяти Ю. Н. Пузырёва

Не надейся, артист, на погоду,

На удачу, волну и прибой.

А надейся на память народа

И «на парус надейся тугой».

Не теряйся в сегодняшнем мраке,

А пытайся и в нём напевать,

Как Ильюшин и как Коккинаки

Самолёты учили летать.

И пускай ты, как странник в пустыне,

Где попса торжествуют и рэп,

Где не виден серебряный иней

В проводах новостроек и ЛЭП.

Вновь тревожную молодость вспомнив,

Вдруг почувствуешь запах костра,

И Тайшет твою душу наполнит,

И вернётся к тебе Ангара.

* * *

Не сносить, не сносить непременно

Нам, как видно, с тобой головы?

Родились на задворках Вселенной,

Но зато в самом центре Москвы.

В нас с тобою московские корни,

А отсюда столичная спесь,

И вселенная наша, запомни,

Началась и закончится здесь.

Развивалась, росла неуклонно,

Не щадя ни врагов, ни друзей,

Не согласно вселенским законам,

А по воле великих князей.

Превращаясь из вялой и сонной,

Не идущей врагу на поклон,

Белокаменной, Первопрестольной,

В Третий Рим и второй Вавилон.

В «вечный» город, которому впору

Ожидать, как и всем нам, конца

По примеру Содома с Гоморрой,

Рассердивших когда-то Творца.

* * *

Всё меньше – окружающей природы.

Всё больше – окружающей среды.

Р. Рождественский

Нет ни полуденной жары,

По вечерам совсем не сыро.

Не досаждают комары,

И не кусается крапива.

Не будит по утрам петух.

Не надо вновь доить корову.

И ненавистных ос и мух

Гнать за обедом из столовой.

Держать в сарайчике косу.

Дрова для печки в поленницах.

Пугать детей, что в том лесу

Без взрослых можно заблудиться.

Там, где стоял когда-то лес,

Коттеджи вырастут за зиму.

Кругом технический прогресс,

И в каждом доме – микроклимат.

Растут, как в сказке, города.

Идёт застройка полным ходом

Почти везде, и, как всегда,

За счёт разрушенной природы.

* * *

Ночь. Пусто, тягостно и грустно.

По улице бреду пешком.

Фонарь горит, но как-то тускло.

Аптека где-то за углом.

Вновь, хоть прошло уж больше века:

«Ночь, улица, фонарь, аптека».

Столетье прожитое зря.

Что изменилось в новом веке?

Всем также всё «до фонаря»,

И это «точно, как в аптеке».

«Исхода нет», и прав был Блок,

Всю жизнь вместивший в восемь строк.

* * *

По песочку, по суглинку,

По невспаханной стерне

Всю российскую глубинку

Обойти не вышло мне.

Из метро турнут по пьяни?

На башку упал кирпич?

Ты не просто россиянин,

А к тому ж ещё москвич.

По родным сужу и близким,

По друзьям своим сужу.

И, как все они, пропиской

Я московской дорожу.

Сколько б нас ни поносили,

Ни кляла бы нас молва,

Что Москва не вся Россия,

А Россия не Москва,

Ни ругали бы столицу,

И во сне и наяву

Снова будут все стремиться

В ту же самую Москву.

Под окном гудит компрессор,

Всю неделю гарь и смог,

И одни сплошные стрессы,

Только выйдешь за порог.

Развернулась ипотека,

Всюду башни до небес

Прорастают. Стройка века,

Каждый знает, ныне здесь.

И хоть строят бестолково,

Но реальность такова:

Химки, Троицк, Одинцово —

Это всё теперь Москва.

По песочку, по суглинку,

По невспаханной стерне

Всю российскую глубинку

Не пройти, как видно, мне.

Поминутно чертыхаясь,

С вечной болью в голове,

Между плиток спотыкаясь,

«Я шагаю по Москве».

* * *

Работая, свой коротая досуг,

духовную пищу из чьих-либо рук,

мой старый, но слишком доверчивый друг,

бери осторожно, с опаской, а вдруг

тебя и всех тех, кто с тобою вокруг,

прельщают, дурачат, берут на испуг?

А вдруг, кто нас с вами сегодня прельщает,

вещает, смущает, пугает, стращает,

кто краски зачем-то всё время сгущает,

всё врёт и неправдой своей промышляет?

Духовную пищу усердно глотая,

доверчивый друг мой, учти, не любая

духовная пища у нас, к сожаленью,

годится сегодня к употребленью.

Духовный твой зуд каждодневный и голод

ешё, как ты сам понимаешь, не повод,

чтоб как-то унять этот голод и зуд,

бросаться на всё, что тебе подадут.

* * *

Рязань горит. С природой, парень,

Не шутят. Змейкой по траве

Ползёт огонь, и запах гари

Мы ощущаем и в Москве.

Где по ночам въезжают фуры

Из самых отдалённых мест.

Меняют каждый год бордюры.

И где с лихвой хватает средств

И на бессмысленные траты:

Бордюры, плитку. Так что пусть

Горит и гибнет безвозвратно

В огне есенинская Русь.

И хоть «Москва слезам не верит»,

Землицу размешав с золой,

Зальём, как водится, потерю

Своей искусственной слезой.

Другой России нам не надо,

Ты только пафос не жалей

И чаще заливай в лампады

Благоухающий елей.

Но под одним живём все Богом,

И вот уж в утреннюю рань

Столица вся накрыта смогом:

За двести вёрст горит Рязань.

* * *

Скрипач в подземном переходе

Московском, старый и седой,

Играет и тоску наводит

Своей посредственной игрой.

Придумал хитрую уловку

Находчивый пенсионер,

В футляр от скрипки сторублёвку

Вложил, другим подав пример.

Задумка, право, неплохая,

Жаль, не работает она,

Всё мелочь старику бросают,

Так обнищала вся страна.

Скрипач играет, как умеет.

Ну что ж, играй, лови момент,

Пока ещё не гонят в шею,

Никто не требует патент.

Играй, находчивый старик мой,

Не опускай смычка и впредь,

Когда тебе в футляр от скрипки

Начнут кидать одну лишь медь.

Играй и обходи препоны,

Пиликай до последних дней,

Лазейки находя в законах

Для предприимчивых людей.

Не наподобие Мавроди,

Таким всегда дадут добро,

А тем, которым в переходе

Бросают медь и серебро.

* * *

Сняв с полки и отбросив мигом

Условность временных границ,

Откроешь жизненную книгу,

Прочтёшь десятка два страниц.

Потом заглянешь в середину,

Перемахнув десятки лет,

Не встретив больше половины

Героев, не узнав сюжет.

А лёжа в старческой кровати,

Уже почти что не жилец,

Но до поры ещё читатель,

Боишься заглянуть в конец.

Но всё же поздно или рано

Дойдёшь и до последних строк,

Узнав, что там в конце романа,

Не заглянув лишь в эпилог.

* * *

Старик больной и тонущий

В пучине жизни, чей

Весь вид взывает к помощи

Прохожих, москвичей.

Помятый, неухоженный,

Больной, седой старик.

Услышат ли прохожие

Души истошный крик?

Несчастного калеку

Заметят? Подадут?

Помогут человеку?

Поверят ли? Поймут?

И как такое зрелище,

Москва, твоим глазам,

Давно уже не верящим

И старческим слезам?

* * *

Так время незаметно тает,

Что человек, прожив свой век,

В конце лишь с грустью замечает

Его неутомимый бег.

Что, по сравненью с днём вчерашним,

Вокруг не та уже среда,

И вместо нив, полей и пашни,

Встают впритирку города.

Машины мчатся вереницей

По автострадам в три ряда.

Что свежий воздух – по крупицам,

А в кране – грязная вода.

Что разгибать, вставая, спину,

Всё тяжелее каждый год.

Что резко изменился климат,

И хлеб на вкус уже не тот.

Что, как и прежде, жить для тела,

И вечно что-нибудь прося

У Бога, глупо, но поделать

При этом ничего нельзя.

* * *

Хочу вернуться к старой теме,

Где ты, лирический герой?

Как поживаешь в наше время?

Куда девался? Что с тобой?

Давно тебя, мой друг не видно.

Да ты, я вижу, постарел.

Тебе, наверное, обидно,

Что остаёшься не у дел.

Сегодня всё вокруг другое.

С твоей привычкой рассуждать,

С твоим лирическим настроем

Непросто видно выживать?

Ты должен по законам жанра

Искать, любить, сгорать дотла,

А не набрасываться с жаром

На бесполезные дела.

Лечить бесплатно пациентов,

Как добрый доктор Айболит,

И не обманывать клиентов,

И не навязывать кредит.

Такое наступило время,

Не пожелаешь и врагу,

Хочу вернуться к старой теме,

Да, к сожаленью, не могу.

Вновь «буря мглою небо кроет»,

Нависли тучи над страной,

И у лирических героев

Весьма скептический настрой.

* * *

Что толку перевоплощаться?

Забудь про таинства игры,

Актёр. Не требуй декораций,

Костюмов, прочей мишуры.

Отелло – жалкий неврастеник.

А Гамлет – наркоман. Ура!

Шекспир наш с вами современник,

«Чувак» с соседнего двора.

И ты, мой друг высокочтимый,

На авансцену выходя,

Играй без парика, без грима

Себя и только лишь себя.

Кто на часок, чтоб подхалтурить,

Оставил прежний лексикон,

Пока не разразилась буря,

И не «распалась связь времён».

* * *

Я знал поэта одного.

Близки мне были отчего-то,

Звучавшие в стихах его

Оптимистические ноты.

И сам он с ног до головы

Был необыкновенно чистым.

Но не позволила, увы,

Остаться светлым оптимистом,

Увиденная из окна

Эстета-интеллектуала

Им проза жизни, так она

Поэта разочаровала.

Вид прозы жизненной потряс

Настолько, что в конечном счёте

Поэт мой по уши погряз

В пессимистическом болоте.

* * *

писать без знаков препинания

и без заглавных букв друзья

всё это выше понимания

наверное таких как я

адептов строгих классицизма

где соразмерная строка

которые до модернизма

не дорасли ещё пока

и дорастут ли неизвестно

когда-нибудь и надо ли

им и без нас довольно тесно

а нам без них как не юли

пусть каждый там и остаётся

где есть хоть пишет снова с ять

а уж читатель разберётся

что и когда ему читать

* * *

Отшумела твоя эпоха,
Потрясло её там и сям.
И эпохе бывает плохо,
А не только её сыновьям.

И эпохе бывает стыдно,
Хоть признание сразу не жди.
И обидно, ох как обидно,
Что этапы её позади.

Что ж, решила свои задачи,
Так пора тебе на покой.
Юный мальчик играет в мячик,
Он уже из эпохи другой.

Он не требует чьих-то вводных,
Смотрит фильмы в кино без купюр.
Неголодный и очень свободный,
Даже, видимо, чересчур.

Дуйте ветры, мети пороша,
Пой гитара, звучи рояль.
Если новое будет хорошим,
То и старое будет жаль.

* * *

Мы вышли из детства, безмозглая рать,
Одетых небрежно, но броско
Юнцов, почему-то привыкших считать,
Что всё гениальное – просто.

Беспечная шайка пижонов, стиляг,
Но полная смутных соблазнов,
Поднявшая свой независимый стяг
В эпоху сплошного маразма.

Нас брали, как резвых коней, под уздцы,
И, видимо помня про гены,
Твердили нам наши «святые» отцы,
Что мы ненадёжная смена.

Нам все говорили, мол время не ждёт,
Вокруг вас не райские кущи,
Но дело за вами, ребята, вперёд!
«Дорогу осилит идущий».

Одни усмехались, и я в их числе,
А кто-то поверил буквально,
Придумавшим сказку про рай на земле
Так просто и так гениально.

И те, кто кричал с упоеньем: «Банзай!»
Тянули и нас за собою,
Покуда желанный, обещанный рай
Не вылился вскоре застоем.

Но ты не спеши, легковерный собрат,
Ругать всё огульно и скопом.
Любой отрицательный всё ж результат
И тот же накопленный опыт.

Другая и столь же безмозглая рать
Поверит в другие соблазны
И месту святому не даст пустовать
В эпоху сплошного маразма.

И пусть, как всегда, будет масса потерь,
Издержек прогресса и роста,
Ты, самое главное, снова поверь,
Что всё гениальное – просто.

* * *

Малыш сидит, уткнувшись в гаджет,
Горят восторженно глаза.
Он счастлив, и никто не скажет:
«Послушай, милый, так нельзя».
Никто бедняге не поможет,
Коль надо, не повысит тон.
Родители? Но оба тоже
Сидят, уткнувшись в телефон.

Малыш рассматривает гаджет,
К его услугам всё меню.
Посев духовный эта гадость
Уничтожает на корню.
И неокрепшее сознанье
Его не в силах устоять.
Как юный Фауст, в состоянье
Он душу дьяволу продать.

Малыш сидит и смотрит в гаджет,
Как с другом лучшим с ним вдвоём
Проводит весь свой день и даже
Не расстаётся перед сном.
Ведь всё живое в общей массе
По сути – суета и тлен.
И так по-дьявольски прекрасен
Порою виртуальный плен.

* * *

Вкус потерян, не то восприятие,
Зябко даже в полуденный зной.
Старость – это тоска и апатия,
Это боль, что повсюду с тобой.

Позади все пустяшные хлопоты,
Обветшал и былой реквизит.
Старость изредка делится опытом,
Большей частью о чём-то грустит.

Всё слабее и всё неуверенней,
Ни стремлений, ни сил за душой.
Доживает свой век, что отмерен ей,
Как всем кажется, очень большой.

* * *

Я не люблю блестящей рампы,
Таланты, что близки к нулю.
Актёров не люблю за штампы
И режиссёров не люблю.

Мне безразличны их уловки,
Их каждый новомодный трюк.
Неинтересны постановки,
Пусть их поставил сам Виктюк.

Как Станиславскому, мне впору
Кричать, причём давным-давно
«Не верю!» каждому актёру
Эстрады, театра и кино.

Я не люблю, когда на сцене,
Стремящийся пробиться вверх
Актёр, кривляется пред теми,
Кто ест искусство на десерт.

«Отелло», «Гамлета» ли, «Федру»,
Пусть даже Горького «На дне».
Когда искусство не для бедных,
Искусство сытых не по мне.

Летят журавли

Опять звучит команда «Тише.
Мотор!» И камера трещит.
Герой по лестнице всё выше
Летит и на излёте слышит:
«Ты ранен, Боря?» «Я убит».

И точно также, как и в первый,
И в сотый и в двухсотый раз,
Вонзаясь в облачные перья,
Над ним закружатся деревья,
И тело вновь осядет в грязь.

Есть масса фильмов, но иные
Волнуют с каждым днём сильней.
И вечно юные живые
Герои шлют нам позывные
Из стаи белых журавлей.

* * *

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда
А. Ахматова

 
Сомненья, страхи, совести укоры.
Порывы, страсти, мелкие грехи.
Да так ли важно, из какого сора
В конце концов рождаются стихи?

Не лезь в лабораторию поэта
Читатель проницательный. Твой взор
Ценителя и тонкого эстета
Не должен лицезреть весь этот сор.

А если даже что-то и заметит
Из в общем неизбежной шелухи,
Дающей импульс творчеству, и этим
Частично искупая все грехи,

Не клокочи всем сердцем и не парься,
Не заводи себя на раз-два-три,
Смотри на сор и слабости сквозь пальцы,
А ты, поэт, держи его внутри.

* * *

«Поэт в России – больше, чем поэт».
Когда-то был. Теперь, увы, иначе.
И весь его былой авторитет
С годами, к сожалению, утрачен.

Пришли совсем иные времена.
А с ними пошлость, трусость, злоба, алчность,
Бездушие. И где теперь она –
Гражданственность, утраченная напрочь?

Её в литературе новой нет,
Приходится признать. И сколь ни гадко,
Поэт в России – больше не поэт,
А прихвостень покоя и достатка.

* * *

Во мне собака не бежит
Л. Губанов

 
Над той же пропастью во ржи
Стою, как все, не видя края.
«Во мне собака не бежит»,
А только лишь скулит да лает.

Во мне о камень бьёт коса,
Стоят на вышках вертухаи.
И жалоносная оса
Вдоль вазы с фруктами летает.

Кричит какой-то гражданин
Из очереди в старом ГУМе,
Чтоб я не думал, что один
Здесь в очереди шибко умный.

А я уже через момент
Латаю свой дырявый невод,
И вовсе не тупой доцент
За жизнь мою мне ставит «неуд».

* * *

Моё глубокое почтенье!
Моё почтение всем вам,
Живущим в эко-поселеньях.
Мир вашим замкам и домам.

Поклон от тех, кто вновь унижен.
Кто прозябает не у дел.
От их лачуг, квартирок, хижин,
Трущоб, «шанхаев» и фавел.

В посёлках, наглухо закрытых,
Вдали от посторонних глаз
Вся современная элита
Сегодня прячется от нас.

Под сенью девственной природы,
Скупив озёра и леса,
А их токсичные заводы
Коптят нещадно небеса.

Пытаясь в свойственной манере
Им незаметно под шумок
У неделимой биосферы
Оттяпать лакомый кусок

В отдельном эко-поселенье,
Что несомненно говорит
О скудости воображенья
Так называемых элит.

* * *

Я буду, друзья, откровенен и честен,
Пейзажная лирика скоро исчезнет,
У нового времени свой антураж,
Поскольку исчезнет последний пейзаж.

Меняется мода, меняются вкусы,
И вместо природы – отходы и мусор.
Планета трещит, разрываясь по швам,
Не может вместить свой же собственный хлам.

Китайцы наш лес распускают на доски,
И если сегодня бы жил Паустовский,
То он бы на этот печальный курьёз
Не мог бы смотреть равнодушно без слёз.

Да, поздно всем нам выходить на субботник,
Природа не храм, человек лишь работник
В её мастерской, вот за эти труды
Сегодня с лихвой пожинаем плоды.

И будем и дальше. И дело тут даже
Не в том, что не стало красивых пейзажей,
А в том, господа, что отсутствие их –
Итог наших общих деяний людских.

* * *

Свобода – сложное понятие.
Пора внушить себе, пора:
Игра в свободу, демократию –
Весьма опасная игра.

Мне, например, давно уж ясно,
Как таковой, свободы нет.
Свободомыслие опасно,
Свобода слова – просто бред.

И я, друзья мои, доволен
Тем, что свободен от идей
Её достичь, и несвободен
От близких и родных людей.

Как все, я вырос в несвободе,
Ей присягал и ей служу.
Она уже в моей природе,
Я ей, как жизнью, дорожу.

Её не бог какие всходы
Готов покорно пожинать,
И вам, рабам своей свободы,
Меня до гроба не понять.

* * *

Не возмущайтесь, россияне,
Из вас любой быть должен рад,
Что он в своей Тьмутаракани,
А не в Кабуле, где бомбят.

И рад в квадрате, счастлив в кубе,
Что по иронии судьбы
Живёт сегодня не на Кубе,
Где по талонам лишь бобы.

Что вновь за летом будет осень,
Что не смутил, а вслед за тем
На произвол судьбы не бросил
Его коварный дядя Сэм.

Вернись на землю поскорее
И будь рад до смерти, что ты
Не где-то в Северной Корее
Чуть выше роковой черты.

А есть, друзья, Венесуэла,
Есть Сирия и Пакистан,
И в список этот можно смело
Внести ещё немало стран.

Да что ходить в другие страны,
Когда под боком возле нас
Нескоро все залижет раны
Кровоточащие Донбасс?

И взвесив факты, отчего-то
Уже не хочется совсем
Каких-то резких поворотов
И маломальских перемен.

* * *

Всё неприглядней наша поступь,
Всё тяжелей. И вот уж некто
Не прочь весь мир отдать на откуп
Искусственному интеллекту.

Приоритеты обозначив
И основные цели, чтобы
Все повседневные задачи
Не человек решал, а робот.

И там, где нужен был когда-то
Рабочий высшего разряда,
Сегодня есть манипулятор,
Которому платить не надо.

Сиди на печке, как Емеля
Сидел, и радуйся прогрессу
И наблюдай, (теперь на деле),
Роботизацию процесса.

Плюс экономию в придачу.
Одно лишь с вами не забудем,
Что если робот напортачит,
То отвечать придётся людям.

Ведь самый умный робот – пешка,
И попадают под раздачу,
Когда виновных ищут в спешке:
Конструктор, стрелочник, наладчик.

И сколь бы новый интеллект
Ни создал шума на планете,
Вновь тот же средний человек
По-прежнему за всё в ответе.

* * *

Шагал я в группе с детским садом
И был на ангела похож.
Лишь воспитательница рядом
Твердила: «Что ж ты отстаёшь?»

И в юности я часто слышал:
«А ну-ка, парень, не зевай!
Держи-ка голову повыше
И от других не отставай».

Боялся в жизни этой пуще
Всех страхов что-то упустить
И в «чёрный» список отстающих
И неуспевших угодить.

Да и теперь уже на склоне,
Как это ни прискорбно, лет,
Возьмёт вдруг кто-то, да напомнит:
«Опять не догоняешь, дед».

По доброй воле, из-под палки,
Передохнув едва, опять
Играю с жизнью в «догонялки»,
Лишь в «жмурки» не хочу играть.

* * *

Несём посильную нам ношу.
Идём, сворачиваем вспять.
И кто плохой, а кто хороший
Из нас, порой не разобрать.

Всю жизнь греша и тут же каясь,
Уныло смотрит из-под век,
Под мир подстроиться пытаясь,
Плохой, хороший человек.

А рядом слабый, без харизмы,
Бредёт понурый и бухой,
Неприспособившийся к жизни,
Хороший с виду, но плохой.

Но утверждать пока, кто плоше,
Кто лучше, всё ж повременим.
Я не завидую хорошим
И не сочувствую плохим.

Быть лучше, чем я есть, не стражду,
Как, впрочем, и наоборот,
Хотя бы потому, что в каждом
Из нас сидит и тот, и тот.

* * *

Человек – нечаянная, прекрасная,
мучительная попытка природы
осознать самоё себя.
В.М. Шукшин

Везде, не только в глухомани
Российской, что ни говори,
Наш человек бывает странен,
Причём, как внешне, так внутри.

И в странностях души не чая,
То разглагольствует сполна
С друзьями, где за чашкой чая,
А где за рюмкою вина.

То обсуждает с первым встречным,
Презрев порядок и уют,
Вопросы из разряда вечных,
Что вновь покоя не дают.

И пусть в них преуспел не шибко,
Знай, лезут, душу теребя
Ему, как тщетная попытка
Природы осознать себя.

* * *

И статная скажет: «Здравствуй, князь»
А. Блок

Снова под вечер с больной головой
Сидишь, к окну прислонясь.
Глядишь на двор, что зарос травой
И знаешь, не выйдет князь.

А выйдут такие, что хоть жалей,
Невзрачные из себя.
Не царской породы, не княжьих кровей,
И, видимо, не «графья».

Нахлынут внезапно, как хан Мамай,
Поставят на стол вина.
Сиди меж ними и выбирай,
Кому сегодня жена?

А утром соседи начнут рядить,
Когда мимо них, как сквозь строй,
С больной головой от тебя выходить
Станет очередной.

И кто-нибудь камень в твоё метнёт
Окошко наверняка.
И это конечно же будет тот,
Кто сам из них без греха.

* * *

Подобно прочим пилигримам,
Скитаясь по земле большой,
Я видел, проходящих мимо
Меня людей с душой ранимой
И с грубой, чёрствою душой.

Да и в ближайшем окруженье
Моём встречались те и те,
И я по воле Провиденья
То проникался вдохновеньем,
То жил в духовной слепоте.

С времён языческого Рима
Веками на земле большой
Живут и праведник гонимый
С душою тонкой и ранимой
И стражник с чёрствою душой.

И я, до лёгкой жизни падкий,
Как жалкий и презренный трус,
То теша совести остатки,
Ругаю нравы и порядки,
То стражи бдительной страшусь.

* * *

Как навязчивый завет,
Повторяют наши люди
Не один десяток лет:
«Победителей не судят».

Повторяет молодёжь,
Повторяют очевидцы
И свидетели. Но всё ж
Кто-то мог и усомниться?

Я, поверьте, не из тех,
Кто навязывает кредо
Всем своё, но вдруг успех –
Только пиррова победа?

Пусть худой, но всё же мир,
Чем платить такую меру
За победу, думал Пирр
Триста лет до нашей эры.

Но у древних склад иной,
Что нам до времён античных?
Победить любой ценой
Как-то более типично.

Напоследок громкий залп
Из оставшихся орудий,
И безжизненный оскал
И свидетелей, и судей.

* * *

С. Простомолотову

Сидит партер, чуть не зевая.
Ну как тут, ключик подобрав,
Играть? И роль-то небольшая:
Лишь третий гриб (второй состав).

Ну как зажечь, расшевелить их?
Ведь вопреки худой молве,
В провинции такой же зритель,
Как и в пресыщенной Москве.

Под этой театральной крышей
Вся жизнь, артист, твоя, и в ней,
Как ты не раз уж верно слышал,
Нет незначительных ролей.

И в образ погрузившись разом –
Вот вся актёрская судьба –
Готовя Гамлета к показу,
Играешь третьего гриба.

* * *

Кто ты, вторитель иль творитель,
Не знаешь зачастую сам?
Но даже если и вторитель,
Послушно вторящий творцам,

Чьё творчество, как вдохновитель
И направляющая нить,
И постоянный побудитель
Пытаться самому творить.

Читатель въедливый и зритель,
С самостоятельным лицом,
Сравнит, как ревностный ценитель
Твоё творенье с образцом.

Да только может ли, скажите
Или развейте данный миф,
Создать творенье сочинитель,
Кого-то чуть не повторив?

* * *

Печорины, как и Онегины,
(И кто там ещё им под стать?)
Героями нашего времени
Вдруг стали невольно опять.

Боясь что-то в жизни попробовать,
Не ведая, будет ли прок?
Лежат на диванах Обломовы
И смотрят весь день в потолок.

Лаврецкие, Бельтовы, Рудины
Опять никому не нужны,
И снова все «лишние люди»
Уехать спешат из страны.

Базарова, как и Рахметова,
Спецслужбы берут в оборот,
И власти перечить поэтому
Не станет ни тот, и ни тот.

«И скучно и грустно» без прений,
Без споров, но ты не жалей,
Что в век, в коем жили Тургенев
И Гоголь, жилось веселей.

Живи себе тихо, не трогая
Лежащее всюду дерьмо,
И грустно, и скучно, и Гоголю
Белинский не пишет письмо.

Покровские ворота

Почти шекспировские страсти,
И коммунальная среда.
И Хоботов, как тот же Мастер,
Без Маргариты – никуда.

Велюров крайне эксцентричен
И не по возрасту ретив,
Спастись от пагубных привычек
Ему поможет коллектив.

Ходить не надо к домуправу
За каждой мелочью – теперь,
Коль что не так, рукастый Савва
Возьмётся сразу же за дрель.

Не будет громких выяснений,
Скандалов, сцен и оплеух,
Ведь дух высоких отношений
Сильнее, чем мещанский дух.

И хоть повсюду несвобода,
Неявный, но тревожный гул,
Из часовых любви у входа
Уже поставлен караул.

И нам всё более и боле
Ясней становится, друзья,
Что осчастливить поневоле
Людей и общество нельзя.

* * *

Многие же будут первые последними,
и последние первыми.
Евангелие от Матфея

Жизнь разделила нынче многих.
Как нелегко сегодня им,
Всем слабым, сирым и убогим,
Несчастным, нищим и больным.

Кто доведён до исступленья,
И можно лишь предполагать,
Что был момент, и их рожденья
На свет ждала с любовью мать.

Надломленным душой и телом,
Отчаявшимся потому,
Что в новой жизни нету дела
До них буквально никому.

Тому, кто терпит каждодневно
Лишь унижение и страх,
Но в Царстве Божьем будет первым
Когда-нибудь на небесах.

Приключения Незнайки и его друзей

Расскажу вам честно, без утайки,
Пусть сие не удивляет вас,
Будучи и взрослым о Незнайке
Повесть перечитывал не раз.

Да чего там, и сейчас порою,
Век прожив свой с горем пополам,
Всех её практически героев
Вспоминаю вновь по именам.

Как вы там сейчас, мои родные?
Спрашиваю каждого и всех.
Как прошли чрез все перипетии?
Как вас встретил двадцать первый век?

Растерял свои познанья Знайка.
Хлопотно сегодня много знать.
Перестал дурашливый Незнайка
О волшебной палочке мечтать.

На Луну уж больше не летает.
Ближний космос тоже не про нас.
Но зато упорно обещает
Полететь когда-нибудь на Марс.

Ну а что другие коротышки?
Всяко разно, доложу я вам.
Пончика с Сиропчиком кубышки
Не по дням растут, а по часам.

Бизнес, братцы, не игра в бирюльки,
Каждый дом давно себе купил.
Процветает эскулап Пилюлькин,
Собственную клинику открыл.

Ни лесов в округе, ни лужайки.
Пулька сдал охотничий билет.
Растерялся бедный Растеряйка
Уж в который раз за столько лет.

Изменились коротышки наши.
Лишь Ворчун по-прежнему бубнит.
Винтик в мастерской в три смены пашет.
Шпунтик – тот в такси весь день «бомбит».

Торопыжка вновь поторопился,
Неподъёмный взял себе кредит.
Тюбик был большой художник, спился.
С Гуслей пел в мороз, схватил бронхит.

Оглянись вокруг, посозерцай-ка
И поймёшь, как много лет и дней
Длятся приключения Незнайки
И его загадочных друзей.

Кто живёт богато, кто неброско,
У кого-то жизнь и вкривь и вкось,
Как у всех Авосек и Небосек
Лишь с одной надеждой на «авось».