Александр Кабанов

Александр Кабанов

Четвёртое измерение № 14 (470) от 11 мая 2019 г.

Подборка: Вот мы и встретились в самом начале…

* * *

 

Мёрзнуть в старом купе, бормотать дотемна –

полустанков медвежии стансы…

…Накренясь, дребезжит подстаканник окна,

и не могут уснуть иностранцы.

 

Вот, торгующий мёртвой водой, проводник

проверяет чумные отсеки.

И серебряный век – к золотому приник,

и у жизни – смыкаются веки.

 

Белоснежный – ещё и бескрылый – уже,

вспрыгнет ангел на верхнюю полку.

Ни хрена не видать, степь да степь на душе,

под подушкою – «Слово о полку».

 

Поезд входит в туннель, как и все поезда –

металлическим лязгая мясом.

А над ним – тёмно-красная плачет звезда,

и состав – откликается басом.

 

И очнувшись под утро, неведомо где –

мы полюбим другую кутузку.

А покуда – огни, вороньё, каркадэ,

тростниковое счастье вприкуску.

 

* * *

 

Пахнет рыбой интернет-кафе,

сохнут сети по второй строфе,

В третьей – начинается регата:

ухты, ахты, яхты, морячье!

Море – шепелявое, ничьё,

как дитя под листьями шпината.

 

На закате – красная строка,

топот Зевса (местного быка),

Улочка – тесна и угловата,

бархатные персики в саду,

в прошлом веке, в гадостном году.

Рыбка, рыбка, ты не виновата!

 

Ёперное пение ханыг,

сеть в пыльце от бабочек ночных,

золотится – новое корыто…

…Яндекс держит свечку над строфой,

там, где рифма женская – мужской

рифмой, по традиции, накрыта.

 

* * *

 

Корицей – укоризненно, лавровым

листом – высокопарно, чесноком,

лукавым луком, редкостным уловом,

из Партенита – птичьим молоком:

 

так пахнет август, королевский ужин,

в мечтах коньячных – кофе на плите,

и старый Крым, чей краешек надкушен –

любовью, ясен перец, в темноте.

 

Пусть Аю-Даг во сне идёт к пророку,

а ветер – гонит волны в марш-броске,

читает Грина, сочиняет хокку

и переводит стрелки на песке.

 

* * *

 

Разбавленный, по-гречески, вином –

ночует дождь в бидоне жестяном,

Стравинский, свежескошенный – смеётся,

горят плоты, смердит резиной – плоть,

но, как и прежде, верит в нас Господь,

и любит нас, и в руки не даётся.

 

Писать стихи о перемене поз,

когда у счастья – триппер и склероз:

и чьё оно? И для чего? Не помнит.

Всё холоднее осень, всё больней:

от суффиксов до кончиков корней,

и тянет винной плесенью из комнат.

 

Октябрь, забронируй мне листву:

я сяду в бронепоезд на Москву

и вновь усну над пивом и сонетом.

Изгнания скрипит гончарный круг,

и если ты мне, Парадоксов, – друг,

прости данайца и не плачь об этом.

 

* * *

 

Весенний Крым, вздыхает море в темноте,

и на террасе не отыщется огня.

Мечтай о славе и не спрашивай мате:

– Зачем ты пьёшь через соломинку меня?

 

В Москве, на рынке – ассирийский виноград,

да фестиваль во всю рифмованную прыть.

А здесь – бессмертие на цыпочках цикад

к воде спускается, боится разбудить.

 

* * *

 

Где случай нас подстерегает

в кустах из-за угла.

И меж лопатками пронзает,

как бабочку – игла.

Поэт, захваченный игрою,

вышёптывает стиш:

– Зачем, с кащеевой иглою,

ты на огонь летишь?

 

Рифмуй, поигрывай словами,

не твоего ума…

Там не костёр трещит дровами,

а догорает тьма.

Над нею не согреешь руки,

не приготовишь хлеб.

Она рождает свет и звуки

для музыки судеб.

Ворчит, бессмертье коротает

за рюмкою смолы.

Ей, как пластинке, не хватает

моей иглы.

 

* * *

 

Там, где утром режет волны – волнорез,

тёмно-красным проступает соль-диез.

У чайханщика аптечка – без креста,

и спасательная станция пуста.

 

Пахнет йодом – осень ранняя в Крыму,

жизнь – прекрасна, и не больно никому,

просто ей необходимы иногда –

острый берег и солёная вода,

после чая – карамболь и карамель.

Как тебе такое утро, Коктебель?

 

* * *

 

Весна, а мы о книгах спорим,

и движется гроза.

Зачем оставила над морем –

автограф стрекоза?

 

Нарежь огурчиков, салага,

горилку охлади.

В сиреневую пасть оврага

ты палец не клади.

 

Как будто в боулинг играют

на верхнем этаже.

«Люблю грозу в начале мая...» –

написано уже.

 

От малосольных слёз восторга –

срывает якоря!

И пахнет дымом и касторкой –

уха из словаря.

 

* * *

 

...где ещё теплится книга – имени автора без,

скачет идальго в индиго, с лезвием наперерез,

где, от беды холодея, ртом лошадиным дрожа,

редкая, как орхидея, к нам возвратилась душа.

 

Чем её промысел светел? Жабрами наоборот?

Мне Дон Кихот не ответил: умер, и дальше живёт.

Курит мои сигареты и отсылает дары:

в девичью память дискеты, в пьяное сердце игры.

Вспыхнет зрачок птицелова: ветки, заборы, мосты...

И возвращается Слово на плавниках высоты!

 

И у ворот скотобазы вновь обрастает паршой

ослик затасканной фразы: «Больше не стой над душой».

 

Больше не трогай задвижки и не впускай никого,

худенький ослик из книжки, ждущий прихода Его...

 

* * *

 

Патефон заведёшь – и не надо тебе

ни блядей, ни домашних питомцев.

Очарует игрой на подзорной трубе

одноглазое чёрное солнце.

 

Ты не знаешь ещё, на какой из сторон,

на проигранной, или на чистой:

выезжает монгол погулять в ресторан

и зарезать «на бис» пианиста.

 

Патефон потихоньку опять заведёшь;

захрипит марсианское чудо:

«Ничего, если сердце моё разобьёшь,

ведь нужнее в хозяйстве посуда...»

 

Замерзает ямщик, остывает суфле,

вьётся ворон, свистит хворостинка...

И вращаясь, вращаясь, – сидит на игле

Кайфоловка, мулатка, пластинка!

 

* * *

 

Вот мы и встретились в самом начале

нашей разлуки: «Здравствуй-прощай»…

Поезд, бумажный пакетик печали, –

самое время заваривать чай.

Сладок ещё поцелуев трофейный

воздух, лишь самую малость горчит…

Слышишь, «люблю», – напевает купейный,

плачет плацкартный, а общий – молчит.

Мир, по наитию, свеж и прекрасен:

чайный пакетик, пеньковая нить…

Это мгновение, друг мой, согласен,

даже стоп-краном не остановить.

Не растворить полустанок в окошке,

не размешать карамельную муть,

зимние звёзды, как хлебные крошки,

сонной рукой не смахнуть. Не смахнуть.

 

ПТИХ

 

Моему ангелу

 

1.

 

Вот берёшься за что-нибудь старое

и ненужное людям вообще.

Там, где окорок – виснет гитарою

у бессмертья на правом плече.

 

Где живёшь голубиною почтою

в темноте на четыреста ватт.

И прибрежною рифмой неточною,

и любовью своей – виноват.

 

Вот берёшься заделывать трещину

в небосводе чужих потолков

и с похмелья придумаешь женщину,

феминистку, – и будешь таков.

 

В смысле этого масла прогорклого,

в свете льда на Каширском шоссе:

так пустынно и гарсиалорково,

что в себя – возвратятся – не все.

 

2.

 

Здесь – пригнись, осторожно – ступеньки,

видишь пьяный ларёк у дороги?

За смешные для Киева деньги

я тебе напишу на хот-доге:

 

золотою горчицей – о Боге,

о любви – майонезом вчерашним,

я тебе напишу на хот-доге

быстро-быстро, нестрашно-нестрашно.

 

Что – вокруг небеса и потёмки –

уподобились картам игральным…

…напоследок – немыслимо тонким,

острым кетчупом артериальным.

 

3.

 

В лошадином саду, где стреножены яблони, яблони,

чьи стволы до рассвета усыпаны дятлами, дятлами.

Если лошади – в яблоках, значит, и яблоки, яблоки –

над землёю висят – в лошадях, будто бы дирижаблики!

 

Это самая честная в мире рекламная акция:

у меня в голове – революция и менструация.

Выбирайте, что хуже, и с ней выходите на площади,

лишь оставьте мне яблоки, там, где рифмуются – лошади.