Александр Асманов

Александр Асманов

Четвёртое измерение № 12 (252) от 21 апреля 2013 г.

Подборка: Я из тех, кто родился – потом

Гамлет

 

Я нарушал порядок шествий,

Стараясь заглянуть в глаза,

Как будто гладил против шерсти

Цепного бешеного пса.

 

Случайной страстью холодея,

Смеясь от гнева веселей,

Я был наследным лицедеем

В краю преступных королей.

 

С традициями дерзко споря,

Я поднимал лежащих ниц,

Но то, что гнило в Эльсиноре,

Распространялось до границ.

 

И небо каменного града

Давно готовило обвал.

И только ядом, ядом, ядом

Бродячий лекарь торговал.

 

И видел я в глазах Лаэрта,

Что кем-то свыше обречён

На смерть – стократно, и, посмертно –

На боль совсем иных времён.

 

О, груз печалей и скорбей их!

Чуть гибну – зов. И вновь бегу

Туда, где страстно голубеет

Кровь по бесстрастному клинку.

 

* * *

 

По дороге у дач подмосковных,

Той, что тянется – прямо ли, криво ли,

Ходит женщина – руки бескровные,

У которой глаза – два бессилия.

 

Не гляди в них, не надо, пожалуйста!

Победит тебя мука нездешняя,

Ну а коли посмотришь – не жалуйся,

Пропадай, сиротинка сердешная...

 

Где-то там... что я с этим поделаю?

Не поверят мне люди случайные –

Кружит Птица Беда, перья белые,

У которой глаза – два отчаянья.

 

Повстречаться с ней – не расстанешься,

Оглянёшься – все сроки просрочены.

Никуда не уйдёшь, там останешься,

Где дорог не видать – все обочины.

 

Да слепые дома за калитками,

Да виденья вослед, да проклятия,

Да снега, словно зеркальца, бликами,

Да приходская пьяная братия.

 

Но трезвеют корявые увальни

И бледнеют багровыми лицами,

Коли встретят случайно на улице

Станционную сказку провинции.

 

Нет, надежда меня не покинула,

Я вернусь из далёкой обители.

Знаю: Птица и Женщина сгинули,

Где-то мёртвыми в поле их видели...

 

Мне бы радоваться Подмосковию,

Мне бы небо приветствовать синее...

Но птенец на плече – перья белые,

Рядом девочка – руки бескровные,

И глаза у неё – два бессилия.

 

Расстрел

 

Ведут конвойные – до речки.

Обрыв, как вечности порог.

А мы всё просим об осечке,

Чтоб им опять взвести курок.

 

А мы всё просим об отсрочке,

Но глухо вторит вороньё

Словам родившихся в сорочке

И уходящих – без неё.

 

К губам пристынет папироса.

Безвкусный дым щекочет нос...

Из всех незаданных вопросов

Какой успеть задать вопрос?

 

Охрана трогает затворы,

Спешит – шаги шуршат в пыли...

Каким отвлечь их разговором,

Чтоб им забыть, зачем пришли?

 

Бумажный лес. Ненужный воздух.

Всё нереально – тронь рукой –

Исчезнет... даже наши позы

Не отражаются рекой...

 

Зачем-то в этом гнойном гаме,

В борьбе во славу тьмы и тьмы,

Нам жить друзьями и врагами,

Но умирать – всегда людьми!

 

За откровенье надо б свечку,

А тут – свинец и шаг на дно...

И мы всё просим – об осечке,

И нам осечки не дано.

 

Летописец третьей четверти ХХ века

 

Я из тех, кто родился – потом.

Я уже ничего не исправлю.

Я, быть может, лишь руки расставлю,

В эту землю врастая крестом...

 

Память пишется белым листом.

Я его аккуратно расправлю.

 

Как мешают кричащие мне,

Словно гвозди вбиваются в уши!

Не глашатай – так значит кликуша

Каждый третий в державной стране...

 

Шепчем только при полной луне,

Но ночами нас некому слушать.

 

Мы пером по бумаге скребём,

Мы рисуем личину столетья,

Чтобы знали грядущие дети,

Чем мы дышим и чем мы живём,

 

Между мелким и крупным жульём,

При неярком, обманчивом свете.

 

Я уже написал, написал –

В этом мне предстоит сознаваться,

Как взводили на трон самозванца,

Как он строил себе пьедестал...

 

Я от хроник крамольных устал.

Нелегко одному оставаться.

 

Не заплечных ли дел мастера

Спозаранку стоят на пороге,

Не давая помыслить о Боге

И мешая молиться с утра...

 

Поведут босиком со двора

До прокуренной кельи в остроге.

 

Вот и время пришло. За столом

Судьи подняли сальные лица.

Вороньё над тропой летописца

Начинает голодный содом...

 

Мне другая кончина не снится.

Я из тех, кто родился потом.

 

Молитва Иисуса

 

О дай же мне, Отче, поболе огня

В бескрайнем пространстве скорбей.

Ведь те, что со мною – слабее меня,

И те, что за мною – слабей.

 

Из цикла «Ночное зеркало»

 

Монолог Хлудова

 

Страшен воздух бледно-синий,

Порт и грязный волнорез.

Там, за воздухом, Россия,

Там... а я, как видишь, здесь.

Здесь, и это значит, вправе

Всё отсечь и всё забыть.

Память, ладан да отрава,

Как же мне с тобою быть?..

 

Словно бред: то бой, то лошадь,

В поле – мёрзлые тела.

Мчится Родина, о, Боже! –

С грязным пластырем седла.

В пальцах пьяного сатира

Повода – не видно крыл.

 

«Не твори себе кумира!»

– Не твори... а я творил.

 

Я творил: к её иконам

Отдал раз – на всех святых –

Генеральские погоны –

Два огарка золотых.

И пошло: именья в угли,

Петли виселиц. Толпа.

Жизнь – на вес свинцовой пули,

То нелепа, то глупа.

 

Здесь с молитвою до света

Станут старцы в дым кадил:

«Не суди». Но как же это?

– Не суди, – а я судил...

 

Я судил, и будь что будет!

Кровь текуча, как вода.

Победителей не судят,

Побеждённых – иногда.

Победить! – Война, работа.

Победить! одно забыл:

«Не убий», – напомнил кто-то.

– Не убий, – а я убил...

 

Русь, как девка на панели,

Отвернулась, отдалась –

И не помню: был-то с ней ли?

Только: тлен, окопы, грязь,

Храмы, храмы над холмами –

В них ни слова, ни огня...

Всю тебя, Россия, в пламя! –

Станешь свечкой за меня.

Станешь пеплом, пеплом, пеплом

... но засыпешь снегом шлях.

Станет белым, белым, белым

След судьбы моей в полях...

 

На душе саднит короста,

Ногти рвать – не отскрести.

 

Только мне не нужно – просто,

Как угодно – но прости.

Под чужой молиться крышей

Позабытым словом – Бог.

Возлюби её, Всевышний!

– Возлюби, – а я не смог.

Возлюби!.. на карту плачет

Свечка воском на столе...

 

Неба нет над ней, и, значит,

Нет его на всей земле.

 

О Родине

 

Мать умирала. Руки холодели.

В саду надсадно пело вороньё...

А дети, что стояли у постели,

Все морщились от судорог её.

 

Из цикла «Линии любви»

 

Молитва о жене

 

Я стеснялся молиться, не зная ни слов, ни обрядов,

И в церквах, заходя, безалаберно ставил свечу,

Мне так много дано, что уже ничего и не надо,

Но о счастье другом попросить я у Бога хочу.

 

Я хочу попросить о здоровии и о покое,

И о радостных внуках, и о добродушной родне,

О достатке нестыдном, – бывает же в мире такое,

И о верных друзьях – но не мне это, Боже, не мне.

 

Я прошу о дожде и о солнце в дали заоконной,

О надежности дома, о странствиях дальних ещё…

А уж я пред Тобой, как пред лучшею в мире иконой,

Сам себя и зажгу, и сожгу негасимой свечой.

 

Столько лет я судьбу разрывал пред Тобою на части,

Столько мне прощено – и за столько ещё отвечать…

Подари же не мне, а жене моей доброе счастье,

И моя не устанет гореть перед небом свеча.

 

* * *

 

Я назвала себя служанкой Афродиты,

Я изогнула стан пленительной дугой,

Я прокляла свой стыд... О, сердце! Не в груди ты,

А в женщине другой. Я не была другой.

 

Я отдана судьбе. И властной. И недлинной.

Судьба дана другим – бесхитростна, проста...

Кто смел назвать меня Марией Магдалиной?

Она ждала Христа. А я не жду Христа.

 

Так легче. Так трудней, – ни жалоб, ни надежды.

Прообразом икон не станут зеркала.

Я – женщина. Я дух изорванной одежды.

Другая – смысл, я – срам зеркального стекла.

 

Как высоки слова... Я зря их все сказала...

Нет больше Афродит. Я – вот она, лови!

Я – девочка в чулках с московского вокзала...

Я – женщина...

Я – тварь.

Мне хочется любви...

 

Исход

 

Мир вам, дом, и колодец, и проблеск в окне,

И собака, скулящая у конуры.

Расставанья без слёз предначертаны мне,

Да слепой чередою – подворья, дворы...

 

Я запомню, запомню и скрип половиц,

И замшелый забор, и кривые дома.

К мимолётности встреч и граниту столиц

Ухожу – так, наверное, сходят с ума.

 

У дороги нагнусь и поглажу ручей,

Позолота зари заблестит на плечах,

Всё, что было, припомнится – до мелочей,

А потом – растворится в других мелочах.

 

– Чей ты, – спросят меня. – Я отвечу: «Ничей».

Я мостов не сжигал, но истлели мосты.

Бесполезно-тяжелую связку ключей,

Размахнувшись с дороги, закину в кусты.

 

Мир вам, дым над трубою и поле в росе,

Облака, словно взмах золотого крыла...

Кто придумал меня – не такого, как все,

На исходе добра и в преддверии зла?

 

Мир вам. Слышите, мир вам. С уходом моим

Станет всё, наконец, на места, на места.

Улыбнется Иосиф – трагический мим,

Станет снова Мария светла и чиста.

 

Вот смыкается воздух навек за спиной,

И глаза раскрывает сияние дня...

Мир вам! Слышите? – и не ходите за мной.

Если сможете – будьте счастливей меня.

 

Перевоплощение

 

Не повинны ни день, ни заря, ни весна

В том, что краток и горек наш век...

Я стою, пробудившись от страшного сна –

Мне приснилось, что я – человек.

 

По солёным полям я за плугом шагал,

Под дождём ночевал в шалаше,

Я молился о хлебе, и плакал шакал

О моей неспасённой душе.

 

Ах, как много их было – безумных ночей,

В небесах – пеленой – вороньё.

Из толпы выкликало себе палачей

Голосистое племя моё.

 

Исчезали часовни в огне и в пыли,

Золотым благовестом звеня,

И кого-то на дрогах до Бога везли –

Мне приснилось, что это – меня.

 

... Надо мной вырастали кресты, как трава,

Только я из могил восставал,

И с рожденья болела моя голова –

От вопросов, что сам задавал.

 

А меня одевало в простреленный френч

И совало мне в руки ружьё,

И толкало меня на убийство Предтеч

Сумасшедшее племя моё.

 

То ли колокол бил, то ли плакал старик,

То ли целился в грудь пистолет, –

Сам себе до безвременной смерти за миг

На вопросы давал я ответ.

 

Сам себя торопил я в любви и в пиру,

И пускал под откос поезда,

И по опыту знал, что, когда я умру –

Над землею погаснет звезда.

 

Помню пламя, и взрывы, и дрожь по песку...

...Ветер вихри горячие вьёт.

Подносило ракеты к земному виску

Беспощадное племя моё.

 

О, как я многотел, многосерд, многолик

В этой самой последней войне.

Мне приснился просящий о милости крик,

Он приснился и замер во мне.

 

Больше мне не рождаться в обличье людском –

Сяду птицей на мёртвый порог.

Подойдет, подпоясан простым пояском,

Человеческий ласковый Бог.

 

Он отпустит грехи, и, забвеньем даря,

Листопадом засыплет быльё.

И вспорхнёт, на воздушных потоках паря,

Воробьиное племя моё.

 

Прощание с Галатеей

 

Прощай, Галатея. Останешься глыбою камня.

Какие глаза обнаружат под мрамором тело?

Безрукий ваятель бесславно в историю канет –

Прощай, Галатея! – Ты этого, в общем, хотела.

 

А розовый мрамор засветится в стройной колонне,

Которую кто-то, тебя не заметив, пригладит.

Безрукий ваятель бессильную голову склонит,

Тебя потрясённо потом разглядев в колоннаде...

 

Одна розовее, другая колонна желтее,

Но всё в них едино от низа и до капители,

И в каждой из них не случилось своей Галатеи,

А впрочем, наверное, так они все и хотели.

 

Ведь мрамору больно. Резец его ранит и мучит.

Ему непривычны черты человечьего жеста.

Блаженство безликости кажется проще и лучше,

Чем образа сложного грация и совершенство...

 

И трижды поверив в твои нестерпимые муки,

Ваятель резец на себя обращает оружьем,

И ранит и режет свои вдохновенные руки,

Которые телу и мрамору тоже не нужны...

 

Прощай, Галатея! Уходит бессильно, бесславно

Безрукий ваятель, в котором твой образ разбужен,

И мрамор не знает, что главное в нём, что не главно,

И Боги не знают, в кого им вдыхать свою душу...

 

* * *

 

Н. К.

 

Ты – дым моей бессонницы ночной,

Ты – зазеркалья образы и звуки,

И оклик, прозвучавший за спиной,

И боль моей негаданной разлуки.

Ты – дождь, ты – город за моим окном,

Ты – судорога брошенной постели,

Ты – телефонный бред, когда с гудком

Мне мнится стон, и плач, и вой метели...

Ты первая... которая ушла,

Всего лишь миг, и поцелуй, и имя...

И то, что ты случайно отняла,

Никто и не вернет, и не отнимет.

 

* * *

 

Я, молотком стуча, вбиваю в кровлю гвоздь,

Чтоб небо не втекло в мой дом, стоящий прочно,

Чтоб сверху не проник в него незваный гость,

И чтобы он судьбы мне вдруг не напророчил.

 

Я свой построил дом, и я убил змею,

И дерево растёт, что я сажал однажды,

И у меня есть сын, и значит, жизнь свою

Я проживал не зря, а так, как должен каждый.

 

Из дома моего не виден тёмный лес,

Из дома моего не видно чисто поле...

Но виден горизонт, хотя ещё не весь...

Я окна прорублю: я строил, я и волен.

 

Из дома моего следы ведут в закат.

Туда ушёл мой сын, так на меня похожий.

И он убьёт змею, и он придёт назад.

И дерево взрастит, и дом построит тоже.

 

В лесу шумит листва... а я сегодня слаб.

Я пережил других. Я прочен был в устоях.

Напишут на кресте: «Здесь, Господи, твой раб,

Который прожил жизнь, и дом себе построил».