Залман Шмейлин

Залман Шмейлин

Четвёртое измерение № 17 (437) от 11 июня 2018 г.

Подборка: Я всё хотел, хотел…

Старый Свет

 

Здесь без конца гремели бури,

Неслись дремучие века.

История, чело нахмурив,

Отсюда смотрит свысока.

 

Попробуй встань с такою вровень,

Так удиви весь белый свет –

Сошлись закон и беззаконье

Двух с половиной тысяч лет.

 

Вязь рукотворных рощ и парков,

Гирлянды выспренних дворцов,

Но тут и там блистает сварка –

Наносит пудру на лицо.

 

Чтоб скрыть следы морщин почётных

Патриархальной старины,

А молодая поросль глотки

Рвёт в предвкушеньи новизны:

 

«Долой просроченные корни!»

И словно тужится – собой

Невразумительно, топорно

Засеять перегной чужой.

 

* * *

 

Поезда моего детства – мерный стук колёс на стыках

И гудки, как зверя раненого крики.

Поезда моего детства шли на Запад под брезентом,

А обратно возвращались в белых лентах.

 

Поезда моего детства – сквозь развалины и пашни,

По мостам и лабиринтам Подмосковья,

Где Маринки и Наташки суп варили из ромашки

И мечтали о бифштексах с кровью.

 

Всех потерь ещё не зная, где – друг друга ободряли

Не пайком американским – крепким матом.

А подачек и не ждали, сами переоткрывали

И пенициллин, и страшный атом.

 

Зарешеченные окна, а за ними силуэты,

Голоса как будто крошки между пальцев.

Нам, сопливцам невдомёк, что это голос того света

Может, Праги, а, возможно, и Дебальцева.

 

Поезда моего детства тянут с места и на место

Ломовые – в струях пара, в блеске стали.

И нам, местным, интересно,

Очень даже интересно, если паровоз – товарищ Сталин.

 

* * *

 

Мой сосед в автобусе из Оксфорда в Лондон

В пиджаке, застёгнутом на пуговички все,

По всему, подосланный к нам конторой знойной,

Мне сказал: «Да Вы расист!». Я прямо так и сел.

 

В разговор добавила соль Татьяна Снежная:

«Вы такой же эмигрант, точно как они.

Они тоже есть хотят вкусное и свежее

А кто думает не так – Гитлеру сродни».

 

Я к Татьяне всей душой, что ж это такое?!

Я, конечно, эмигрант и за миру – мир.

И готов присесть под куст рядом с ними в поле

И потом чесать и драть темечко до дыр.

 

Я ж совсем не сибарит и ничуть не мнительный,

Но зараза – во весь рост, в чём готов на спор.

У китайцев, вон, Ай Кю очень впечатлительный,

Оттого и не бегут в кассу сквозь забор.

 

Мы, как мягко не стели – в дураках набитых.

Стала география – поперёк спины.

Валят тучей сорняки – им столы накрыты

И за ними на рысях весь клубок родни.

 

Но попробуй что скажи, тебе враз – «Не мацай!»

(Самую горячую из запретных тем).

Дорогие вы мои, – это ж оккупация.

В партизаны что ль пойти, довели совсем.

 

* * *

 

Мой друг давно уехал в Кармиэль

Сменил пиджак и галстук на штормовку

Остряк съязвит – он крепко сел на мель

По мне – напротив, выплыл очень ловко.

 

И может разговеться иногда,

Слетать (недорого) – к родному пепелищу

Там наши с ним запойные года,

Там общепит и смысл (о, Боже!) высший.

 

Который легче поделить на всех –

И как делили – вместо благ насущных!

(Их вдоволь водится по-прежнему – у тех,

А остальным – вагон кровососущих).

 

Но, стоп! – Пороки выжигать огнём,

Бурчать исподтишка – каков сутяга!

И я шифруюсь словно старый сом,

Что век уж дремлет под большой корягой.

 

И, задвигаясь в тень от прежних дел, –

Не зачеркнуть, как с жеребячьей силой

Я всё хотел, хотел, хотел, хотел...

И рад, что ни хрена не получилось.

 

Что мир остался прежним, как и был,

Что я его на миллиметр не сдвинул

Как мантру повторял – мы не рабы,

А раб во мне с усердием гнул спину.

 

Я счастлив, убеждаясь, что вода

Лежачий камень так и не подточит,

Что с безразличьем обойдёт беда,

Всех тех, кому её желал я очень...

 

Я рад, что самый маленький успех

Мой никого на свете не ограбил

И не достал инфарктом бедных тех,

Кого до смерти душит зависть – жаба.

 

* * *

 

Дождь, дождь, дождь...

Дождь отвесной стеной

После целой недели пекла.

Какой заводище, даже сверхномерной,

Выдал бы на-гора

подобное чудо века.

 

Даже навалившись грудью, всем скопом

Трудясь, как трудятся в преисподней черти,

Выдумаем какой-нибудь бронированный стопор,

пропади оно пропадом,

Чтобы самим испугаться до смерти.

 

А у природы всё просто –

утром росинка дрожит на листке,

Чистая, чистая...

(а из пробирок прёт какая-то дрянь склизкая).

Катится солнечный лучик,

играет на рыжем твоём завитке.

Его двойник проспиртованный

Мерцает сусальным золотом моего виски.

 

* * *

 

Мне кто-то здесь недруг и кто-то – не друг

Средь многих с улыбкой протянутых рук.

Я к ним без претензий, раз так – значит так.

Я сам себе, может быть, искренний враг.

 

И, первопричина бессонных ночей,

Я сам среди грубых своих палачей.

Я сам себя первый сужу и виню,

Пинком под язвительный шёпот гоню.

 

Мне кто-то здесь недруг, и кто-то – не друг

Средь многих с улыбкой протянутых рук.

Я к ним без претензий, я их не корю,

Я сам на костре своих строчек сгорю.

 

* * *

 

Звени бубенчиками, Тиль,

Светло и громко...

М. Юдовский

 

Уленшпигель написал на майке:

«Бей жидов!» и вышел на проспект

Он сегодня кликнул десять лайков

Горлопанам самых левых сект.

 

Пепел преподобного Клааса

Сдал в ломбард – сорвал приличный куш.

Там адепт магометанской расы

Засиял, как будто принял душ.

 

Руку тряс – «Ты рыцарь самый стойкий!

Божий знак, что мы в одном ряду

И с жидомасонами по-свойски

Разберёмся – наши дни грядут!»

 

Уленшпигель вышел из ломбарда –

Солнце светит, птички голосят,

А душа не слышит – ищет правду..

Точно так, как пять веков назад.

 

* * *

 

Решает каждый, хотя бы однажды –

Быть! (Иудой или Христом).

Лестью, подлостью или лаской

Прозябать, как у Бога за пазухой, по указкам

Или жить невпопад, нарываясь в ответ на облом.

 

Не всякий решится втоптать своё эго в прах,

Только чтоб мимо кассы не пролетать со свистом.

Смотришь – рысит по буфету по шею в крестах,

Неужто, как Фауст, снёсся впотьмах с нечистым?

 

Можно терзаться несделанным – смог бы или не смог.

Можно прикрывать несостоятельность сальностями.

Можно сомневаться даже, есть ли на свете Бог,

Но чёрт под руку – это реальность.

 

Выход всегда обойдётся дороже, чем входной рубль.

В каждом герое есть что-то от Дон Кихота –

Светло на душе, но ведь чувствует, что надули,

Что было бы лучше, наверное, скопом, с зелотами....

 

Раз за разом я как на лезвии бритвы –

остановиться на ком –

Пошуршать перьями или закутаться в белый саван.

И я не я, если не то же самое

В этот час происходит с моим врагом...

 

* * *

 

Странно идёт к закату моя не киношная жизнь.

Чувство такое, будто скитался по разным эпохам.

Древнее во мне так явственно, словно я там реально жил.

Зато нынешнее – за мутным стеклом мерцает сполохами.

 

Сложить всё в одну корзину, побрызгать – не получится – освежить.

То, что считал привычным, поворачивается стороной чуждой.

Прежнее – где-то вдали, над обрывом во ржи,

Нынешнее – всё бегом да бегом по осенним лужам.

 

А часы тикитикают, тик-так, тик-так

Мерному ходу их не грозит планетарный сбой.

Тик – заскочил на обочину, попал впросак.

Так – и авось уже не вытягивает никакой.

 

Финиш моих привязанностей – прожорливый сфинкс.

Таскается за мной тенью – и смех и грех –

Вырождающаяся наследница собачьих графьёв и графинь.

Знатоки уверяют – так она хочет взять надо мною верх.

 

Ради Бога, мне по сердцу даже такая полезность

Я встаю вместе с нею, едва пропоют петухи

Это удачный повод, чтобы мысли дурные в башку не лезли,

Чтобы всё, чем ещё владею, не превратилось в ворох трухи.

 

Горец

 

Закон гор – он по форме и сути мужской,

Чем там меряются – из приличья склонять не станем.

Нрав – поверим поэту – у горца злой,

От ичиг до папахи (а не местами).

 

Пересёкся с джигитом – считай, попал.

Повезёт, разойдётесь с убытком малым.

Что-нибудь да найдётся, где он обскакал,

Где его возьмут верх причандалы.

 

И не важно, о чём представительский спор.

Был бы факт – оттеснил задираку к параше.

То ли где-то чего-то ловчее спёр,

То ли просто по жизни на месяц старше.

 

Он взять верх будет пробовать всякий раз,

Испытает корявым тычком на паршивость:

Если в профиль – не медли ответить в анфас,

Чтобы было чувствительно и справедливо.

 

Так что завтракай сам, набирайся сил.

Трицепс, бицепс – крепи свои нервы.

Если видишь, что горец мотор запустил,

Попытайся вломить ему первым.

 

Но уж если вломить не выходит никак,

Может, выйдет – вам быть дружбанами.

А для друга джигит – настоящий добряк,

Мягче воска, нежней герани.