Юлия Крылова

Юлия Крылова

Четвёртое измерение № 11 (431) от 11 апреля 2018 г.

Подборка: Портится жизнь, оставленная на потом

* * *

 

а эта ночь белеет за окном,

как некий парус в море голубом,

и кажется, что на краях кровати

мы дальше друг от друга, чем в краях,

что за морем; и пятипалый катер

на бязевых покоится волнах,

и мостиком нависло одеяло,

былую близость между нами для;

 

и в белое квартиру одевали

цветущие в июле тополя.

 

* * *

 

На окраине города, у времени на краю,

где корни домов сплетаются, и на крышах

вырастают деревья и ветер, дуя на юг,

как на детскую ранку, крону их тихо колышет;

 

лепестки облетают, лепечут о чём-то таком,

что к полудню на них высыхает летейская влага;

а мы к жизни репеем цепляемся и тайком

едем в светлое завтра на белой трёхногой дворняге.

 

* * *

 

качается ветка пустеющего метро,

в метре от нас асфальт предают земле,

и ты предаёшь меня, своё сломанное ребро,

и надеешься, что забудется всё к зиме,

что снежком занесёт и снова ты белый лист,

перед богом нагой, перед собою чист.

 

Тогда расцветёт зеленеющий светофор,

и в новую жизнь в широкополом потом

ты будешь лететь, словно в оконный створ

самолётиком или смятым уже комком

и слушать, как птичка на ветке делает чик-чирик,

и слышать, как гордо звучит –

человек,

человек,

черновик.

 

* * *

 

долгая пауза и время уложено в дольник –

ты уложен в постель и ритм создаёшь тишине:

ударяешь по клавишам, но отправляешь только

апельсиновый смайлик в языковое вовне;

 

там, где радиоволны бьются об изголовье,

и в изгибе лэптопа брезжит рассвет лучевой.

Снова слово в начале, и кажется слово любовью

и более в новом мире не разглядеть ничего.

 

Белой пеной подушка – взбиваешь подушку руками;

речь на кончиках пальцев и льётся из рукава.

Ты собрал и кидаешь в море прибрежные камни

и веришь, что существуют выученные слова.

 

А потом обернёшься, и солнца слепые осколки

брызнут соком в глаза, и горькая доля твоя

сладкой станет на вкус, как апельсинная долька,

и проглотишь её, о чём-то ещё говоря.

 

Считалочка

 

Точка, точка, запятая –

свой живот я округляю.

 

Знаю – телом я не вечна –

сохраняюсь в человечка.

 

Бог меняет всё местами –

он живёт, меня не станет.

 

* * *

 

Услышишь по осени, как шелестит email,

и клавишным клёкотом кажется коростель –

на птичьем наречии будешь писать отсель,

что в городе на трёх реках ты, наконец, осел,

где мелкая Тьмака впадает в большую тьму

и в сотовых светлячки загораются по-одному,

где скрипнет калитка, а, может, земная ось –

и даже не лучше – легче живётся врозь –

вот и лежишь по горло в забыть-траве

и ягодой черноплодной связываешь язык

в узел на памяти – заиндевевший крик –

и зимуешь в глуши – у Бетховена в голове.

 

* * *

 

Выцветает на солнце чёрная полоса –

посерело вокруг вывешенным бельём.

Закрываешь глаза всего-то на полчаса –

двор зарастает одуванчиками и быльём.

 

Треплются сплетни на языке старух –

портится жизнь, оставленная на потом.

Это не свет где-то внутри потух –

это зрачки ты затемнил стеклом.

 

После полудня загаром ложится лень –

жарко лежать с кем-то ещё вдвоём.

Бог тебя оставляет в июльский день,

чтобы пойти рыбачить на водоём.

 

* * *

 

В комариное царство въезжать на перекладных,

сотни сил лошадиных, собачья тоска у шофёра –

он последние двадцать... под сигаретный чих-пых,

пароходом во ржи, грезит о чёрном море,

 

а пока лишь трава набегает на огород,

борщевик закипает и плещется на дорогу.

Кто родился в рубашке, надетой наоборот,

вхож во всякие двери, но падает на пороге.

 

А пока лишь баранка румянится в солнцепёк,

и деревья с кустами сменяют кусты и деревья.

Из окошка поймав, сохраняешь в крови холодок

да глядишь на грибную вырезанную деревню.

 

* * *

 

Здесь по утрам не забудешь открыть глаза,

как аскорбинку, жизнь свою принимая.

Убегает к виску, детская и простая,

в угол поставленная слеза –

талой водой на белоснежную простынь,

чтобы в прорехе подснежником прорасти.

 

Ты невесома – больная на облаке просто

держит тебя в горсти.

 

Так ручейком отходят вешние воды –

отхороводило время сорок недель –

этой весной оживёт зимовавший живот и

кесарка влетит в апрель.

 

* * *

 

потому что зима и радужка голубая

замерзает в солоноватый лёд

небо покрытое перистыми голубями

надвое делит взлетающий самолёт

и морозец трещит и трещинки уползают

вдоль по Невской губе в залив

хлопну как дверью замершими глазами

и оборву мотив

 

* * *

 

В животе распускается каменный алый цветок,

и крик-мотылёк летит вкруг больничной лампы,

крутит петлю, попадает в воздушные ямбы

и ловится акушеркой в пелёночно-белый сачок;

на часок или два наступает Всемирный молчок

и молочные реки бьются в кисельную дамбу –

бережок утоптаешь теперь у сонливой реки,

тянешь время, коляску, да материнскую лямку

в ожиданье черничной тучки с небесной манкой,

за вареньем скрывающую комки.

 

* * *

 

Засыпаешь во тьме, просыпаешься тоже во тьме

и не видишь себя в зеркале гололёда,

заводным мандарином катишься по зиме

в еловые лапы нового года.

 

Мир шуршит мишурой, надетой на дикаря,

и в двенадцать не спит центр московской деревни.

Дети и взрослые – свидетели декабря –

поклоняются мёртвым деревьям.

 

Догорает звезда пятиваттно среди ветвей,

и снежинками падает резаная бумага,

но огни в фонарях отчего-то горят сильней

в окружении полного мрака.

 

Отцу

 

Река в грозу – асфальтная дорога –

где щебень птиц на битумных волнах.

Вот мальчик, седовласый и дородный,

рукою с папиросой сделал взмах –

 

и пепел лёг на пыльные перила,

и взгляд вперил он в серую волну –

там чайка над рыбёшками парила,

потом голодная уселась на валун

 

и смотрит на него, а может сквозь; он

десяток пятый сегодня разменял,

и жизнь его, кружась, впадает в осень,

как и дыханье в беломорканал.

 

А внук впервые дворовую сушу

исследует и движется пешком,

большое облако гоняет в мелкой луже

и чаек кормит хлебом и пшеном.

 

* * *

 

Мальчик трёхлетний вглядывается в даль –

там ангел на люстре показывает эмаль,

и свет отражённый ярче стоваттного нимба;

он с цветочных плафонов смахивает пыльцу,

говорит: «Мой мальчик, ты нужен сейчас отцу –

ты встретился с ним бы.

Он сидит на конечной, строен и седовлас,

семейный альбом листает – иконостас –

до конца доходит и начинает по новой».

Мальчик крутит во рту карамельное «о» –

«тец» хрустит на зубах раскушенным леденцом –

и глотает новое слово.