Владимир Британишский

Владимир Британишский

Все стихи Владимира Британишского

Взаимопонимание людей...

 

Взаимопонимание людей --

настойчиво желаемое чудо!

Потемки заполняли душу чью-то,

и вдруг светает, вдруг светает в ней!

Писать ли письма,

                                как писал Фурье

(и каждый вечер ждал в условном

                                месте?),

стучать ли в стену, как стучат в тюрьме:

ведь одиночество страшнее смерти?

Крутить ли чаще телефонный диск:

подышишь в трубку -- задрожит мембрана!

Хвататься ли за карандаш и кисть?

Держаться, как стареющий артист,

за крики поощренья «Бис!» и «Браво!»?

От сердца к сердцу отыщу ли путь?

Найду ли в спектре нужные частоты,

чтоб донести пускай не смысл, не суть,

а только часть, ну, хоть чуть-чуть,

хоть что-то?

Ах, наша связь беспомощно слаба!

Мы говорим - лишь сотрясаем воздух.

Но вдруг приходят нужные слова,

единственные, как пароль и отзыв.

Чужой, перестающий быть чужим,

ты отвечаешь: «Понял тебя, понял».

Как физик одержим единым полем,

так я всеобщим братством одержим.

Чудак! Ведь мир не богом сотворен

и логики в нем биться не добиться!

Но нужен, нужен физику закон.

А мне -- договорившихся сторон

диалектическое, но единство!

 

Дом

 

Дом, как бог: бережет береженых -

престарелых и малышей.

Этот был - для молодоженов.

В нем сковзило со всех щелей

и дымило - топи смелей!

Жили в доме четрые пары,

по количеству комнат в доме.

Парни были бородачами

(не в угоду нынешней моде).

Парни были буровиками.

Жены день в конторе торчали

над какими-то чертежами:

изрезали руколны бумаги,

изводили флаконы туши --

получалось у них все лучше!

Приходили парни со смены.

Всю спецовку швыряли в угол.

Выпивали (и жены с ними),

занюхивали луком.

А за окнами был поселок.

И дорога вела на рудник.

И прожектор цвел как подсолнух,

в темных, зимних, полярных тундрах.

Жили-были. По субботам мылись в бане.

В воскременье брали лыжи.

А один играл на баяне.

Возвращались лыжники с лыжницами,

жен вытряхивали из шуб...

В этом доме взаимной слышимости

не ворчали на лишний шум.

Все ночные шепоты, скрипы

шиты-крыты под общей крышей,

хоть торчит к соседям насквозь

каждый в стенку забитый гвоздь!

А весна врывалась июнем.

Таял снег. Вода прибывала.

И кровать и стол омывала.

И шутили в письмах: «Воюем

с наводненьем -- времени мало!..»

Есть дома, берегут береженых:

дом ученых и детский дом.

Этот был - для молодоженов,

очень молодо было в нем!

 

Коптилки многолетний свет...

 

Коптилки многолетний свет.

Мгновенный всплеск салюта.

Нет, солцна черного тех лет

нев ысветлиит минута!

Иллюминация столиц,

с парадами, с окестрами...

Салют! Лишь раны он солит

солями разноцветными.

О звезды детства моего --

копейки в кепке инвалида!

А снегу, снегу навалило --

белым-бело, белым-бело!

Зиме спасибохоть за то,

за то, что поле побелело:

все, что пылало, что болело,

снегами все заметено!

Земле спасибо хоть за то,

за то, что с хлебом полегчало...

Но детства нашего начало --

как затемненное окно!

 

Мы топор и лопату кладем про запас...

 

Мы топор и лопат кладем про запас --

пусть спасет нас их древняя сила.

А без них мы, наверно, пропали б не раз

там, где наша машина ходила.

Вот лежат они сзади, как брат и сестра,

и железо звенит о железо.

А машина летит по шоссе, как стрела,

до развилки у ближнего леса.

Там лесная дорога вступает в права.

И, в сторонку отставив приборы,

инженеры встают, закатав рукава,

на борьбу с анархизмом природы.

Я божусь, чертыхаюсь и снова божусь,

на тяжелую вагу всем телом ложусь --

выволакиваю на сушу

обессилевшей техники тушу.

Грязь летит мне в лицо,

как на пестик пыльца...

Мой товарищ ломает краюху --

этот хлеб, заработанный в пте лица,

будто чашу, пускаем по кругу.

Современность диктует фасоны бород

и одежды чудного покроя.

Но едва только сходим мы с гладких дорог,

просыпается что-то другое.

Где-то сзади, среди топоров и лопат, --

слышу сквозь интеллект инженера! --

первобытная верность и честность

лежат,

и железо звенит о железо.

 

Не поселятся ли олени...

 

Не поселятся ли олени

в озеленненных городах,

чтобы закаты пламенели

знаменами на их рогах?

Пускай пасутся на газонах,

печеный хлеб из рук едят...

А рядом, в зданиях казенных,

еще чиновники сидят.

А в банке в утреннее время

деньгами шелестит кассир.

Ведь приручить любюго зверя

быстрей, чем переделать мир!

Пруды устроим в каждом парке,

проточные, за прудом пруд.

Пускай стадами ходят карпы,

а сверху лебеди плывут.

А на лужайках сено костя:

оленям на зиму -- стога.

И в мир гармонию привносят

их симметричные рога.

 

Рерих

 

Когда война была на русских реках

(наш -- этот берег, немцы -- на другом),

философ Неру и флософ Рерих

беседовали на вершинах гор.

Нам приходилось жить скороговоркой,

где перебежками, а где ползком.

Что нам до вечности высокогорной,

витающей над этим стариком?

У нас внизу бурлит потоп кровавый,

и злободневны только гнев и страх...

Но он был прав: взошли из пепла травы,

и ветер с гор коснулся наших трав.

На русских реках, пасмурных и серых,

почиет мир,

как мальчик на руках.

А берегом проходит старый Рерих,

весь белый-белый, в розовых очках.