Юрий Кузнецов

Юрий Кузнецов

Не мята пахла под горой 
И не роса легла, 
Приснился родине герой. 
Душа его спала. 
  
Когда душа в семнадцать лет 
Проснулась на заре, 
То принесла ему извет 
О золотой горе: 
  
— На той горе небесный дом 
И мастера живут. 
Они пируют за столом, 
Они тебя зовут. 
  
Давно он этого желал — 
И кинулся, как зверь. 
— Иду! — он весело сказал. 
— Куда? — спросила дверь. — 
  
Не оставляй очаг и стол. 
Не уходи отсель, 
Куда незримо ты вошел, 
Не открывая дверь. 
  
За мною скорбь, любовь и смерть, 
И мира не обнять. 
Не воздыми руки на дверь, 
Не оттолкни, как мать. 
  
— Иду! — сказал он вопреки 
И к выходу шагнул. 
Не поднял он своей руки, 
Ногою оттолкнул. 
  
Косым лучом насквозь прошел 
Простор и пустоту. 
В тени от облака нашел 
Тяжелую плиту. 
  
Холодный мох с плиты соскреб, 
С морщин седых стихов: 
«Направо смерть, налево скорбь, 
А супротив любовь». 
  
— Хочу! — он слово обронил. — 
Посильное поднять, 
Тремя путями этот мир 
Рассечь или обнять. 
  
Стопа направо повела, 
И шёл он триста дней. 
Река забвения легла, 
Он вдоль пошёл по ней. 
  
Река без тени и следа, 
Без брода и мостов — 
Не отражала никогда 
Небес и облаков. 
  
И червяка он повстречал 
И наступил ногой. 
— Куда ползёшь? — Тот отвечал: 
— Я червь могильный твой. 
  
На счастье взял он червяка 
И пронизал крючком. 
Закинул, Мертвая река 
Ударила ключом. 
  
И леса взвизгнула в ответ 
От тяги непростой. 
Но он извлёк на этот свет, 
Увы, крючок пустой. 
  
Не Сатана сорвал ли злость? 
В руке крючок стальной 
Зашевелился и пополз 
И скрылся под землей. 
  
Он у реки хотел спросить, 
Кого он встретит впредь. 
Но та успела позабыть 
И жизнь его, и смерть. 
  
Он вспять пошёл и мох соскреб 
С морщин седых стихов 
И прочитал: «Налево скорбь, 
А супротив любовь». 
  
Стопа налево повела, 
И шел шестьсот он дней. 
Долина скорби пролегла, 
Он вширь пошел по ней. 
  
Сухой старик пред ним возник, 
Согбенный, как вопрос. 
— Чего хватился ты, старик, 
Поведай, что стряслось? 
  
— Когда-то был мой дух высок 
И страстью одержим. 
Мне хлеба кинули кусок — 
Нагнулся я за ним. 
  
Моё лицо не знает звезд, 
Конца и цели — путь. 
Мой человеческий вопрос 
Тебе не разогнуть. 
  
А на пути уже блистал 
Великий океан, 
Где сахар с берега бросал 
Кусками мальчуган. 
  
И вопросил он, подойдя, 
От брызг и соли пьян: 
— Ты что здесь делаешь, дитя? 
— Меняю океан. 
  
Безмерный подвиг или труд 
Прости ему, Отец, 
Пока души не изведут 
Сомненья и свинец. 
  
Дай мысли — дрожь, павлину — хвост, 
А совершенству — путь... 
Он повстречал повозку слёз — 
И не успел свернуть. 
  
И намоталась тень его 
На спицы колеса. 
И тень рвануло от него, 
А небо — от лица. 
  
Поволокло за колесом 
По стороне чужой. 
И изменился он лицом, 
И восскорбел душой. 
  
На повороте роковом 
Далёкого пути 
Отсек он тень свою ножом: 
— О, верная, прости! 
  
Он тенью заплатил за скорбь 
Детей и стариков. 
Подался вспять и мох соскреб: 
«А супротив любовь». 
  
Но усомнился он душой 
И руку опустил 
На славы камень межевой 
И с места своротил. 
  
Открылся чистым небесам 
Тугой клубок червей. 
И не поверил он глазам 
И дерзости своей. 
  
Из-под земли раздался вздох: 
— Иди, куда идёшь. 
Я сам запутал свой клубок, 
И ты его не трожь. 
  
Ты всюду есть, а я нигде, 
Но мы в одном кольце. 
Ты отражен в любой воде, 
А я — в твоем лице. 
  
Душа без имени скорбит. 
Мне холодно. Накрой. — 
Он молвил: — Небом я накрыт, 
А ты моей стопой. 
  
Дней девятьсот стопа вела, 
Пыль супротив он мел. 
Глухая ночь на мир легла. 
Он наугад пошёл. 
  
Так ходит запад на восток, 
И путь необратим. 
От мысли он огонь возжег. 
Возникла тень пред ним. 
  
— Ты что здесь делаешь? — Люблю. — 
И села у огня. 
— Скажи, любовь, в каком краю 
Застигла ночь меня? 
  
— На полпути к большой горе, 
Где плачут и поют. 
На полпути к большой горе, 
Но там тебя не ждут. 
  
В тумане дрогнувшей стопе 
Опоры не найти. 
Закружат голову тебе 
Окольные пути. 
  
— Иду! — он весело сказал 
И напролом пошёл. 
Открылась даль его глазам — 
Он на гору взошел. 
  
Не подвела его стопа, 
Летучая, как дым. 
Непосвященная толпа 
Восстала перед ним. 
  
Толклись различно у ворот 
Певцы своей узды, 
И шифровальщики пустот, 
И общих мест дрозды. 
  
Мелькнул в толпе воздушный Блок, 
Что Русь назвал женой 
И лучше выдумать не мог 
В раздумье над страной. 
  
Незримый сторож ограждал 
Странноприимный дом. 
Непосвященных отражал 
То взглядом, то пинком. 
  
Но отступил пред ним старик. 
Шла пропасть по пятам. 
— Куда? А мы? — раздался крик. 
Но он уже был там. 
  
Увы! Навеки занемог 
Торжественный глагол. 
И дым забвенья заволок 
Высокий царский стол. 
  
Где пил Гомер, где пил Софокл, 
Где мрачный Дант алкал, 
Где Пушкин отхлебнул глоток, 
Но больше расплескал. 
  
Он слил в одну из разных чаш 
Осадок золотой. 
— Ударил поздно звёздный час, 
Но всё-таки он мой! 
  
Он пил в глубокой тишине 
За старых мастеров. 
Он пил в глубокой тишине 
За верную любовь. 
  
Она откликнулась, как медь, 
Печальна и нежна: 
— Тому, кому не умереть, 
Подруга не нужна. 
  
На высоте твой звёздный час, 
А мой — на глубине. 
И глубина ещё не раз 
Напомнит обо мне. 
  
          1974

Рекомендуем стихи Юрия Кузнецова


Поэтическая викторина

Популярные стихи

Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Хотя б во сне давай увидимся с тобой»
Наум Коржавин
Наум Коржавин «Инерция стиля»
Андрей Дементьев
Андрей Дементьев «Как важно вовремя уйти...»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Обидная любовь»
Константин Бальмонт
Константин Бальмонт «Кинжальные слова»