Юлия Пикалова

Юлия Пикалова

Четвёртое измерение № 30 (450) от 21 октября 2018 г.

Подборка: Боги и люди

Бог и озеро

 

Когда господь ослабевал от дел, 

В непреходящей жалости сгорая –

Он замедлял дыханье и глядел 

На озеро за синими горами.

Он этот уголок оберегал 

И, веки опустив, внимал влюблённо 

Колоколам на дальних берегах 

И озеру, исполненному звона,

И звон переливался и не гас.

И озеро, огромный синий глаз,

Глядело вверх спокойно и нестрого

Безвременьем, безвольем, забытьём

И отражало облака и бога,

Забывшего на миг о бремени своём.

 

Варенье

 

Когда-то мы были внове

На этой чудной планете.

Глазели кругом с восторгом

И всё хватали руками,

Ну чисто малые дети –

И вещь не прятала сути.

И в рифму мы не умели,

Но речь сейчас не об этом.

 

Когда-то сны были вещи: Коперник на космодроме.

Вообще, что нужно от вещи, её познания кроме?

Но дальше...

 

От вещи – пищи /духовной, ненасытимой /не всякий вообще-то ищет: /желудок сперва хотим мы /наполнить. Ещё нам надо /вещами – владеть. В итоге /из яблок райского сада /варенья варим потоки.

 

И женщин бывшего рая мы богу выдали: вот, мол, они с познаньем играли, а лучше б яблочки – в подпол, в кадушки, банки, бочонки, чтоб нас зимой прокормило. Ну что с них возьмёшь? Девчонки! Прости нас, бог, и помилуй с заоблачного портала: тебе там, поди, не видно, как Ева нам плод достала… А мы из него – повидло!

 

Теперь всё будет как надо, а плод в пищевой цепочке. Тебе ведь узнать – отрада, что Фаусты – одиночки, что все Мастера – в больнице? К чему нам их озаренья? Но мы не жжём их страницы – накроем банки с вареньем! Спокоен будь за живое с рожденья и до надгробья.

 

А бог качал головою:

«По образу и подобью…

Но был я сюрреалистом.»

 

Лермонтов

 

Кругом глаза: так отчужденье жгучей. 

Пройду насквозь, не отразясь ни в ком, 

Среди чужих наречий и созвучий

Глотая слова стынущего ком.

 

Глаза-глаза, прозрачные экраны,

Любезных губ любезная молва

И Лермонтов, ушедший слишком рано,

Чтобы найти для этого слова.

 

Абстракция, фрустрация, химера –

Людская близость, как ни назови.

Но наверху ещё хранится вера

В великую иллюзию любви!

 

О, я изведал, забираясь выше:

Трудней даётся воздух, но зато

Никто не позвонит и не напишет.

Люблю, когда полковнику никто.

 

Здесь, наверху – несуетно и строго.

Любить людей легко вдали от глаз.

И я внезапно понимаю бога,

Ещё зачем-то любящего нас.

 

Брейгель. 1565

 

Человечки катаются 

По привычному льду. 

Январи не кончаются 

В стародавнем году. 

 

Речки, птички да веточки, 

Тонкой кисточки пляс. 

Чьи беспечные деточки – 

Точной копией нас? 

 

Закорючками чёрными 

Да по жёлтому льду – 

Кто они, заключённые 

В стародавнем году?

 

Человечки со стаями –

По-соседски, смотри:

Им ловушку поставили

Из ненужной двери,

 

Порассыпали крохи там – 

Человечки добры.

Эх, обрушится с грохотом

Деревянная кры..!

 

Вот вам, рамы музейные,

Залов гулкая тишь:

Чёрной птицей Везением

Из картины летишь.

 

На прощание – бешено

Жаром из-под ресниц –

На пейзаж с конькобежцами

И ловушкой для птиц. 

 

Миссия

 

Тире, тире и точка-запятая.

Был позывной до одури знаком,

но астронавт, над миром пролетая,

уж не жалеет больше ни о ком:

 

парит себе, о миссии не парясь,

земля в иллюминаторе видна,

и где-то там, внизу, белеет парус,

такой же одинокий, как она,

 

и там, внизу, смешные человечки

без карты, без руля и без ветрил

плывут тихонько по морям да речкам

по миру, что создатель подарил,

 

и там, внизу, они глядят на небо,

любуясь и ловя благую весть,

пытая путь в извечной тишине по

далёким звёздам, если звёзды есть –

 

но всё накрыло облачною бязью,

и в небесах не видно ни шиша,

и астронавт, совсем порвав со связью,

пьёт звёздный дождь из звёздного ковша.

 

Создатель

 

Трудился неделю немало,

и вот заключительным днём

прилёг на диван я пощёлкать каналы:

что в мире творится моём.

 

Хозяйки харчили печенье.

Политик зомбировал зал.

А где-то – край света (Discovery Channel?) –

гепард антилопу терзал.

 

И все были чем-то похожи

в белковой коллекции тел.

Никто не спросил меня: господи боже,

а что ты вообще-то хотел?

 

И, спать собираясь – пора мне –

я думал, кончая кино:

я правильно сделал бессмертными камни,

белковым телам всё равно.

 

В притворе

 

Мы ловим отблески и блики

В мерцающей глуби упрямо,

Когда ревнители религий

Нас держат на пороге храма.

Что толку щуриться до боли,

Коль наше зрение незрело?

Мечта и Вера, но не Воля

Уводят в горние пределы

К тому, чьё имя мы в притворе

Одним дыханьем произносим...

Так мы угадываем море

В просвете корабельных сосен.

 

Предел

 

Положен ли душе моей предел?.. 

Я, запрокинув голову, глядела, 

Как хоровод из облаков редел 

В бесстрастном небе. Никакого дела 

Нет небу ни до них, ни до меня. 

 

В холодном свете северного дня 

Душа моя, от облаков отдельно, 

Летит и тает. Выживет тоска 

Фантомной болью изнутри виска –

Она одна, как небо, беспредельна.

 

Минерва

 

Двадцать минут – и парк ночевать закроют.

В кассе уже отказались продать билет.

«Ладно, – гудит охранник с лицом героя, –

Можете сбегать так, раз билета нет.

 

Жаль, успеете мало. Пришли с утра бы!»

Хо! Меня утром – ветер в поле ищи.

Сумерки гасят дня дары и утраты,

Клёны тени накинули, как плащи.

 

Десять минут. Я тороплюсь к Минерве,

Что заблудилась в холодной моей стране.

Тянет с залива волглый ветер неверный,

Вот на него и надобно выйти мне.

 

Зона влияния, как говорится ныне –

Войны и женщины, искусство и ремесло:

Именно это совпало в одной богине,

Не оттого ли меня к ней и понесло?

 

Третье тысячелетье уже устало:

Еле начавшись, хмурится. Морок, сгинь!

Раньше богов было много, на всех хватало,

И, что не менее важно – ещё богинь.

 

Боги могли оказаться у нас в постели,

Спутать все карты, перекроить судьбу,

Интриговали, делали, что хотели,

Руки, устав, подносили к жаркому лбу,

 

Пели, смеялись. То раньше. А ныне, ныне –

На пьедесталах стылых стоят в тылах

Гордые боги, осанистые богини,

Все с атрибутами, только не при делах.

 

Но и сейчас им ведомо всё, что будет:

Знают людей, хоть людям и не нужны.

Знают себя. И жребий тогда не труден.

Так и Минерва у северной злой волны

 

Вперилась в даль мраморными глазами.

Чайка венчает голову. Без пяти.

Вот она, грань между вчера и завтра.

Я иду вдоль. А надо бы перейти.

 

Надо вперёд, ну а потом хоть в камень.

Я научусь, как Минерва у кромки вод,

И – побегу, не закрыли выход пока мне,

Ибо герой-охранник звать не придёт.

 

Сотворение мира

 

Земля была безвидна и пуста

И Божий дух носился над водою.

 

Поэт над гладью чистого листа

Измается возможностью любою.

Он изымает всё из ничего

И заново над мирозданьем бьётся,

Но мнимое могущество его

Беспомощностью жалкой обернётся:

Влекутся волны, вольны и горды,

И в их глубинах – волны, волны снова,

И это наваждение воды

Не поддаётся наважденью слова,

И немота полна и глубока...

 

Но дрогнула предчувствием мембрана –

И выплывает первая строка

Из гула мирового океана,

Немые размыкаются уста:

«Он думал над планетой молодою.

Земля была безвидна и пуста

И Божий дух носился над водою.»

 

Ланиакея

 

Он создал это всё – и заскучал. 

   Кому есть дело до его начал?

       Живёт во сне природа неживая. 

Тогда он свет, подобный своему

   по образу, подобию, уму,

       решил умножить, в нас переливая. 

Нас на краю вселенной поселя,

  он дал нам хлеб 

    и допуск на поля –

      и замыслом его теперь горим мы,

        хвалу вселенной вознося и для. 

Ланиакея, Млечный путь, Земля –

        наш адрес в небесах неизмеримых.