Рубрика: Четвёртое измерение

Ладони запомнили свет парафина,
неважно, что мы отрицаем, что знали.
Утешимся тем, что хорал воробьиный
звенит в ослабление нашей печали.

Ты думаешь, всё это – милый пустяк.
Спокойна, как лес перед древней грозою,
Внимательно смотришь. Не веришь? Пусть так.
А там в мезозое, а там в мезозое...

Тени тоскливые движутся по сердцу,
По небу с птицами не полетят.
Здесь отпускают грехи и бессонницу
Топят в кагоре, как топят котят.

Чего мы ждём, дни проводя в пьянстве?
Тиранн готов – как порося, в жертву
да принесём! Омоемся кровью
от страха, лжи. Отчизна ждёт, ропщет!

Войдёшь и сам, не видящий ни зги,
пройдёшь по полу, но паркет не скрипнет,
и та, что обернётся на шаги,
подумает – почудилось... и выпьет...

Когда с учениками нелады,
да и в самом себе ослабла вера,
Бог оставляет на воде следы –
примерно сорок первого размера.

Эту песню по весне на сизый дым
Наплела кора корявая дубов.
К ней прижмусь щекой – и буду молодым,
Буду больше – буду вечным, как любовь.

говорит Иона:
я здесь, внутри.
кажется, я не сошёл с ума, смотри.
говорю слова,
изо рта идут пузыри.

И всё явственней голос нездешний,
Тихий, словно камыш у пруда,
Вопрошающий: «Камо грядеши?» –
Ах, да если б мы знали, куда!

Кувшин из закалённого стекла
Хранит на самом дне зачаток звука.
И ночь у изголовья замерла,
Прищурилась хитро и близоруко.

Любит Убога кормиться от муки,
любит Убога заламывать руки.
Но ограниченный сей окоём
кроется в несовершенстве твоём.

«Ау, Невозможное, где ты?» – окликнешь...
Да разве жар-птицу словами заманишь?
Да разве же в тайну бессмертья проникнешь
И слухом глухого Бетховена станешь?