Александр
Баженов

* * *

«В кладке строф кирпичных арматуры Мало для большого слова стих», – Важно из-под фески абажура Молвил Гамаюн, а после стих. Что я строю? Склепы или храмы Сказочным героям птичьих снов, И смыкаю в рамы анаграммы, И вбиваю знаки между слов: Возвожу построчные постройки С заповедным видом из окна На Перовым писанные тройки Или на калины Шукшина… Рву зари ранетку на просторе, Буквы цвета клюквы шью внахлёст – Так же Айвазовский пенил море, Рерих умещал холмы на холст. Не молчу. Но в каждом слоге – пытка, Нитка ли для временно́й петли, Тяжесть водружаемого слитка, Плотность крови, неба и земли.

* * *

Поэт подполен, голоден и сир: Его задача вырваться из плена, Сковавшего в материй формы мир – Немую вечность в дикий голос тлена. Но кто привносит краха грубый штрих В его картину, в звёздной бездны копоть, Дробя её на груду запятых, На рык, на крик, на музыку и шёпот? Двоятся перелётные слова В несбыточной расплывчатости линий, Как будто голова плюс булава Равно разлому краски на картине. Так жизнь поэта валится из рук, Не вылетев из прозы важной птицей, И рушатся постройки строчек вдруг, И сыплются чужих героев лица…

* * *

Светились в ряд фонарные огни В пушистых безднах снежного тумана. Мой херувим, слезу не урони, – Я говорил, – по мне ведь плакать рано… Не верил я в ловушки порч и проч. Но вдруг душа отклеилась от тела… Я слишком долго вглядывался в ночь, Пока она в меня не посмотрела.

* * *

Этот город таким ещё не был, Или, может, печали печать На него наложила та небыль, Что не может во мне замолчать? Этот город бесплодных исканий Прорастает в меня, как пучок Планировок облупленных зданий, Микросхем паутинных дорог. В лабиринте коробок-хрущёвок Или в друзе квартальных громад Я из бархата крыльев огнёвок Вышиваю на облаке взгляд. Где-то в бледной эмали заката, На которой писал Мандельштам, Что оправдывать счастье не надо, Я свои очертанья отдам. Где-то там, за пределом границы, Где не водится горя и бед, Я увижу родимые лица, Утекая в последний рассвет.

* * *

Какое там великолепье, Когда б не хлопнул крышкой гроб? Когда кромешное бесхлебье Петляет тысячами троп… Когда ползу пустым трамваем До нужных мне координат, На части речи разрываем И закольцован в циферблат… Когда охота вон из поля Чужого зренья убежав, В юдоли вырваться – на волю, На ветер бросив старый шарф… Охота скинуть все скорлупы, Доспехи из «Железных снов», Системы кровеносной трубы, Постройки из кирпичных слов. Охота спать, сказав: «Не к спеху Мне в рот ржавеющих ворот Идти куда-то, веря эху Тревог, напастей, непогод…» Охота выпасть в пасть пространства, Что смотрит сверху, с высоты, В то неземное постоянство, С которым мы уже на «ты».

* * *

Я прохожу до рва пустырь, где прежде был мой кров, Где отпила рутины ширь из молодости кровь. Я проживаю свой квартал от листьев до корней Тех дней, где я мечтал – играл в случайности, верней... Я дохожу до страшных слов, облитых кровью строф, Стрелой немыслимых часов, путём чужих дворов. В меня глядит значенье мук из-под петли дорог, Ведь узел их на шее туг, и это видит Бог… Навзрыд кричу ему: «Избавь от всех незримых труб, До дна сосущих жизни явь, дотла, до синих губ! Я был к твоим посланьям глух и к слепкам знаков слеп, Но ощущал себя как дух, что заперт в тела склеп!».

* * *

В окнах пролит закат кумачового цвета азалий. Ветер листья вздымает. Пора говорить тет-а-тет С пустотою о том, что уста до сих пор не сказали, Или, в зеркало глянув, увидеть сторонний портрет. Что должно отражаться в юродивом этом сказанье: Вечной ночи зрачок, где схоронен Персея венец, Кровь бродячая по Византийскому летописанью, Или осени свет, как свечи христианской близнец? Ариадны пылающей нитью в шуршании тёплом Вышит в сказку мой путь, где кошмар засыпает, а я Объясняю себя – панораму вмещающим стёклам, Ахиллесовых пят от Господних очей не тая.

* * *

В душе дыра Размером в этот город, Где я нашёл тебя и потерял. Пришла пора, И стал яснее повод Отдать тебе всё то, что я украл: Возможно, день Со вкусом лёгких денег, А может быть, иллюзию высот, Где нашу тень Сметает солнца веник, Являя тьмы Египетской излёт. Я знаю, да, Что выйду из подъезда, Нырну во мрак злопамятных дворов, Но никогда Я не найду там места Для честных слов, покинувших свой кров. И побежит Одна слеза, другая, Покуда я так многого не смог, Насквозь прошит Струною, дорогая, Которая дрожит – коснулся Бог…

* * *

Через меня пройдя навылет, Твой взгляд простёрся вопреки Всему тому, что время выльет В огонь, где гибнут мотыльки. Опали пылью бархатистой Крапивница и махаон В глазницах полночи землистой, Как подобает испокон… Так я, почти дыша на ладан, Внезапно пойманный в прищур, Тобой прочитан и угадан До слёз, горячих чересчур.

Птичьими глазами

На ветках – деловитые грачи На сказочных похожи персонажей: Сполоснуты во мраке их плащи, Пропитаны лоснящеюся сажей. Урал, водохранилище – места, Не вспаханные зубьями прогресса… Опять иду слоняться в никуда Опушками оттаявшего леса. Я остаюсь, Россия, не один С поросшими черёмухой садами: Друзья, что не дожили до седин, Поблёскивают птичьими глазами.

* * *

Тепло, что исходит из сердца, Оформлю в стихи – не в устав, Как пламя в кирпич, чтоб согреться Могли мы у печки, устав. Сойду я с ума неманерно По лестнице, по винтовой, Ритмической, а не карьерной, Строфической – не бытовой… До дна изопью я глазного Всевышним назначенный срок У пламени сердца печного, Скреплённого кладками строк.