Юрий Грунин

Юрий Грунин

1. 
  
А было это всё на самом деле  
на нашем главном солнечном проспекте,  
как раз наискосок от «Дома быта»,  
где рядом я живу с недавних пор.  
  
Живу я в однокомнатной квартире  
на третьем этаже пятиэтажки –  
с окном стандартным широкоформатным,  
сблокированным с дверью на балкон.  
  
Наш дом – с моим окном-киноэкраном –  
к проспекту обращён своим фасадом,  
и вижу я далёких пешеходов  
на противоположной стороне.  
  
Та сторона ко мне выходит парком  
разросшегося школьного участка –  
мне не от кого вешать занавески,  
хоть нагишом по комнате ходи.  
  
Левее парка – дом пятиэтажный,  
в котором это всё вот-вот начнётся.  
  
Он удалён от линии застройки  
и к улице стоит глухим торцом.  
  
Его подъездов мне совсем не видно,  
а лишь торец с фасадом в перспективе,  
все тридцать два скворечника-балкона  
да глинистую солнечность земли.  
  
2. 
  
А было это утром в воскресенье,  
в обычную жару конца июня.  
Балконы настежь. Улица пустынна,  
лишь иногда автобус проплывёт.  
  
Я, как всегда, на подоконник ставлю  
старинный свой прибор, чтобы побриться, 
      
и голубой «Флореной» покрываю  
налёт щетины белой на щеках.  
  
Седой старик, я помазком рисую  
себе голубоватую бородку.  
Но что там в небе бликом промелькнуло  
от дома, что стоит ко мне торцом?  
  
Откуда-то «оттуда» к нам на Землю  
снижались две летающих тарелки?  
Не межпланетных, нет – земных, из двери 
      
балконной, что на пятом этаже.  
  
Они сверкнули, словно метеоры.  
Наверно, со вчера играют свадьбу?  
Они со звоном жалостным разбились  
на каменистой охристой земле.  
  
Но вслед за ними выпорхнуло платье –  
одно пустое платье, без фигуры.  
Оно к тарелкам медленно летело.  
Оно поникло, словно от стыда. 
  
3. 
  
И как-то стало стыдно: на балконе  
возник мужчина в голубой рубашке –  
он самыми последними словами  
невидимую женщину ругал.  
  
Но почему-то не было прохожих,  
что бы стояли, головы задравши.  
Он был, как муэдзин на минарете,  
к намазу не созвавший мусульман.  
  
Он всё ругался – медленно и мерзко  
на пятом этаже в двери балкона.  
Пятиэтажные висели фразы:  
он женщину в измене обвинял.  
  
И вот уж стайка платьев разлетелась.  
Они в игре беззвучной мотыльковой  
раскачивались, словно бы взлетали  
на крылышках коротких рукавов.  
  
А он стоял и упивался гневом  
и на ходу раскручивал сценарий:  
соседи выходили на балконы  
и он уже на публику играл.  
  
Патриции позанимали ложи,  
но у актёра не было успеха.  
Он тупо огрызнулся на соседей  
и скрылся с авансцены в свой проём. 
  
4. 
  
Ан нет, он снова вышел на площадку –  
он вынес кресло с красною обивкой.  
Не для того, чтоб сесть, а чтобы 
     сбросить:  
ей… этой… пусть сама на нём сидит!  
  
В паденье кресло набирало скорость,  
ударилось с коротким кашлем оземь,  
чтоб из объёма в плоскость 
     превратиться,  
себя на две проекции разъяв.  
  
Я ринулся к соседям, к телефону.  
– Мы только что звонили. Выезжают!..  
…Разборный стол вишнёвой полировки  
разбился в щепки, встретившись с 
     землёй.  
  
Вандал, он в раж входил – и всё летело. 
      
В сухие брызги распылён приёмник,  
как будто это всё вот так и надо,  
чтоб чудо мысли обращалось в прах.  
  
Ему кричали и с боков, и снизу.  
Но он творил, в суфлёрах не нуждаясь.  
Он был Театром Одного Актёра,  
хоть и не знал, чем кончит эту роль.  
  
Он исступлённо сбросил телевизор –  
к чему ему смотреть чужие фильмы? 
Сам ставит фильм! Он сам себе Феллини,  
сам – фантасмагоричный Фантомас! 
  
5. 
  
Но вот антракт. Не видно Герострата.  
То ли он пьёт, себя взбодрить желая,  
то ли к нему вломились и связали.  
то ли он понял, что он натворил?  
  
Он распадался. Он морально падал.   
Он бешено раскручивал сценарий  
с тем самым ускорением паденья,  
которого не мог остановить.  
  
Он вталкивал на сцену холодильник  
с тем самым ускорением паденья,  
которое удваивало силы  
всех ненавидеть, всё уничтожать.  
  
Он наклонил и прислонил к перилам  
свой белый айсберг – и натужно поднял.  
Внизу уже проехала машина –  
он торопился с завершеньем зла.  
  
Машина скрылась за торцом к подъездам.  
Сейчас ему перечеркнут сценарий,  
и вместо кульминации развязку  
под занавес успеют навязать!  
  
Сейчас его упрячут за кулисы,  
но перед тем на близком расстоянье  
его пронзят, прострелят и отбросят  
десятки этих вот знакомых глаз.  
  
6. 
  
Вот юзом проползает по перилам  
казённого балкона-катафалка,  
и рухнет в ту же братскую могилу  
его молочно-белый саркофаг.  
  
И даже вздрогнул пол в моей квартире,  
когда ударил землю холодильник,  
расплющившись от этого удара  
и в лодку-плоскодонку превратясь.  
  
И вдруг банкрот отчаянно метнулся,  
сверхсилой оттолкнувшись от порога,  
раскинул руки, словно в воду прыгал –  
и над своим прибежищем взлетел.  
  
И в унисон раздался общий возглас,  
невольный стон смятения и боли:  
его жалели и ему прощали  
его заупокойное кино.  
  
И он жалел. И он прощал. И небо  
его несло почти горизонтально.  
Не руки бы, а крылья голубые –  
он к ней летел, которую любил!  
  
Он всё простил ей враз, желая чуда:  
того, чтоб и она его простила  
и чтоб из невесомого полёта  
в свои объятья мягко приняла.  
  
7. 
  
Ему б теперь замедленную съёмку,  
а лучше – всё перекрутить обратно,  
чтоб он сидел беспечно в кресле красном 
      
в своей рубашке чистой голубой.  
  
Он столько раз видал такие трюки,  
когда в кино срастаются осколки.  
Имеет ход обратный кинолента,  
у времени такого хода нет.  
  
И тело шло, теряя управленье,  
не к ней, покаявшейся и простившей,  
а просто вниз, в осколки и останки,  
в исполненное им небытие.  
  
И голову окутывали руки.  
Он не летел уже, а просто падал  
с обычным ускорением паденья,  
чтоб врезаться в помятый белый гроб,  
  
в железный ужас лодки-плоскодонки.  
Она расплющенной и бездыханной  
ждала внизу судьбой неотвратимой –  
в безвестный путь хозяина принять.  
  
На этой лодке уплывёт он в Лету  
и никогда не выплывет обратно –  
на этой вот нелепой плоскодонке  
без вёсел, без руля и без ветрил.  
  
Эпилог 
  
Я с предсказанием поторопился.  
То место сразу окружили люди  
и тело на носилки уложили,  
чтоб бережно в больницу увезти.  
  
И стало через пару дней известно:  
что в травматологической больнице  
мешок костей искусно перебрали  
и в гипсовые латы облекли.  
  
Факир был пьян и потому не понял,  
как превратился в кокон, в фараона,  
в спелёнутую мумию живую.  
Врачи сказали: жив и будет жить.  
  
А дети, двое, вовремя попали  
неделей раньше в пионерский лагерь.  
И ждёт теперь больничная палата,  
придёт иль не придёт к нему жена.  
  
И возле дома совершенно чисто –  
ни стёклышка, ни щепки, ни железки.  
И только плоскодонка, как лежала,  
лежит, пока что не увезена.  
  
Я, как всегда, на подоконник ставлю  
нехитрый свой прибор, чтобы побриться,  
и голубой «Флореной» покрываю  
налёт седой щетины на щеках. 
  
          1979

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Ты даже не знаешь»
Валерий Брюсов
Валерий Брюсов «Лестница»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Одной знакомой»
Вероника Тушнова
Вероника Тушнова «Надо верными оставаться»
Григорий Поженян
Григорий Поженян «Я такое дерево…»
Андрей Дементьев
Андрей Дементьев «Как важно вовремя уйти...»