Владимир Бенедиктов

Владимир Бенедиктов

Все стихи Владимира Бенедиктова

1855 год

 

Русь - отчизна дорогая!

Никому не уступлю:

Я люблю тебя, родная,

Крепко, пламенно люблю.

 

В духе воинов-героев,

В бранном мужестве твоем

И в смиреньи после боев -

Я люблю тебя во всем:

 

В снеговой твоей природе,

В православном алтаре,

В нашем доблестном народе,

В нашем батюшке-царе,

 

И в твоей святыне древней,

В лоне храмов и гробниц,

В дымной, сумрачной деревне

И в сиянии столиц,

 

В крепком сне на жестком ложе

И в поездках на тычке,

В щедром барине - вельможе

И смышленном мужике,

 

В русской деве светлоокой

С звонкой россыпью в речи,

В русской барыне широкой,

В русской бабе на печи,

 

В русской песне залюбовной,

Подсердечной, разлихой,

И в живой сорвиголовой,

Всеразгульной - плясовой,

 

В русской сказке, в русской пляске,

В крике, в свисте ямщика,

И в хмельной с присядкой тряске

Казачка и трепака,

 

Я чудном звоне колокольном

Но родной Москве - реке,

И в родном громоглагольном

Мощном русском языке,

 

И в стихе веселонравном,

Бойком, стойком, - как ни брось,

Шибком, гибком, плавном славном,

Прорифмованном насквозь,

 

В том стихе, где склад немецкий

В старину мы взяли в долг,

Чтоб явить в нем молодецкий

Русский смысл и русский толк.

 

Я люблю тебя, как царство,

Русь за то, что ты с плеча

Ломишь Запада коварство,

Верой - правдой горяча.

 

Я люблю тебя тем пуще,

Что прямая, как стрела,

Прямотой своей могущей

Ты Европе не мила.

 

Что средь брани, в стойке твердой,

Миру целому ты вслух,

Без заносчивости гордой

Проявила мирный дух,

 

Что, отрекшись от стяжаний

И вставая против зла,

За свои родные грани

Лишь защитный меч взяла,

 

Что в себе не заглушила

Вопиющий неба глас,

И во брани не забыла

Ты распятого за нас.

 

Так, родная, - мы проклятья

Не пошлем своим врагам

И под пушкой скажем: «Братья!

Люди! Полно! Стыдно вам».

 

Не из трусости мы голос,

Склонный к миру, подаем:

Нет! Торчит наш каждый волос

Иль штыком или копьем.

 

Нет! Мы стойки. Не Европа ль

Вся сознательно глядит,

Как наш верный Севастополь

В адском пламени стоит?

 

Крепок каждый наш младенец;

Каждый отрок годен в строй;

Каждый пахарь - ополченец;

Каждый воин наш - герой.

 

Голубица и орлица

Наши в Крым летят - Ура!

И девица и вдовица -

Милосердия сестра.

 

Наша каждая лазейка -

Подойди: извергнет гром!

Наша каждая копейка

За отечество ребром.

 

Чью не сломим мы гордыню,

Лишь воздвигни царь - отец

Душ корниловских твердыню

И нахимовских сердец!

 

Но, ломая грудью груди,

Русь, скажи своим врагам:

Прекратите зверство, люди!

Христиане! Стыдно вам!

 

Вы на поприще ученья

Не один трудились год:

Тут века! - И просвещенья

Это ль выстраданный плод?

 

В дивных общества проектах

Вы чрез высь идей прошли

И во всех возможных сектах

Христианство пережгли.

 

Иль для мелкого гражданства

Только есть святой устав,

И святыня христианства

Не годится для держав?

 

Теплота любви и веры -

Эта жизнь сердец людских -

Разве сузила б размеры

Дел державных, мировых?

 

Раб, идя сквозь все мытарства,

В хлад хоть сердцем обогрет;

Вы его несчастней, царства, -

Жалки вы: в вас сердца нет.

 

Что за чадом отуманен

Целый мир в разумный век!

Ты - француз! Ты - англичанин!

Где ж меж вами человек?

 

Вы с трибун, где дар витейства

Человечностью гремел,

Прямо ринулись в убийства,

В грязный омут хищных дел.

 

О наставники народов!

О науки дивный плод!

После многих переходов

Вот ваш новый переход:

 

Из всемирных филантропов,

Гордой вольности сынов -

В подкупных бойцов - холпов

И журнальных хвастунов,

 

Из великих адвокатов,

Из крушителей венца -

В пальмерстоновских пиратов

Или в челядь сорванца».

 

Стой, отчизна дорогая!

Стой! - И в ранах, и в крови

Все молись, моя родная,

Богу мира и любви!

 

И детей своих венчая

Высшей доблести венцом,

Стой, чела не закрывая,

К солнцу истины лицом!

 

1859

 

31 декабря 1837 года

 

Звучат часов медлительных удары,

И новый год уже полувозник;

Он близится; и ты уходишь, старый!

Ступай, иди, мучительный старик.

На пир зовут: я не пойду на пир.

Шуми, толпа, в рассеяньи тревожном;

Ничтожествуй, волнообразный мир,

И, суетный кружись при блеске ложном

Мильонов свеч и лучезарных ламп,

Когда, следя мгновений бесконечность,

Мой верный стих, мой пяти стопный ямб

Минувший год проталкивает в вечность.

 

Скорей, скорей! - настал последний час -

И к выходу ему открыты двери.

Иди, злой год. Ты много взял у нас,

Ты нас обрёк на тяжкие потери...

Умолк, угас наш выспренний певец.

И музами и славою избранной;

Его уж нет - торжественный венец

Упал на гроб с главы его венчанной.

 

Угас и он, кто сыпал нам цветы

Блестящего, роскошного рассказа

И Терека и браного Кавказа

Передавал заветные черты.

Ещё певца маститого не стало,

Ещё почил возлюбленный поэт,

Чьё пенье нам с первоначальных лет

Игривое и сладкое звучало...

Умолк металл осиротелых лир.

... ... ... ... ... ... ... .

 

Суровый год! Твой кончен ход унылый;

Последний твой уже исходит час;

Скажи, ужель поэта в мир могилы

Могучего переселив от нас,

Земле взамен ты не дал поселенца,

Руками муз повитого? Ужель

Ни одного ты чудного младенца

Не положил в земную колыбель?

 

Да и взойдёт он! Таинственных велений

Могуществом, быть может, уж влеком,

В сей миг с грудным родимой молоком

Он пьёт струи грядущих вдохновений,

И некогда зиждительным огнём

Наш сонный мир он потрясёт и двигнет,

И песнь его у гроба нас настигнет,

И весело в могилу мы сойдём...

 

1844

 

7 апреля 1857

 

Христос воскрес!

Воскресни ж все - и мысль и чувство!

Воспрянь, наука! Встань, искусство!

Возобновись, талант словес!

Христос воскрес

 

Возобновись!

Воскресни, Русь, в обнове силы!

Проснись, восстань из недр могилы1

Возникни, свет! Дел славных высь,

Возобновись!

 

Возникни, свет!

Христос во гробе был трехдневен;

Ты ж, Русь... Творец к тебе был гневен;

Была мертва ты тридцать лет,

Возникни, свет!

 

Была мертва!

На высоте, обрызган кровью,

Стоял твой крест. Еще любовью

Дышала ты, но голова

Была мертва.

 

Дышала ты, -

И враг пришел, и в бранном зное

Он между ребр твоих стальное

Вонзил копье, но с высоты

Дышала ты.

 

Вонзил копье -

И се: из ребр твоих, родная,

Изыде кровь с водой Дуная

И враг ушел, в тебя свое

Вонзив копье.

 

И враг ушел!

Воскресла б ты, но, козни сея,

Тебя жмет нечисть фарисея,

Чтоб новый день твой не взошел,

А враг ушел.

 

Твой новый день

Взойдет - и зря конец мытарствам,

Ты станешь новым, дивным царством.

Идет заря. Уж сдвинул тень

Твой новый день.

 

Идет заря.

Не стало тяжкого молчанья;

Кипят благие начинанья,

И на тебя с чела царя

Идет заря.

 

И се - тебя

Не как Иуда я целую,

Но как разбойник одесную;

«Христос воскрес» - кричу, любя,

О, Русь, тебя.

 

Христос воскрес!

И ты, земля моя, воскресни,

Гремите, лиры! Пойтесь, песни!

Отчизна! Встань на клик небес!

Христос воскрес!

 

1860

 

Dahin

 

Была пора: я был безумно - молод,

И пыл страстей мне сердце разжигал;

Когда подчас суровый зимний холод

От севера мне в душу проникал, -

Я думал : есть блаженный юг на свете,

Край светлых гор и золотых долин,

И радостно твердил я вместе с Гете:

Dahin, dahin!

Бывало, я близ девы - чародейки

Горел, немел, не находя речей,

И между тем как ниже белой шейки

Не смел склонить застенчивых очей, -

Фантазии невольным увлеченьем

Смирения нарушив строгий чин,

Я залетал живым воображеньем

Dahin, dahin!

Моя мечта всех благ житейских выше

Казалась мне в бреду минувших дней;

Я громко пел, а там - все тиши, тише,

Я жил тепло, а там - все холодней,

И, наконец, все в вечность укатилось,

Упало в прах с заоблачных вершин,

И, наконец, все это провалилось

Dahin, dahin!

Исчезло все; не стало прежней прыти .

Вокруг меня за счастием все бегут,

Стремятся в даль я говорю: идите!

А я уж рад хоть бы остаться тут -

Страдать, но жить... А тут уж над страдальцем

С косой скелет - всемирный властелин -

Костлявый мне указывает пальцем

Dahin, dahin!

 

1859

 

N. N.-ой

 

О, не играй веселых песен мне,

Волшебных струн владычица младая!

Мне чужд их блеск, мне живость их - чужая;

Не для меня пленительны оне.

Где прыгают, смеются, блещут звуки.

Они скользят по сердцу моему;

Могучий вопль аккордов, полных муки,

Его томит и сладостен ему.

 

Так, вот она - вот музыка родная!

Вздохнула и рассыпалась, рыдая,

Живым огнем сквозь душу протекла,

И там - на дне - на язвах замерла.

Играй! Играй! - Пусть эти тоны льются!

Пускай в душе на этот милый зов

Все горести отрадно отзовутся,

Протекшего все тени встрепенутся,

И сонная поговорит любовь!

Божественно, гармонии царица!

Страдальца грудь вновь жизнию полна;

Она - всего заветного темница,

Несчастный храм и счастия гробница -

Вновь пламенем небес раскалена.

 

Понятны мне, знакомы эти звуки:

Вот вздох любви, вот тяжкий стон разлуки,

Вот грустного сомнения напев,

Вот глас надежд - молитвы кроткий шопот,

Вот гром судьбы - ужасный сердца ропот,

Отчаянья неукротимый рев;

Вот дикое, оно кинжал свой точит

И с хохотом заносит над собой.

И небо вдруг над бешенным рокочет

Архангела последнего с трубой!

 

Остановись! - струнами золотыми,

Небесный дух, ты все мне прозвучал;

Так, звуками волшебными твоими

Я полон весь, как праздничный фиал.

 

Я в них воскрес; их силой стал могуч я -

И следуя внушенью твоему,

Когда-нибудь я лиру обойму

И брошу в мир их яркие отзвучья!

 

1836

 

А мы?

 

Над Римом царствовал Траян,

И славил Рим его правленье,

А на смиренных христиан

Возникло новое гоненье,

И вот - седого старика

Схватили; казнь его близка,

Он служит сам себе уликой:

Всё крест творит рукою он,

Когда на суд уж приведен

К богам империи великой.

Вот, говорят ему, наш храм

И жертвенник! Пред сим кумиром

Зажги обычный фимиам -

И будешь жив отпущен с миром.

«Нет, - отвечает, - не склонюсь

Пред вашим идолом главою

И от Христа не отрекусь;

Умру, но с верою живою!

Прочь, искушенье ада! Прочь,

Соблазна демонские сети!»

Вотще хотят жена и дети

Его упорство превозмочь,

И заливаются слезами,

И вопиют они, скорбя:

«Склонись - и жить останься с нами!

Ведь мы погибнем без тебя».

Не увлекаясь их речами,

Глух на родные голоса,

Стоит он, впалыми очами

Спокойно глядя в небеса.

Его чужие сожалеют,

О нем язычники скорбят,

Секиры ликторов коснеют

И делом казни не спешат.

Он был так добр! - Ему вполслуха

Толпа жужжит и вторит глухо:

«Склонись! Обряд лишь соверши -

Обряд! Исполни эту меру,

А там - какую хочешь веру

Питай во глубине души!»

- «Нет, - возразил он, - с мыслью дружны

Слова и действия мои:

На грудь кладу я крест наружный,

Зане я крест несу в груди.

Нет! Тот, кому в составе целом

Я предан весь душой и телом,

Учитель мой, Спаситель мой,

Мне завещал бороться с тьмой

Притворства, лжи и лицемерья.

Я - христианин; смерть мне - пир, -

И я у райского преддверья

Стою средь поднятых секир.

Тот обречен навеки аду,

Злой раб - не христианин тот,

Кто служит мертвому обряду

И с жертвой к идолу идет.

Приди, о смерть!» - И без боязни

Приял он муку смертной казни,

И, видя, как он умирал,

Как ясный взор его сиял

В последний миг надеждой смелой, -

Иной язычник закоснелый

Уже креститься замышлял.

А мы так много в сердце носим

Вседневной лжи, лукавой тьмы -

И никогда себя не спросим:

О люди! христиане ль мы?

Творя условные обряды,

Мы вдруг, за несколько монет,

Ото всего отречься рады,

Зане в нас убежденья нет,

-

И там, где правда просит дани

Во славу божьего креста,

У нас язык прилип к гортани

И сжаты хитрые уста.

 

1860

 

Авдотье Павловне Баумгартен

 

Примите! Груз стихов моих

Вам представляю в этих томах;

Немало вы найдете в них

И чувств, и мыслей, вам знакомых

Чего не понял бы никто,

Я знаю - все поймется вами;

Душой доскажется вам то,

Что не досказано словами.

Еще при юности огне

Вы светлой музой были мне,

Светилом дней тех незабвенных,

Моею лучшею мечтой,

Предметом песен вдохновенных

И стонов лиры золотой.

С какою сладкой нервной дрожью

Стихи, что я для вас слагал,

Бывало, к вашему подножью

Я с сердцем вместе повергал!

И каждый взгляд ваш благодарный

Мне был - источник новых сил;

Меня он в мир высокопарный,

В соседство к богу возносил;

И снисхожденья неземного

Исполнясь к страннику земли,

Меня, уже немолодого

Слугу, поклонника простого, -

Своим вы другом нарекли,

И в этом сане, в этом чине,

Я свысока на мир смотрю:

«Друзья! Я - друг моей богини! « -

Друзьям я гордо говорю.

И вам, с душой перегорелой,

Старик, под старость одурелой,

Вверяю, тайно от других

Я бремя мук моих бессильных,

Моих дурачеств предмогильных,

Предсмертных глупостей моих,

Любви, не стоящей вниманья

И слез, достойных посмеянья...

Но все ж - вам гласно объявлю,

Что я до гроба - не изменник:

Я ратник ваш, а там лишь пленник,

Я там влюблен, а вас люблю!

 

1860

 

Авдотье Павловне Гартонг

 

Наш край и хладен и суров,

Покрыто небо мглой ненастной,

И вместо солнца шар чуть ясный

Меж серых бродит облаков.

Но иногда - вослед деннице, -

Хоть редко, хоть однажды в год,

Восстанет утро в багрянице,

И день весь в золоте взойдет,

И, пропылав в лазурных безднах,

Утонет в пурпурной заре,

И выйдет ночь в алмазах звездных

И в чистом лунном серебре.

Счастлив, кого хоть проблеск счастья

В печальной жизни озарил!

Счастлив, кто в сумраке ненастья

Улыбку солнца захватил!

 

Суров наш край. Кругом всё плоско.

В сырой равнине он лежит.

В нем эхо мертвое молчит

И нет на клики отголоска.

Без обольщения окрест

Скользят блуждающие взгляды.

Но посреди сих скудных мест

Есть угол воли и отрады.

Там рощи скинулись шатром

И отразились озерами,

И дол, взволнованный холмами,

Широким стелется ковром;

Под светлым именем Парнаса

Пригорок стал среди холмов,

И тут же сельского Пегаса

Хребет оседланный готов.

Блажен, кто там хотя однажды

С своею музою летал

И бурный жар высокой жажды

Стихом гремучим заливал!

 

Суров наш край, повит снегами, -

И часто, вскормлены зимой,

В нем девы с ясными очами

Блестят безжизненной красой.

Но есть одна... зеницу ока

Природа жизнью ей зажгла

И ей от Юга и Востока

Дары на Север принесла.

Блажен, кто мог ей, полн смиренья,

Главой поникшею предстать

И гром и пламя вдохновенья

Пред ней как жертву разметать!

Счастлив и тот, кто, полн смущенья,

Покорно голову склоня,

Принес ей бедное творенье

На память золотого дня,

Когда, в пучину светлой дали

Из-под клубящейся вуали

Летучий погружая взор

И рассекая воздух звонкой,

Она летала амазонкой

По высям парголовских гор, -

И как на темени Парнаса,

В прохладе сумрачного часа

Сама собой озарена,

Под темным зелени навесом

Она стояла - и за лесом

Стыдливо пряталась луна!

 

Август 1840

 

Автору Капли

 

Нет, не страшусь я гонителей гневных,

Стану пред ними я твердой скалой,

Вновь ободрен, укреплен похвалой,

Слышимой мною из уст псалмопевных,

Льющейся целым потоком огня

С арфы Давидовой вдруг на меня.

 

Буду ли ранен с противными в споре?

Язв к исцеленью мне подал елей

Тот, кто в таинственной «капле» своей,

Капле единой, глубокой, как море,

С дивным наитьем божественных сил

Вечные тайны небес отразил.

 

И, открывая нам неба картины,

Брызнул нам в душу любви кипятком,

Матери-девы чистейшим млеком,

Кровью Христовой, слезой Магдалины,

Словом, которым, подвигнув уста,

Спасся разбойник на древе креста.

 

Что наша слава? Во мраке забвенья

Сгибнет, истлеет наш бренный венец,

Ты ж провещал нам, библейский певец,

Слово бессмертья, глагол откровенья,

Слово, под коим негорько страдать!

«Тот не умрет, в ком жива благодать!»

 

1858

 

Алушта днем

 

Гора с своих плеч уже сбросила пышный халат,

В полях зашептали колосья: читают намазы;

И молится лес - и в кудрях его майских блестят,

Как в четках калифа, рубины, гранаты, топазы.

 

Цветами осыпан весь луг; из летучих цветков

Висит балдахин: это рой золотых мотыльков!

Сдается, что радуга купол небес обогнула!

А там - саранча свой крылатый кортеж потянула.

 

Там злится вода, отбиваясь от лысой скалы;

Отбитые, снова штурмуют утес тот валы;

Как в тигра глазах, ходят искры в бушующем море:

 

Скалистым прибрежьям они предвещают грозу,

Но влага морская колышется где - то внизу:

Там лебеди плавают, зыблется флот на просторе.

 

1860

 

Бахус

 

Ух! Как мощен он! Такого

Не споишь, не свалишь с ног:

Толст, а виду неземного

Не утратил; пьян, а строг.

Посмотрите, как он вержет

Взором пламя из очей!

Как он гордо чашу держит, -

Сам не смотрит... Ко там? - Лей!

Льют ему, - и наклонилась

Чаша набок, и струя

Через край перекатилась

И бежит. Внизу дитя -

Мальчик. Стой, не гибни влага

Драгоценная! Плутяга

Мигом голову свою

Через плечи опрокинул,

Алый ротик свой разинул

И подставил под струю,

И хватает, как в просонках,

Что - то лучше молока,

Искры бегают в глазенках,

И багровеет щека.

Тут другой мальчишка: еле

На ногах; посоловели

У него глаза; нет сил;

Сам себя не понимая,

Смотрит мутно. Негодяя

Драть бы, драть бы за ушко!

Ишь - без меры натянулся!

Вот - к сторонке отвернулся,

Грудь назад, вперед брюшко -

И... бесстыдник! Перед вами

Тут же с пьяными глазами

Тигр на шатких уж ногах;

Там вакханка взор свой жадной

Нежит кистью виноградной,

С дикой радостью в очах.

Вот - взгляните на Силена:

 

С губ отвислых брызжет пена;

Словно чан раскрыл он рот,

И цедя в сей зев просторной

Из амфоры трехведерной

Гроздий сок, - без смыслу пьет,

Глупо пьет, - заране бредит,

На осле едва ль доедет

Он домой... Лишь исполин

Пьет, как следует, один -

Бахус Рубенса! - Избыток

Через край разумно льет

И божественный напиток

Он божественно и пьет.

 

1859

 

Бахчисарай

 

Настала ночь. Утих базар.

Теснины улиц глухи, немы.

Луна, лелея сон татар,

Роняет луч сквозь тонкий пар

На сладострастные гаремы.

 

Врата раскрыл передо мной

Дворец. Под ризою ночной

Объяты говором фонтанов

Мечеть, гарем, гробницы ханов -

Молитва, нега и покой.

 

Здесь жизнь земных владык витала,

Кипела воля, сила, страсть,

Здесь власть когда-то пировала

И гром окрест и страх метала -

И все прошло; исчезла власть.

 

Теперь все полно тишиною,

Как сей увенчанный луною,

Глубокий яхонтовый свод.

Все пусто - башни и киоски,

Лишь чьей - то тени виден ход,

Да слышны в звонком плеске вод

Стихов волшебных отголоски.

 

Вот тот фонтан!.. Когда о нем,

Гремя, вещал орган России,

Сей мрамор плакал в честь Марии,

Он бил слезами в водоем -

И их уж нет! - Судьба свершилась.

Ее последняя гроза

Над вдохновленным разразилась. -

И смолк фонтан, - остановилась,

Заглохла в мраморе слеза.

 

1843

 

Беглец

 

От грусти-злодейки, от черного горя

В волненье бежал я до Черного моря

И воздух в пути рассекал как стрела,

Злодейка догнать беглеца не могла.

Домчался я, стали у берега кони,

Зачуяло сердце опасность погони...

Вот, кажется, близко, настигнет, найдет

И грудь мою снова змеей перевьет.

 

Где скроюсь я? Нет здесь дубов-великанов,

И тени негусты олив и каштанов.

Где скроюсь, когда после яркого дня

Так ярко луна озаряет меня;

Когда, очарованный ночи картиной,

Бессонный, в тиши, над прибрежной стремниной

Влачу я мечтой упоенную лень

И, малый, бросаю огромную тень?

Где скроюсь? Томленьем полуденным полный,

Уйду ль погрузиться в соленые волны?

Тоска меня сыщет, и в море она

Поднимется мутью с песчаного дна.

Пущусь ли чрез море? - На бреге Тавриды

Она меня встретит, узнает, займет

И больно в глубоких объятьях сожмет.

 

Страшусь... Но доселе ехидны сердечной

Не чувствуя жала, свободный, беспечный,

Смотрю я на южный лазоревый свод,

На лоно широко раскинутых вод

И, в очи небес устремив свои очи,

Пью сладостный воздух серебряной ночи ..

 

Зачем тебе гнаться, злодейка, за мной?

Помедли, беглец возвратится домой.

Постой, пред тобою минутный изменник,

Приду к тебе сам я -и снова твой пленник,

В груди моей светлого юга красу

Как новую пищу тебе принесу

И с новою в сердце скопившейся силой

Проснусь для страданья, для песни унылой.

 

А ныне, забывший и песни и грусть,

Стою, беззаботный, на бреге Эвксина,

Смотрю на волнистую грудь исполина

И волн его говор твержу наизусть.

 

29 июня 1839

Одесса

 

Бегун морей дорогою безбрежной...

 

Бегун морей дорогою безбрежной

Стремился в даль могуществом ветрил,

И подо мною с кормою быстробежной

Кипучий вал шумливо говорил.

 

Волнуемый тоскою безнадежной,

Я от пловцов чело моё укрыл,

Поникнул им над влагою мятежной

И жаркую слезу в неё сронил.

 

Снедаема изменой беспощадно,

Моя душа к виновнице рвалась,

По ней слеза последняя слилась -

 

И, схваченная раковиной жадной,

Быть может, перл она произвела

Для милого изменницы чела!

 

1836

 

Бедняк

 

О господи! Милостив буди!

Лишенья меня изъедают.

Ведь есть же блаженные люди -

В тюрьму за долги попадают.

Те люди, избавясь пристойно

От горькой, несносной свободы,

Под кровом тюремным спокойно

Сидят себе целые годы.

Даются ж им милости неба!

Их кормят готовою пищей,

А я-то, несчастный, без хлеба

Скитаюсь - отъявленный нищий!

О всем, что там тленно и ложно,

Вдали от людских приключений

Им там философствовать можно

Без всяких земных развлечений.

Пошел бы большими шагами

Под сень я железных затворов,

Да как запастись мне долгами?

И где мне добыть кредиторов?

Не верят! Как сердцу ни больно,

Взаймы не возьмешь ниоткуда,

И чист остаешься невольно...

А чистым быть бедному худо.

 

О господи! Милостив буди!

Во всех городках и столицах

Ведь есть же счастливые люди:

Лежат безмятежно в больницах.

Конечно, не то что уж в барстве,

А всё же не алчут, не жаждут;

Иные на легком лекарстве

Живут, да не очень и страждут.

Есть пища, кровать с одеялом,

Халат и колпак есть бумажный,

Броди себе зря, с перевалом,

Да туфлями хлопай преважно!

Не знай ни труда, ни тревоги!

Ничем тебя там не заботят,

А ляжешь да вытянешь ноги -

И гроб тебе даром сколотят.

Из нищих великого круга

В больницу пошел бы я смело,

Так нет никакого недуга -

Здоровье меня одолело!

Не примут! - И вот, поневоле,

По улицам бродишь покуда...

И видишь, что в нищенской доле

Здоровым быть бедному худо.

 

О господи! Милостив буди!

Посмотришь - иные воруют,

Иные способные люди

Живут грабежом да пируют,

Иные в пещере, в берлоге

Гнездятся, в лес выйдут и свищут,

И в ночь на проезжей дороге

Поживы от ближнего ищут.

Найдут - и в чаду окаянства

Пошла удалая потеха,

С разгулом кровавого пьянства

И с грохотом адского смеха.

Чем век мне бродить попрошайкой

С мешком от порога к порогу,

Пошел бы я с буйною шайкой

Туда - на большую дорогу,

Пошел бы гулякой веселым

На праздник, на пир кровопийства,

Взмахнул кистенем бы тяжелым

И грянул бы песню убийства,

Дней жизненных в чет или нечет

Сыграл бы... пусть петля решает!..

Пошел бы - да сердце перечит,

Сыграл бы... да совесть мешает!

И вот - не без тайного вздоха

Сквозь слезы я вижу отсюда,

Что с сердцем несчастному плохо,

Что с совестью бедному худо.

 

1859

 

Бездарный

 

Эх, горе мое, - не дала мне судьба

Ни черствого сердца, ни медного лба.

Тоска меня душит, мне грудь надрывая,

А с черствым бы сердцем я жил припевая;

При виде страданий, несомых людьми,

Махнул бы рукою, - да прах их возьми!

Ничто б за живое меня не задело:

Те плачут, те хнычут, а мне что за дело?

 

А медный-то лоб - удивительный дар, -

С ним всё нипочем, и удар не в удар;

Щелчки и толчки он спокойно выносит,

Бесстыдно вторгаясь, бессовестно просит,

К стене стенобитным орудьем пойдет

И мрамор с гранитом насквозь прошибет;

Другие во мраке, а он - лучезарен.

Ах, я бесталантен, увы, я бездарен, -

Из милых даров не дала мне судьба

Ни черствого сердца, ни медного лба,

 

1857

 

Бездна

 

Взгляни, как высится прекрасно

Младой прельстительницы грудь!

Ее ты можешь в неге страстной

Кольцом объятий обогнуть,

Но и орла не могут взоры

Сквозь эти жаркие затворы

Пройти и в сердце заглянуть.

О, там - пучина; в чудном споре

С волной там борется волна,

И необъятно это море,

Неизмерима глубина.

Там блещут искры золотые,

 

Но мрак и гибель в глубине,

Там скрыты перлы дорогие,

И спят чудовища на дне.

Те искры - неба отраженье,

Алмазных звезд отображенье

На хрустале спокойных вод:

Возникнет страсти дуновенье -

Взмутится тишь, пойдет волненье,

И милый блеск их пропадет.

Те перлы - в сумраке витают,

Никем незримы, лишь порой

Из мрака вызваны грозой

Они в мир светлый выступают,

Блестят в очах и упадают

Любви чистейшею слезой;

Но сам не пробуй, дерзновенный,

Ты море темное рассечь

И этот жемчуг драгоценный

Из бездны сумрачной извлечь!

Нет, трещины своей судьбины!

Страшись порывом буйных сил

Тревожит таинство пучины,

Где тихо дремлет крокодил!

 

Когда ж, согрев мечту родную

И мысля сладко отдохнуть,

Ты склонишь голову младую

На эту царственную грудь,

И слыша волн ее движенье,

Закроешь очи жарким сном,

То знай, что это усыпленье

На зыбком береге морском.

Страшись: прилив быть может хлынет;

Тогда тебя, мой сонный челн,

Умчит порыв нежданных волн,

И захлестнет, и опрокинет!

 

1838

 

Безумная

 

Ты сердца моего и слёз и крови просишь,

Певица дивная! - О, пощади, молю.

Грудь разрывается, когда ты произносишь:

«Я всё ещё его, безумная, люблю».

 

«Я всё ещё» - едва ты три лишь эти слова

Взяла и вылила их на душу мою, -

Я всё предугадал: душа моя готова

Уже заранее к последнему: «люблю».

 

Ещё не сказано: «люблю», - а уж стократно

Перегорел вопрос в груди моей: кого?

И ты ответствуешь: «его». Тут всё понятно;

Не нужно имени - о да, его, его!

 

«Я всё ещё его» ... Кружится ум раздумьем...

Мутятся мысли... Я жду слова - и ловлю:

«Безумная» - да, да! - И я твоим безумьем

Подавлен, потрясён... И наконец - «люблю».

 

«Люблю». - С тобой весь мир, природа, область бога

Слились в глубокое, безумное «люблю»

Подавлен, потрясён... И наконец - «люблю».

О, повтори «люблю»!.. Нет, дай отдохнуть немного!

Нет не хочу дышать - лишь повтори, молю.

 

И вот «я всё ещё» - вновь начал райский голос.

И вот опять - «его» - я вздох в грудь давлю...

«Безумная» - дрожу... Мне страшно... дыбом

волос...

«Люблю» - хоть умереть от этого «люблю».

 

1849

 

Бессонница

 

Полночь. Болезненно, трудно мне дышится.

Мир, как могила, молчит.

Жар в голове; Изголовье колышется,

Маятник-сердце стучит.

Дума, - не дума, а что-то тяжелое

Страшно гнятет мне чело;

Что-то холодное, скользкое, голое

Тяжко на грудь мне легло:

Прочь - И как вползшую с ядом, отравою

Дерзкую, злую змею,

Сбросил, смахнул я рукой своей правою

Левую руку свою,

Вежды сомкну лишь - и сердце встревожено

Мыслию: жив или нет?

Кажется мне, что на них уж наложена

Тяжесть двух медных монет,

Словно покойник я. Смертной отдышкою

Грудь захватило. Молчу.

Мнится, придавлен я черною крышкою;

Крышку долой! Не хочу!

Вскройтесь глаза, - и зрачки раздвигаются;

Чувствую эти глаза

Шире становятся, в мрак углубляются,

Едкая льется слеза.

Ночь предо мной с чернотою бездонною,

А над челом у меня

Тянутся в ряд чередой похоронною

Тени протекшего дня;

В мрачной процессии годы минувшие,

Кажется тихо идут:

«Вечная память! Блаженни уснувшие! « -

Призраки эти поют;

Я же, бессонный, сжав персты дрожащие

В знаменье божья креста,

Скорбно молюсь. «Да, блаженни вы спящие!!! « -

Вторят страдальца уста.

 

1859

 

Бивак

 

Темно. Ни звездочки на черном неба своде.

Под проливным дождем на длинном переходе

Промокнув до костей, л сердца, до души,

Пришли на место мы - и мигом шалаши

Восстали, выросли. Ну слава богу: дома

И - роскошь! - вносится в отрадный мой шалаш

Сухая, свежая, упругая солома.

«А чайник что? « - Кипит. - О чай - спаситель наш!

Он тут. Идет денщик - служитель ратных станов,

И, слаще музыки, приветный звон стаканов

Вдали уж слышится; и чайная струя

Спешит стаканов ряд наполнить до края.

Садишься и берешь - и с сладостной дрожью

Пьешь нектар, радость пьешь, глотаешь милость божью.

Нет, житель городской: как хочешь, величай

Напиток жалкий свой, а только он не чай!

Нет, люди мирные, когда вы не живали

Бивачной жизнию, вы чаю не пивали.

Глядишь: все движится, волнуется, кишит;

Огни разведены - и что за чудный вид!

Такого и во сне вы, верно, не видали:

На грунте сумрачном необразимой дали

Фигуры воинов, как тени, то черны,

То алым пламенем красно освещены,

Картинно видятся в различных положениях,

Кругами, группами, в раскидистых движеньях,

Облиты заревом, под искрами огней,

Со всею прелестью голов их поседелых,

Мохнатых их усов, нависших их бровей

И глаз сверкающих и лиц перегорелых.

Забавник - шут острит, и красное словцо

И добрый, звонкий смех готовы налицо.

Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор.

Пред нами вновь денщик: теперь уж, он как повар,

Явился; ужин наш готов уже совсем.

Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем!

Прекрасно! - И, делим живой артелью братской,

Как вкусен без приправ простой кусок солдатской!

Поели - на лоб крест - и на солому бух!

И ж герой храпит во весь геройский дух.

О богатырский сон! - Едва ль он перервется,

Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь,

Великий сон! - Он, глубже мне сдается,

Чем тот, которому дано названье: смерть.

Там спишь, а душу все подталкивает совесть

И над ухом ее нашептывает повесть

Минувших дней твоих; - а тут... но барабан

Вдруг грянул - и восстал, воспрянул ратный стан.

 

1838

 

Благодарю

 

Благодарю. Когда ты так отрадно

О чем-нибудь заводишь речь свою,

В твои слова я вслушиваюсь жадно

И те слова бездонным сердцем пью.

Слова, что ты так мило произносишь,

Я, в стих вложив, полмира покорю,

А ты мне их порою даром бросишь.

Благодарю! Благодарю!

 

Поешь ли ты - при этих звуках млея,

Забудусь я в раздумье на часок;

Мне соловья заморского милее

Малиновки домашней голосок, -

И каждый звук ценю я, как находку,

За каждый тон молитву я творю,

За каждую серебряную нотку

Благодарю - благодарю.

 

Под тишиной очей твоих лазурных

Порой хочу я сердцем отдохнуть,

Забыть о днях мучительных и бурных...

Но как бы мне себя не обмануть?

Моя душа к тебе безумно рвется, -

И если я себя не усмирю,

То тут уж мне едва ль сказать придется

«Благодарю, благодарю».

 

Но если б я твоим увлекся взором

И поздний жар еще во мне возник,

Ты на меня взгляни тогда с укором -

И я уймусь, опомнюсь в тот же миг,

И преклонюсь я к твоему подножью,

Как старый грех, подползший к алтарю,

И на меня сведешь ты милость божью.

Благодарю! Благодарю!

 

1856

 

Благодарю Вас за цветы

 

Устранив высокопарность

Поэтической мечты,

Проще самой простоты

Приношу вам благодарность

За роскошные цветы,

В виде ноши ароматной,

Усладительной вполне,

С вашей дачи благодатной

Прилетевшие ко мне.

 

Здесь, средь красок дивной смеси,

Ярко блещет горицвет,

Под названьем «барской спеси»

Нам известный с давних лет.

Вот вербена - цвет волшебный, -

Он у древних славен был,

Чудодейственно целебный,

На пирах он их живил,

Кипятил их дух весельем,

Дряхлых старцев молодил,

И подчас любовным зельем

В кровь он римскую входил.

Чудный цвет! В нем дышит древность,

Жгуч как пламя, ал как кровь,

Пламенеет он, как ревность,

И сверкает, как любовь.

Полны прелести и ласки

Не анютины ли глазки

Здесь я вижу? - Хороши.

Сколько неги и души!

Вот голубенькая крошка -

Незабудка! Как я рад!

Незабвенье - сердца клад.

Вот душистого горошка

Веет райский аромат!

Между флоксов, роз и лилий

Здесь и ты, полей цветок, -

Здравствуй, добрый мой Василий,

Милый Вася - василек!

Сколько венчиков махровых!

Сколько звездочек цветных!

И созвездие меж них

Георгин пышноголовых,

Переброшенных давно

В европейское окно

Между множеством гигантских

Взятых за морем чудес,

Из-под светлых мексиканских

Негой дышащих небес.

Я любуюсь, упиваюсь

И признательным стихом

За цветы вам поклоняюсь -

И хотел бы, чтоб цветком

Хоть единым распустился

Этот стих и вам явился

Хоть радушным васильком;

Но - перерван робким вздохом -

 

Он боится, чуть живой,

Вам предстать чертополохом

Иль негодною травой.

 

23 июня 1854

 

Близ берегов

 

В широком пурпуре Авроры

Восходит солнце. Предо мной

Тавриды радужные горы

Волшебной строятся стеной.

Плывём. Всё ближе берег чудной

И ряд заоблачных вершин -

Всё ближе. У кормы дельфин

Волной играет изумрудной

И прыщет искрами вокруг.

Вот пристань! - Зноем дышит юг.

 

Здесь жарко - сладок воздух чистый,

Огнём и негой разведён.

И как напиток золотистый

Из чаши неба пролит он.

Там - в раззолоченном уборе,

Границ не знающее море

С небесной твердью сведено,

А тут - к брегам прижаться радо,

И только именем черно,

Слилось лазурное оно

С зелёным морем винограда.

К громадам скал приник залив,

И воды трепетные млеют,

И рощи лавров отразив,

Густые волны зеленеют.

 

1840

 

Богач

 

Всё никнет и трепещет

Перед ним. Всесилен он.

Посмотрите, как он блещет -

Сей ходячий миллион!

Лицезренья удостоясь

Господина своего,

Люди кланяются в пояс,

Лижут прах, пяты его;

Но не думайте, что люди

Золотой бездушной груде

В тайном чаяньи наград

Эти почести творят:

Люди знают, что богатый

На даянья не горазд,

И не чают щедрой платы, -

Им известно: он не даст.

Нет, усердно и охотно,

Бескорыстно, безрасчётно

Злату рабствующий мир

Чтит великий свой кумир.

Хладный идол смотрит грозно,

не кивая никому,

А рабы религиозно

Поклоняются ему.

Люди знают: это - сила!

Свойство ж силы - мять и рвать;

Чтоб она их не крушила,

Не ломала, не душила,

Надо честь ей воздавать;

И признательность развита

В бедном смертном до того,

Что коль Крез летит сердито,

но не топчет в прах его

Колесницей лучезарной, -

Уж несчастный умилён

И приносит благодарной

Нетоптателю поклон.

 

1850

 

Богдан Хмельницкий и послы

 

Внимая потокам приветственных слов,

Хмельницкий Богдан принимает послов.

 

Посол тут валахский, посол молдаванской

И князь, представитель земли трансильванской.

 

Прислал и державник Московии всей

С подарком послов к нему царь Алексей.

 

Не любо ль принять от владыки такого

И шубу соболью, и доброе слово?

 

От Польши здесь также послы и гонцы.

Он - дома, кругом козаки-молодцы:

 

Полковники славные, ратные люди,

Разгульные головы, крепкие груди,

 

Но - грубы, - что ж делать? - Их вождь-атаман

Доволен, радушен и весел Богдан.

 

При нем его женка, - богато одета,

Гостей принимает с улыбкой привета,

 

Сама ж, с деревянного ложкой в руке,

Табак растирает в простом черепке.

 

Хозяин уставил заздравные кубки

И сам набивает курителям трубки,

 

И в ценные кубки, гостям на почет,

Родную горелку он запросто льет.

 

Те - ждут его речи, все - на ухо чутки,

А он отсыпает им басни да шутки -

 

Зовет их обедать. «Нехай, - говорит, -

Вам жинка козацкого борщу зварит!

 

Що сталось, то сталось! Забудем всё злое -

 

И добре запьем да закусим былое!»

 

И вольно с заплечья вождя своего

Полковники речь приправляют его -

 

И - слово за словом - доходят до шуму.

«Мовчытэ!» - кричит он, сам - думает думу.

 

Он - бедный изгнанник. .. Невзгод и потерь

Пора миновала, - и вот он теперь

 

В почете великом... А что его ходу

Пособьем служило? - «Спасибо народу!

 

Ты, Русь! ты, народ православный! тебе

Обязан я, - мыслит он, - честью в борьбе!..»

 

1870

 

Бодро выставь грудь младую...

 

Бодро выставь грудь младую

Мощь и крепость юных плеч!

Облекись в броню стальную!

Прицепи булатный меч!

Сердцем, преданным надежде,

В даль грядущего взгляни,

И о том, что было прежде,

Мне с тобой напомяни!

 

Да вскипит фиал заздравной -

И привет стране родной,

Нашей Руси православной,

Бронноносице стальной!

Широка она, родная,

Ростом - миру по плечо,

 

Вся одежда ледяная.

Только сердце горячо,

Чуть зазнала пир кровавой -

И рассыпались враги,

Высоко шумит двуглавой,

Землю топчут русской славы

Семимильные шаги!

 

Новый ратник, стань под знамя!

Верность в душу, сталь во длань!

Юной жизни жар и пламя

Сладко несть отчизне в дань.

Ей да служить в охраненье

Этот меч - головосёк!

Ей сердец кипучих рвенье

И небес благоговенье

Ныне, присно и вовек!

 

1838

 

Борьба

 

Таков, знать, богом всемогущим

Устав дан миру с давних пор:

Всегда прошедшее с грядущим

Вело тяжелый, трудный спор,

Всегда минувшее стояло

За свой негодный старый хлам

И свежей силы не пускало

К возобновительным делам;

Всегда оно ворчало, злилось

И пело песню всё одну,

 

Что было лучше в старину,

И с этой песнью в гроб валилось,

И над могилами отцов,

Зарытых бодрыми сынами,

Иная жизнь со всех концов

Катилась бурными волнами.

Пусть тот скорей оставит свет,

Кого пугает всё, что ново,

Кому не в радость, не в привет

Живая мысль, живое слово.

Умри - в ком будущего нет!

 

Порой средь общего движенья

Всё смутно, сбивчиво, темно,

Но не от мутного ль броженья

Творится светлое вино?

Не жизни ль варвар Риму придал,

Когда он опрокинул Рим?

Где прежде правил мертвый идол,

Там бог живой поставлен им.

 

Там рыцарь нес креста обновы

И гибнул с мыслью о кресте.

Мы - тоже рыцари Христовы

И крестоносцы, да не те, -

Под средневековое иго

Уже не клонится никто.

И хоть пред нами та же книга,

Но в ней читаем мы не то

И новый образ пониманья

Кладем на старые сказанья...

И ныне мы пошли бы в бой -

Не ради гроба лишь святого,

Но с тем, чтоб новою борьбой

Освободить Христа живого!

 

1860

 

Бранная красавица

 

Она чиста, она светла

И убрана серебром и златом:

Она душе моей мила,

Она дружна со мной, как с братом

Она стыдится наготы,

Пока всё дремлет в сладком мире; -

Тогда царица красоты

В своей скрывается порфире,

Свой острый взор, блестящий вид

И стан свой выгнутый таит.

Но лишь промчится вихорь брани,

Она является нагой,

Объята воина рукой,

И блещет, будто роковой

Огонь в юпитеровой длани.

Она к сердцам находит путь

И, хоть лобзает без желанья,

Но с болью проникают в грудь

Её жестокие лобзанья.

Когда нага - она грозит,

Она блестит, она разит;

Но гром военный утихает -

И утомлённая рука

Её покровом облекает,

И вот она - тиха, кротка,

И сбоку друга отдыхает.

 

1836

 

Буря и тишь

 

Оделося море в свой гневный огонь

И волны, как страсти кипучие, катит,

Вздымается, бьется, как бешенный конь,

И кается, гривой до неба дохватит;

И вот, - опоясавшись молний мечом,

Взвилось, закрутилось, взлетело смерчом;

Но небес не достиг столб, огнями обвитой,

И упал с диким воплем громадой разбитой.

 

Стихнул рокот непогоды,

Тишины незримый дух

Спеленал морские воды,

И, как ложа мягкий пух,

Зыбь легла легко и ровно,

Без следа протекших бурь, -

И поникла в ней любовно

Неба ясная лазурь

 

Так смертный надменный, земным недовольный,

Из темного мира, из сени юдольной

Стремится всей бурей ума своего

Допрашивать небо о тайнах его;

 

Но в полете измучив мятежные крылья,

Упадает воитель во прах от бессилья.

 

Стихло дум его волненье,

Впало сердце в умиленье,

И его смиренный путь

Светом райским золотится;

Небо сходит и ложится

В успокоенную грудь.

 

1836

 

Быть может

 

Когда ты так мило лепечешь «люблю»,

Волшебное слово я жадно ловлю;

Он мне так ново, так странно, так чудно!

Не верить - мне страшно, а верить - мне трудно.

Быть может, ты сердца следя моего

Одни беспредметно слепые стремленья

И сжалясь над долей его запустенья,

Подумала: «Дай, я наполню его!

Он мил быть не может, но тихо, бесстрастно

Я буду питать его чувства порыв;

Не боле, чем прежде, я буду несчастна,

А он... он, может быть, и будет счастлив! «

И с ангельской лаской, с небесным приветом

Ко мне обратила ты дружеский взор

И в сердце моём, благодатно согретом,

Все радости жизни воскресли с тех пор.

О, ежели так - пред судьбой без упорства

Смиряя заносчивых дум мятежи,

Готов я признать добродетель притворства,

Заслугу не правды, достоинство лжи.

Чрез добрую цель оправдания средства,

Безгрешность коварства и благость кокетства

Не зная, как сладить с судьбой и с людьми,

Я жил безотрадно, я ты без участья

Несчастному кинув даяние счастья,

С радушной улыбкой сказала: возьми!

 

О, ежели так - для меня ненавистен

Яд правды несносной и тягостных истин,

С которыми свет был мне мрачен и пуст,

Когда, я блаженства проникнутый дрожью,

До глупости счастлив прелестною ложью

Твоих обаяньем помазанных уст.

 

1845

 

В альбом Е. А. Карлгоф

 

Вы новой жизнию дарили

Меня в тот памятный мне час,

Когда стихи мои хвалили

Хвалой мне лестной в первый раз.

Не дорожу я криком света,

Весь мир мне холоден и пуст,

Но мило мне из ваших уст

Именование поэта.

Итак, да буду я певец,

Да буду возвеличен вами

И мой сомнительный венец

Пусть блещет вашими лучами.

 

1836

 

В альбом Е. Карлгоф

 

Веселый нрав - Ваш дар природный,

В Вас жизнь кипит - хвала творцу!

И пуще шляпки самой модной

Живая радость Вам к лицу;

Так дай же бог шутя, с улыбкой

Весь так пройти Вам жизни путь,

Чтоб не случилось и ошибкой

Вам ни заплакать, ни вздохнуть!

 

1856

 

В альбом Н. А. И.

 

В разлуке с резвыми мечтами

Давно часы я провожу,

И здесь - над светлыми листами -

Я с темной думою сижу.

Что жизнь? Я мыслю: лист альбомный,

Который небо нам дает;

Весь мир - один альбом огромный,

Где каждый впишет и уйдет.

Блажен, кто нес свою веригу,

Свой крест, - и, полный правоты.

Внес в эту памятную книгу

Одни безгрешные черты.

Блажен, кто, нисходя в гробницу,

На память о своей судьбе

Без пятен легкую страницу

Умел оставить при себе.

В день оный книга разогнется,

И станут надписи судить...

При этой мысли сердце рвется;

И я дрожу... мне страшно жить!..

И в страхе б, с трепетной душою

Входил я ныне в ваш альбом,

Когда б я знал, что надо мною

Ваш грянет суд и судный гром.

Заране впал бы я в унылость...

Но - нет, - предчувствие не лжет:

За грешный стих меня ждет милость,

Меня прощенье ваше ждет.

 

1847

 

В деревне

 

Нива зеленым ковром покрывается,

Всё так роскошно цветет,

Солнышко ярче, весна улыбается...

Птичка так сладко поет,

Всем как-то весело, всё оживилося,

Грустно лишь мне одному.

Сердце заныло и тяжко забилося, -

Жду из Парижа жену.

 

Март 1859

 

В лесу

 

Тебя приветствую я снова,

Маститый старец - темный лес,

Стоящий мрачно и сурово

Под синим куполом небес.

 

Меж тем как дни текли за днями,

Ты в грудь земли, на коей стал,

Глубоко врезался корнями

И их широко разметал.

 

Твои стволы как исполины,

Поправ пятой постелю мхов,

Стоят, послав свои вершины

На поиск бурных облаков.

 

Деревья сблизились как братья

И простирают всё сильней

Друг к другу мощные объятья

Своих раскинутых ветвей.

 

Я вижу дубы, сосны, ели,

Там - зев дупла, там - мох седой,

Коры растрескавшейся щели,

И пни, и кочки под ногой.

 

При ветре здесь витийством шума

Я упоен, а в тишине

Как величаво смотрит дума

С деревьев этих в душу мне!

 

И в час, как солнце близ заката

И меркнет день, душа моя

Здесь дивным таинством объята

И новым чувством бытия, -

 

И, с миром бренным, миром пыльным

Как бы навек разделена,

В союзе с миром замогильным

Здесь богу молится она, -

 

И лес является мне храмом,

Шум листьев - гимном торжества,

Смолистый запах - фимиамом,

А сумрак - тайной божества.

 

Спускает ночь свою завесу -

И мне мерещится тот век,

Как был родным родному лесу

Перворожденный человек.

 

Мне грезится тот возраст мира,

Как смертный мирно почивал,

Не заходила в лес секира,

Над ним огонь не пировал.

 

И где тот мир и та беспечность?

Вот мир с секирой и огнем,

Заботы, труд, могила, вечность...

Откуда мы? Куда идем?.

 

Лесная тень из отдаленья

Идет, ко мне наклонена,

Как будто слово разуменья

Мне хочет высказать она, -

 

И пробираюсь я украдкой,

Как будто встретиться боюсь

С великой жизненной разгадкой,

К которой мыслями стремлюсь;

 

Древесных листьев сонный лепет

Робею выслушать вполне,

Боюсь понять... невольный трепет

Вдруг проникает в сердце мне.

 

Бурлит игра воображенья,

И, как в магическом кругу,

Здесь духа тьмы и все виденья,

Сдается, вызвать я могу, -

 

И страшно мне, как сыну праха,

Ужасно мне под этой тьмой,

Но как-то рад я чувству страха

И мне приятен ужас мой.

 

1857

 

В музеуме скульптурных произведений

 

Ага! - Вы здесь, мои возлюбленные боги!

Здорово, старики - сатиры козлогноги

И нимфы юные! Виновник нежных мук -

Амур - мальчишка, здесь, прищурясь, держит лук

И верною стрелой мне прямо в сердце метит,

Да нет, брат, опоздал: грудь каменную встретит

Стрела твоя; шалишь!.. над сердцем старика

Бессильна власть твоя. Смеюсь исподтишка

Коварным замыслам. - А, это ты Венера!

Какая стройность форм, гармония и мера!

Из рук божественных одною грудь прикрыв,

Другую наискось в полтела опустив,

Стоишь, богиня, ты - светла, лунообразна;

И дышишь в мраморе всей роскошью соблазна;

А там - в углу, в тени - полуземной урод

Любуется тобой, скривив беззубый рот,

А позади тебя, с подглядкой плутоватой,

Присел на корточки - повеса - фавн мохнатый.

А тут крылатые, в гирлянду сплетены

Малютки, мальчики, плутишки, шалуны:

Побочные сынки! прелюбодейства крошки!

Ручонки пухлые и скрюченные ножки,

Заброшенные вверх. - Задумчиво поник

Здесь целомудрия богини важный лик;

Смотрю и думаю, - и все сомненья боле:

Не зависть ли уж тут! Не девство поневоле!

Вот нимфы разные от пиндовых вершин:

Та выгнутой рукой склоняет свой кувшин

И льет незримою, божественную влагу;

Та силится бежать - и замерла - ни шагу!

Страсть догнала ее... Противиться нельзя!

Покровы падают с плеча ее скользя,

И разъясняются последние загадки, -

И мягки, нежны так одежд упавших складки,

Что ощупью рукой проверить я хочу,

Не горный ли виссон перстами захвачу;

Касаюсь: камень, - да!.. Нет все еще немножко

Сомнительно. - А как прелестна эта ножка!

Коснулся до нее, да страх меня берет...

Вот - вижу - Геркулес! Надулись мышцы, жилы;

Подъята палица... Я трус; громадной силы

Боюсь: я тощ и слаб - итак, прощай, силач,

Рази немейских львов! А я вприпрыжку, вскачь

Спешу к другим. Прощай! - А! Вот где, вот

Приманка!..

Сладчайшим, крепким сном покоится вакханка;

Под тяжесть головы, сронившей вязь венка,

В упругой полноте закинута рука;

В разбросе волосы объемлют выгиб шеи

И падают на грудь, как вьющиеся змеи;

Как в чувственности здесь ваятель стал высок!

Мне в мраморе сквозит и кровь, и гроздий сок.

А вот стоят в кусках, но и в кусках велики,

Священной пылью лет подернуты антики:

Привет вам, ветхие! - Кто ж это, кто такой

Стоит без головы, с отшибленной рукой?

У тех чуть держатся отшибленный ноги;

Там - только торс один. Изломанные боги!

Мы сходны участью: я тоже изможден,

Расшиблен страстию и в членах поврежден;

Но есть и разница великая меж нами:

Все восхищаются и в переломке вами,

Тогда как мне, - Увы! - сужден другой удел:

Не любовались мной, когда я был и цел.

 

И ты, Юпитер, здесь. Проказник! Шут потешник!

Здорово, старый бог! Здорово, старый грешник!

Здорово, старый чорт! - Ишь как еще могуч

Старинный двигатель молниеносных туч!

Охотник лакомый, до этих нимф прелестных!

Любил земное ты и в существах небесных.

Досель еще на них ты мечешь жадный взгляд.

Я знаю: ты во всех был превращаться рад

Для милых - в лебедя, что верно, помнит Леда,

Где надо - в юношу, в орла - для Ганимеда,

И высунув рога и утучнив бока,

Влюбленный ты мычал и в образе быка;

Бесстыдник! Посмотри: один сатир нескрытно

Смеется над тобой так сладко, аппетитно

(Забыто, что в руках властителя - гроза),

Смеется он; его прищурились глаза,

И расплылись черты так влажно, шаловливо,

В морщинке каждой смех гнездится так игриво,

Что каждый раз, к нему едва оборочусь, -

Я громко, от души, невольно засмеюсь.

Но - мне пора домой; устал я ноют ноги...

Как с вами весело, о мраморные боги!

 

1859

 

Вальс

 

Все блестит: цветы, кенкеты,

И алмаз, и бирюза,

Люстры, звезды, эполеты,

Серьги, перстни и браслеты,

Кудри фразы и глаза.

Все в движеньи: воздух, люди.

Блонды, локоны и груди

И достойные венца

Ножки с тайным их обетом,

И страстями и корсетом

Изнуренные сердца.

Бурей вальса утомленный

Круг, редея постепенно,

Много блеска своего

Уж утратил. Прихотливо

Пары, с искрами разрыва,

Отпадают от него.

Будто прах неоценимый -

Пыль с алмазного кольца,

Осьпь с пышной диадимы,

Брызги с царского венца;

Будто звезды золотые,

Что, покинув небеса,

Вдруг летят в края земные,

Будто блестки рассыпные,

Переливчато - цветные,

С огневого колеса.

Вот осталась только пара,

Лишь она и он. На ней

Тонкий газ - белее пара;

Он - весь облака черней.

Гений тьмы и дух эдема,

Мниться, реют в облаках,

И Коперника система

Торжествует в их глазах.

Вот летят! - Смычки живее

Сыплют гром; чета быстрее

В новом блеске торжества

Чертит молнии кругами,

И плотней сплелись крылами

Неземные существа.

Тщетно хочет чернокрылой

Удержать полет свой: силой

Непонятною влеком

Как над бездной океана,

Он летит в слоях тумана,

Весь обхваченный огнем.

В сфере радужного света

Сквозь хаос и огнь и дым

Мчится мрачная планета

С ясным спутником своим.

Тщетно белый херувим

Ищет силы иль заклятий

Разломить кольцо объятий;

Грудь томится, рвется речь,

Мрут бесплодные усилья,

Над огнем открытых плеч

Веють блондовые крылья,

Брызжет локонов река,

В персях места нет дыханью,

Воспаленная рука

Крепко сжата адской дланью,

А другою - горячо

Ангел, в ужасе паденья,

Держит демона круженья

За железное плечо.

 

1847

 

Ваня и няня

 

«Говорят: война! война! -

Резвый мальчик Ваня

Лепетал. - Да где ж она?

Расскажи-ка, няня!»

 

«Там - далёко. Подрастешь -

После растолкуют».

- «Нет, теперь скажи, - за что ж?

Как же там воюют?»

 

«Ну сойдутся, станут в ряд

Посредине луга,

Да из пушки и палят,

Да и бьют друг друга.

 

Дым-то так валит тогда,

Что ни зги не видно».

- «Так они дерутся?» - «Да».

- «Да ведь драться стыдно?

 

Мне сказал папаша сам:

Заниматься этим

Только пьяным мужикам,

А не умным детям!

 

Помнишь - как-то с Мишей я

За игрушку спорил,

Он давай толкать меня,

Да и раззадорил.

 

Я прибил его. Вот на!

Победили наши!

«Это что у вас? Война? -

Слышим крик папаши. -

 

Розгу!» - С Мишей тут у нас

Было слез довольно,

Нас папаша в этот раз

Высек очень больно.

 

Стыдно драться, говорит,

Ссорятся лишь злые.

Ишь! И маленьким-то стыд!

А ведь там - большие.

 

Сам я видел сколько раз, -

Мимо шли солдаты.

У! Большущие! Я глаз

Не спускал, - все хваты!

 

Шапки медные с хвостом!

Ружей много, много!

Барабаны - тром-том-том!

Вся гремит дорога.

 

Тром-том-том! - И весь горит

От восторга Ваня,

Но, подумав, говорит: -

А ведь верно, няня,

 

На войну шло столько их,

Где палят из пушки, -

Верно, вышла и у них

Ссора за игрушки!»

 

1857

 

Ватерлоо

 

Видали ль вы, как из валов тумана

Светило дня, восторг очей,

Встаёт над бездной океана

В кровавой ризе без лучей?

Недолго на небе хранится

Раздумья утреннего вид:

Туманы упадут, восток озолотится,

И огненный гигант высоко возлетит!

Так дивный муж судеб, недавно погружённой

Во мрак безвластия на острове немом,

Опять возник туманным божеством

Пред взорами Европы утомлённой.

Прошли те дни, как взмах его руки,

Одно движение нахмуренною бровью

Могло стянуть и разметать полки,

Измять венцы и мир забрызгать кровью,

Когда так пышно и светло

Звезда судьбы его сияла,

И слава жадно целовала

Его высокое чело.

Теперь, когда ещё не тронуло забвенье

В умах нарезанной черты,

Что и гиганту с высоты

Возможно страшное паденье, -

Теперь, тревожное сомненье

Украдкой шло по дну сердец;

Слабей блистал однажды сбитый

И свежим лавром не увитый

Из праха поднятый венец,

Которым вновь по воле рока

Был до таинственного срока

Увенчан царственный беглец.

Туман минувшего вздымался, -

И на виновника утрат

Дух недоверчивых Палат

Враждебным словом ополчался.

Но миг - и дивный сет рассёк пучину мглы:

Орлиный взор вождя сверкнул перед полками,

И взор тот поняли орлы

И бурю двинули крылами.

Светило брани вновь парит,

И мчатся вдаль громов раскаты:

Пускай витийствуют Палаты!

Их шум победа заглушит.

Пусть спорят о судьбе! Её властитель - гений;

Вковалась в мысль его она,

И эта мысль заряжена

Огнём гремучих вдохновений,

И движет массами полков.

И, опоясанная славой,

Отражена в игре кровавой

Живыми играми штыков.

Как море, армии разлиты;

Шумят шаги, звучат копыты;

Враги сошлись, - и вспыхнул бой -

Предтеча битвы роковой.

День гаснул , бой горел и длился,

И вот затих, и над землей

В багряной ризе прокатился

По небу вечер золотой.

Уже томился воин каждой

Желаньем отдыхать, а он -

Он весь горел ужасной жаждой;

Ему был чужд отрадный сон.

Как он желал по небу ночи

Провесть огонь, разлить пожар,

Обрызнуть молниями очи

И кончить верный свой удар!

Но вид героев, их усталость...

Впервые тронут и уныл,

Дотоль неведомую милость

Он в бурном сердце ощутил,

И пред толпою утомленной

Впервые просьбе умиленной

Себя позволил превозмочь,

Взглянув на ратников с любовью,

И отдал им на отдых - с кровью

Из сердца вырванную ночь

 

И туч пелена небосклон оковала;

Взор в небо послал он: под тяжкою мглой

Последняя в небе звезда померкала, -

То было затменье звезды роковой!

И долу бессонные очи склоняя,

С спокойствием тихим на бледном челе,

Стоял он, с улыбкою взоры вперяя

На ратников, спящих на хладной земле.

Покойтесь, он думал, молчит непогода:

Мной сладкая ночь вам, о люди дана!

Подслушала тайную думу природа

И свистнула по полю вихрем она.

Бурный ветер тучи двинул;

Зашатался ночи мрак;

Тучи лопнули, и хлынул

Ливень крупный на бивак,

И ручьи студёной влаги

На почиющих текли,

И, дрожа, сыны отваги

Поднималися с земли,

И безропотно рукою

Оттирали пот с очей,

И осматривали к бою

Грани ружей и мечей,

И в порывах нетерпенья

Ждали вызова к ружью,

Чтоб сгореть в пылу сраженья

Грудь иззябшую свою.

Чуть день встрепенулся - герои стояли,

И пламя струилось по светлым очам,

И воздух весёлые клики взрывали,

И сам, сто победный, летел по строям.

Но взор к востоку: там денница

Горит не пышно, не светло;

Не всходит солнце Аустерлица

Над грозным полем Ватерло!

Чу! это вызвано ударом;

Взыграл неотвратимый бой;

Ряды осыпаны пальбой

Окрестность вспыхнула пожаром;

И он, державный исполин,

Уже блеснул победными лучами;

Он массы войск с дымящихся вершин

Окидывал орлиными очами,

И грозно в даль направленный им взор,

Казалося, могуществом волшебным;

Усиливал полков его напор

И гибель силам нес враждебным;

И между тем, как вновь, в боренье огневом

Махало счастие сомнительным венком

И на державного бросало взгляд разлуки,

Он на груди своей крестом

Укладывая царственные руки,

Еще взирал доверчиво кругом

На мощные ряды оград самодержавья -

На старых воинов, готовых под конец

Из самых челюстей бесславья

Исхитить, спасть его венец.

 

Бой длится; утрата наводит утрату;

Смятение рыщет в усталых рядах;

Багровое солнце склонилось к закату

И тонет в вечерних густых облаках.

 

Грозно глас вождя разлился,

Очи вспыхнули его,

И, как лес, зашевелился

Сонм отважных вкруг него;

И за ним как за судьбою,

Жаром гибельным полна

Быстро двинулася к бою

Страшной гвардии стена;

То сверкнет, то в дыме тонет...

Тяжкий гул идет вдали;

От пальбы дрожит и стонет,

Ходит морем грудь земли.

Сердце радостно взыграло:

Этот гул... друзья, вперед!

Это маршал запоздалой

Силы свежие ведет!

Рать - туда живым каскадом,

Но шатнулася она,

Крупным встреченная градом

И свинца и чугуна,

И последний строй героев,

Помня славу прошлых лет,

Лег на славу прежних боев,

На трофеях ста побед.

 

Где ж он, виновник губительной брани?

Чрез труппы убитых, сквозь вопли и стон,

Сквозь сумрак, сквозь ядра и гром восклицаний

На бодром коне выбивался он.

С позорища рока безмолвный, угрюмый,

Он ехал закрывшись в полночную мглу.

Судьба изменила: одни только думы

Державному верны челу.

 

И вот, утомленный, пред скипетром ночи

Поник он, как данник, на ложе челом,

И сном небывалым задернулись очи,

Глубоким, железным, спасительным сном.

Душа его долго со снами боролась,

И он отражал их, как волны утес;

Теперь покорился: неведомый голос

Святое «свершилось» над ним произнес.

 

Огнями небо разрывая,

Летела туча громовая;

Умолкла... Ветер не несет -

И тихо в бездну океана

Печальной глыбою тумана

Огнегремучая падет.

Губящ, блистателен, огромен,

Прошел дозволенный ей пир,

И в миг паденья грозно - темен

Прощальный взгляд его на мир.

Еще она не догремела,

Еще палящих сил зерно

В ее клубах заключено;

Но сила тщетная замлела,

И молний замкнутый колчан

Без грому спущен в океан.

 

Он пал, помазанник судьбины!

Там, между скал, в немой дали,

гас во мраке, средь пучины,

На скудном лоскуте земли.

Не мог, неволею томимый,

Унять он бурных дум своих:

Не убаюкивали их

Ни ночи мир не нарушимый,

Ни томный шум волны, дробимой

О край утесов вековых;

Не мог смирить державной страсти

Он искусительных тревог,

На дребезгах разбитой власти

Он успокоиться не мог; -

И в миг, когда в могильной грани

Жизнь исполина перешла,

В последний миг земных страданий

Его душа с мечтой о брани

В обитель мира потекла.

 

Величья дольнего граница -

Над прахом гения воздвигнулась гробница,

И те пустынные места осенены

Наитием священной тишины,

И, кажется, ровней там ветер дышит,

И осторожней гнет покорную лозу,

И трепетным листком таинственней колышет,

Бояся пробудить почившую грозу;

И, кажется, кругом на царственном просторе

Самодоввольней плещет море,

Как бы гордясь, что удержать могло

Гиганта-пленника своим кристаллом синим

И грозного земным твердыням

В оковах влаги сберегло;

И облекает мрак угрюмый

Гробницу острова; лукаво шепчет лес,

И облака стекаются, как думы,

На сумрачном челе небес.

 

1838

 

Венок Кесаря

 

Чтит Юлия Кесаря римский Сенат,

Народ его чтит - и в знак почести новой

Венок на него возлагают лавровый,

И праву носить его Кесарь так рад!

Он лучшей награды не хочет, не просит,

Всегда он венок на главе своей носит.

 

Он всюду в венке - на пиру ли сидит,

Стоит ли пред войском, идет ли на форум,

Особенно ж там, где сверкающим взором

Он прелести женские хищно следит.

Зачем он всегда тем венком накрывался -

Он другу в беседе однажды признался.

 

«Вот, видишь ли, лысина злая моя

Меня сокрушила, - сказал он, - и сзади

Волос я всё ко лбу зачесывал пряди,

Ровнял, выправлял их и мучился я.

И, склонность имея к любовным затеям,

В насмешку плешивым был зван любодеем.

 

Теперь мне так кстати наградный венок, -

Им мой недостаток природный исправлен

И я от несносной прически избавлен,

С которою прежде и сладить не мог.

Волос моих лавры прикрыли утрату, -

Спасибо народу! Спасибо Сенату!»

 

1860

 

Верю

 

Верю я и верить буду,

Что от сих до оных мест

Божество разлито всюду -

От былинки вплоть до звезд.

 

Не оно ль горит звездами,

И у солнца из очей

С неба падает снопами

Ослепительных лучей?

 

В бездне тихой, черной ночи,

В беспредельной глубине

Не оно ли перед очи

Ставит прямо вечность мне?

 

Не его ль необычайный

Духу, сердцу внятный зов

Обаятельною тайной

Веет в сумраке лесов?

 

Не оно ль в стихийном споре

Блещет пламенем грозы,

Отражая лик свой в море

И в жемчужине слезы?

 

Сквозь миры, сквозь неба крышу

Углубляюсь в естество,

И сдается - вижу, слышу,

Чую сердцем божество.

 

Не оно ль и в мысли ясной,

И в песчинке, и в цветах,

И возлюбленно-прекрасной

В гармонических чертах?

 

Посреди вселенной храма,

Мнится мне, оно стоит

И порой в глаза мне прямо

Из очей ее глядит.

 

1857

 

Вечер в саду

 

Солнце будто б с неохотой

Свой прощальный мечет взгляд

И червонной позолотой

Обливает темный сад.

 

На скамейке я у стенки

В созерцании сижу

И игривые оттенки

Пышной зелени слежу:

 

Там - висит густым развивом,

Там - так женственно - нежна,

Там - оранжевым отливом

Отзывается она.

 

Аромат разлит сиренью,

И меж дремлющих ветвей

Свет заигрывает с тенью,

Уступая место ей.

 

Что - то там - вдали - сквозь ветки

Мне мелькнуло и потом

Притаилось у беседки,

В липах, в сумраке густом.

 

Что б такое это было -

Я не знаю, но оно

Так легко, воздушно, мило

И, как снег, убелено.

 

Пронизав летучей струйкой

Темный зелени покров,

Стало там оно статуйкой,

Изваянной из паров.

 

Напрягаю взор нескромный

(Любопытство - спутник наш):

Вот какой - то образ темный

Быстро движется туда ж.

 

Сумрак гуще. Твердь одета

Серых тучек в бахромы.

То был, мнится, ангел света,

А за ним шел ангел тьмы, -

 

И, где плотно листьев сетка

Прижимается к стене,

Скрыла встречу их беседка

В ароматной глубине.

 

И стемнело все. Все виды

В смуглых очерках дрожат,

И внесла звезда Киприды

Яркий луч свой в тихий сад.

 

Все какой - то веет тайной,

И, как дева из окна,

В прорезь тучки белокрайной

Смотрит робкая луна,

 

И, как будто что ей видно,

Что в соблазн облечено,

Вдруг прижмурилась... ей стыдно -

И задернула окно.

 

Чу! Там шорох, шопот, лепет...

То колышутся листки.

Чу! Какой - то слышен трепет...

То ночные мотыльки.

 

Чу! Вздыхают... Вновь ошибка:

Ветерок сквозит в саду.

Чу! Лобзанье... Это рыбка

Звонко плещется в пруду.

 

Все как будто что играет

В этом мраке и потом

Замирает, замирает

В обаянии ночном, -

 

И потом - ни лист, ни ветка,

Не качнется; ночь тиха;

Сад спокоен - и беседка

Там - вдали - темна, глуха.

 

1859

 

Вечерние облака

 

Уж сумрак растянул последнюю завесу;

Последние лучи мелькают из - за лесу,

Где солнце спряталось. Волшебный час любви!

Заря затеплилась - и вот ее струи,

Объемля горизонт, проходят чрез березки,

Как лент изрезанных багряные полоски.

Там, светлым отблеском зари освещены,

Густые облака, сбегая с вышины,

Нависли пышными янтарными клубами,

А дальше бросились капризными дугами,

И это вьется все, запуталось, сплелось

Так фантастически, так чудно, идеально,

Что было бы художнику дано

Все это перенесть ко мне на полотно,

Сказали б: хорошо, но как ненатурально!

 

1859

 

Владычество моды

 

Пятнадцатый век еще юношей был,

Стоял на своем он семнадцатом годе,

Париж и тогда хоть свободу любил,

Но слепо во всем раболепствовал моде.

Король и характер и волю имел,

А моды уставов нарушить не смел,

 

И мод образцом королева сама

Венсенского замка в обители царской

Служила... Поклонников-рыцарей тьма

(Теснилась вокруг Изабеллы Баварской.

Что ж в моде? - За пиром блистательный пир,

Интрига, любовь, поединок, турнир.

 

Поутру - охота в Венсенском лесу,

Рога и собаки, олени и козы.

На дню - сто забав, сто затей на часу,

А вечером - бал, упоение, розы

И тайных свиданий условленный час...

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

И мода сердиться мужьям не велит, -

На шалости жен они смотрят без гнева.

На съездах придворных - толпа волокит, -

Их дерзости терпит сама королева,

По общей покатости века скользя.

Король недоволен, но... мода! - Нельзя!

 

Тут любят по моде, любовь тут - не страсть,

Прилично ли делать скандал из пустого?

Конечно, он может... сильна его власть,

Но - что потом скажут про Карла Шестого!,,

«Какой же он рыцарь?» - толпа закричит.

И сжался король, притаился, молчит.

 

Но как-то - красавец Людовик Бурбон

Не вздумал, мечтая о прелести женской,

Отдать королю надлежащий поклон,

Летя к королеве дорогой венсенской,

И так его рыцарский жар увлекал,

Что мимо он гордо вгалоп проскакал.

 

Король посмотрел и подумал: «Сверх мер

Влюблен этот рыцарь. По пылкой природе

Пускай он как модный спешит кавалер.

Но быть так невежливым - это не в моде!

Недаром король я. Ему ж на беду,

Постой-ка, я новую моду введу!»

 

Сквозь чащу Венсенского леса, к реке

Шли люди потом возвестить эту моду -

И в полночь, при факелах, в черном мешке

Какая-то тяжесть опущена в воду;

Мешок тот воде поручила земля

С короткою надписью: «Суд короля».

 

Поклонников рой с той поры всё редел

Вокруг Изабеллы. Промчалися годы -

И всё изменилось. Таков уж удел

Всего в этом мире! Меняются моды:

Что прежде блестело - наполнилось тьмой,

И замок Венсенский явился тюрьмой.

 

1872

 

Возвратись!

 

В поход мы рядились; все прихоти - в пламень,

А сабли на отпуск, коней на зерно; -

О, весело шаркать железом о камень

И думать: вот скоро взыграет оно!

Вот скоро при взмахе блеснет и присвистнет!

Где жизнь твоя, ратник? Была такова!

Фонтанами влага багровая прыснет,

Расколото сердце, в ногах голова!

А кони - а кони - я помню лихова!

Казацкая прелесть; глаза - два огня;

Друзья любовались, и чаша донскова

Ходила во здравье донского коня.

Он ратный сочлен мой, я мыслил порою,

Я праведной чести с него не сниму:

Пол - бремени пусть он разносит со мною,

А славу добуду - пол - славы ему!

 

Уже мы если, снаряженные к брани,

Родным и знакомым последний привет;

Гремучие клики прощальных желаний

Летели, как буря, за нами вослед.

Друзья мне сулили в чужбине крамольной

За почестью почесть, кресты на кресты...

О други, простите! - Довольно! Довольно!

А что не спросили: воротишься ль ты?

 

Наперстники славы - мы дев покидали,

Любимых красавиц родной стороны,

И рыцарским жаром сердца трепетали

Под медным, тяжелым убором войны.

«Прости! « - прошептал я моей ненаглядной

У ног ее брякнул предбитвенный меч; -

Смутилась - и лепет волшебно - нескладный

Сменил ее тихую, плавную речь.

Не общим желаньем она пламенела, -

Нет, заревом чувства ланиты зажглись;

С последним лобзаньем в устах ее млело

Одно только слово, одно: «возвратись! «

 

Чу! грянули трубы; колонны столпились;

Радушно - покорны священному звуку,

Торжественно, дружно главы обнажились;

Ружье на молитву, душа к божеству!

В глазах просияла, протеплилась вера,

Небесною влагой намокли глаза:

По длинным, по мшистым усам гренадера

Украдкой сбежала красотка - слеза.

 

Вломились в чужбину незванные гости,

Железо копыт бороздило поля,

Обильным посевом ложилися кости,

Потоками крови тучнела земля, -

И выросли мира плоды золотые,

И снова мечи потонули в ножнах,

И шумно помчались в пределы родные

Орлы полуночи на рьянах крылах.

Обратно летел я с мечтою сердечной,

С кипучею думой: «там дева твоя! «

Друзья выходили толпою навстречной:

«Здорово, товарищ! « - «Пустите, друзья!

Меня вы хотели зреть в почести бранной,

А я только сердце домой воротил! «

 

Сказал - и спеша к моей милой, желанной,

Впервые ударом коня оскорбил;

Но он, благородный, обиду прощая,

Домчал меня метко к жилищу красы;

Влетел - все как было; пришельца встречая,

Приветно визжали знакомые псы,

И кланялись низко знакомые слуги,

И узнанный всеми, и встречен, как свой,

Горя нетерпеньем, к бесценной подруге

Ворвался я жадно в заветный покой.

Красавица вышла; - в восторге прижать я

Хотел ее к сердцу и ринулся к ней,

Но, кинуты в воздух, замерзли объятья,

И слезы вернулись назад из очей.

То злобно сжимались неверной уста,

То тихо струилась улыбкой ужасной -

И адски блистала змея - красота.

Все кончило время; душа отстрадалась;

О деве - злодейке мечты унеслись;

Но в сумрачном сердце доныне осталось

Одно ее слово, одно: «возвратись! «

 

1838

 

Возвращение незабвенной

 

Ты опять передо мною,

Провозвестница всех благ!

Вновь под кровлею родною

Здесь, на невских берегах,

Здесь, на тающих снегах,

На нетающих гранитах, -

И тебя объемлет круг

То друзей полузабытых,

То затерянных подруг;

И, как перл неоценимой,

Гостью кровную любя

Сердце матери родимой

Отдохнуло близь тебя.

И певец, во дни былые

Певший голосом любви

Очи, тайной повитые,

Очи томные твои,

Пившей чашею безбрежной

Горе страсти безнадежной,

Безраздельных сердца грез, -

Видя снова образ милой,

Снова с песнию унылой

В дар слезу тебе принес...

Друг мой! прежде то ли было?

Реки песен, море слез!

 

О, когда бы все мученья,

Все минувшие волненья

Мог отдать мне твой возврат, -

Я бы все мои стремленья,

Как с утеса водоскат,

В чашу прошлого низринул,

Я б, не дрогнув, за нее

Разом в вечность опрокинул

Все грядущее море!

Ты все та ж, как в прежни годы,

В дни недавней старины,

В дни младенческой свободы

Золотой твоей весны;

Вижу с радостию прежней

Тот же образ пред собой:

Те ж уста с улыбкой нежной,

Очи с влагой голубой...

Но рука - с кольцом обета, -

И мечты мои во прах!

Пыл сердечного привета

Замирает на устах...

. . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . .

Пусть блестит кольцо обета,

Как судьбы твоей печать!

И супругу - стих поэта

Властен девой величать.

Облекись же сам названьем!

Что шум света? Что молва?

Твой певец купил страданьем

Миру чуждые права.

Он страданьем торжествует,

Он воспитан для него;

Он лелеет, он целует

Язвы сердца своего,

и чуждается, не просит

Воздаянья на земле;

Он в груди все бури носит

И покорность на челе.

 

Так; - покорный воле рока,

Я смиренно признаю,

Чту я свято и высоко

Участь брачную твою;

И когда перед тобою

Появлюсь на краткий миг,

Я глубоко чувство скрою,

Буду холоден и дик; -

Света грустное условье

Выполняя как закон,

Принесу, полусмущен,

Лишь вопрос мой о здоровье

Да почтительный поклон.

 

Но в часы уединенья,

Но в полуночной тиши -

Невозбранного томленья

Буря встанет из души. -

И мечтая, торжествуя,

Полным вздохом разрешу я

В сердце стиснутый огонь;

Вольно голову, как ношу,

Сердцу тягостную, брошу

Я на жаркую ладонь,

И, как волны, звуки прянут,

Звуки - жемчуг, серебро,

Закипят они и канут

Со слезами под перо,

И в живой реке напева

Молвит звонкая струя:

Ты моя, мой ангел - дева,

Незабвенная моя!

 

1838

 

Возмутитель

 

Они себе спокойно жили.

И в теплоте грехов своих,

Тучнея телом, не тужили,

Что духа правды мало в них.

 

Они средь общего недуга

И развращенья своего

Взаимно берегли друг друга,

Не выдавая никого.

 

И мнилось - счастья дождь перловый

Там всех во мраке орошал,

Но к ним собрат явился новый

И мирно жить им помешал.

 

Душою честной, сердцем правым

Он возлюбив не мрак, но свет,

Не шел на сборище к лукавым

И к нечестивым на совет.

 

Он против зла восстал с уликой,

Вступясь за правду и закон,

Восстал - и тем соблазн великой

Распространил повсюду он, -

 

И отшатнулся каждый житель

Тех мест нечистых от него,

И все кричат: «Он - возмутитель!

Схватить! Связать! Изгнать его!»

 

А помните - народом чтима,

Средь богом избранных земель,

На торжище Ерусалима

Была заветная купель;.

 

И с каждой срочною денницей

То место некто посещал,

И чудотворною десницей

В купели воду возмущал;

 

И тот, кто первый погружался

В те возмущенные струи, -

 

От злых недугов исцелялся

И силы обновлял свои.

 

Тот благодатный посетитель...

Скажите, люди: кто он был?

И он был также возмутитель, -

Он воду грешников мутил.

 

Но были дни тогда иные,

И на целителя того

Там не кричали те больные:

«Схватить! Связать! Изгнать его!»

 

1860

 

Война и мир

 

Смотришь порою на царства земли - и сдается:

Ангел покоя по небу над миром несется,

Всё безмятежно, безбранно, трудится наука,

Знание деда спокойно доходит до внука;

В битве с невежеством только, хватая трофеи,

Борется ум человека и копит идеи,

И ополчавшийся некогда дерзко на веру

Разум смиряется, кротко сознав себе меру,

И, повергаясь во прах пред могуществом божьим,

Он, становясь в умилении веры подножьем,

Злые свои подавляет насмешки над сердцем,

С нищими духом - глядишь - стал мудрец одноверцем.

Мысли крыло распускается шире и шире.

Смотришь - и думаешь: «Есть человечество в мире.

Господи! Воля твоя над созданием буди!

Слава, всевышний, тебе, - образумились люди,

Выросли дети, шагая от века до века,

Время и мужа увидеть в лице человека!

Мало ль он тяжких, кровавых свершил переходов?.

Надо ж осмыслиться жизни в семействе народов!»

Только что эдак подумаешь с тайной отрадой -

Страшное зло восстает необъятной громадой;

Кажется, демон могучим крылом замахнулся

И пролетел над землей, - целый мир покачнулся;

Мнится, не зримая смертными злая комета,

Тайным влияньем нарушив спокойствие света,

Вдруг возмутила людей, омрачила их разум;

Зверствуют люди, и кровию налитым глазом

Смотрят один на другого, и пышут убийством,

Божий дар слова дымится кровавым витийством.

Мысли божественный дар углублен в изысканья

Гибельных средств к умножению смертных терзанья,

Брошены в прах все идеи, в почете - гремушки;

Проповедь мудрых молчит, проповедуют - пушки,

И, опьянелые в оргии дикой, народы

Цепи куют себе сами во имя свободы;

Чествуя в злобе своей сатану-душегубца,

Распри заводят во имя Христа-миролюбца;

Злобствует даже поэт - сын слезы и молитвы.

Музу свою окурив испареньями битвы,

Опиум ей он подносит - не нектар; святыню

Хлещет бичом, стервенит своих песен богиню;

Судорог полные, бьют по струнам его руки, -

Лира его издает барабанные звуки.

«Бейтесь!» - кричат сорванцы, притаясь под забором,

И поражают любителей мира укором;

Сами ж, достойные правой, прямой укоризны,

Ищут поживы в утробе смятенной отчизны.

Если ж иной меж людьми проповедник восстанет

И поучительным словом евангельским грянет,

Скажет: «Покайтесь! Исполнитесь духом смиренья!» -

Все на глашатая грозно подъемлют каменья,

И из отчизны грабителей каждый вострубит:

«Это - домашний наш враг; он отчизны не любит».

Разве лишь недр ее самый смиренный снедатель

Скажет: «Оставьте! Он жалкий безумец-мечтатель.

Что его слушать? В безумье своем закоснелом

Песни поет он тогда, как мы заняты делом».

«Боже мой! Боже мой! - думаешь. - Грусть и досада!

Жаль мне тебя, человечество - бедное стадо!

Жаль...» Но окончена брань, - по домам, ратоборцы!

Слава, всевышний, тебе, - есть цари-миротворцы.

 

1857

 

Воплощенное веселье...

 

Воплощенное веселье,

Радость в образе живом,

Упоительное зелье,

Жизнь в отливе огневом,

Кипяток души игривой,

Искры мыслей в море грез,

Резвый блеск слезы шутливой

И не в шутку смех до слез,

Легкой песни вольный голос,

Ум с мечтами заодно,

Дума с хмелем, цвет и колос,

И коронка, и зерно.

 

1860

 

Воскресная школа

 

«Свет да будет!» - божья сила

Изрекла - и мрак исчез.

И для всех зажглись светила

В беспредельности небес.

И с тех пор, нас одевая

Дня блестящего в парчу,

Ровно светит вековая

Солнца лампа огневая

Бедняку и богачу,

Ни пред кем тот свет не скрытен,

Всем доступен горний луч -

 

Тем, кто слаб и беззащитен,

И тому, кто так могуч.

А потом, как мгла ночная

Упадет на грешный мир, -

Пусть иной летит на пир,

Где сверкает пыль земная,

Где поддельный блеск велик,

А иной - зажжет лучину,

Осветит тоску-кручину

Иль затеплит свой ночник!

 

Но еще есть свет верховный,

Свет не солнца и планет,

Но чистейший свет духовный,

Свет науки, божий свет,

И без этого сиянья

Тщетно б шел за веком век, -

Светом нравственного знанья

Человек есть «Человек».

Кто не хочет, чтоб доступен

Свет тот был для всех людей,

Тот - недобрый муж, преступен

Он пред совестью своей,

И, с ночным злодеем схожий,

Встав на брата своего,

Он срывает образ божий

Святотатственно с него.

Сам Христос - учитель братства -

Тот, кем наша жизнь крепка,

От духовного богатства

Не отторгнул бедняка.

Не лишил его ученья

И святых своих чудес -

Он, что умер средь мученья

И на третий день воскрес.

Воскресеньем он прославил

Свой всецарственный престол,

Он воскрес, а нам оставил

Слово, грамоту, глагол,

И воскресшего глаголы -

Вечной жизни в нас залог,

Он - глава воскресной школы,

Он - всеграмотности бог!

Будь же грамотность родная

Делом Веры и Любви!

Восклицаем, начиная:

«Царь небес! Благослови!»

 

Январь 1861

 

Вот как это было

 

Летом протёкшим, при всходе румяного солнца,

Я удалился к холмам благодатным. Селенье

Мирно, гляжу, почиваю над озером ясным.

Дай, посещу рыбарей простодушных обитель!

Вижу, пуста одинокая хижина. - «Где же,

Жильцы этой хаты пустынной? « -

Там, - отвечали мне, - там! - И рукой указали

Путь к светловодному озеру. Тихо спустился

К берегу злачному я и узрел там Николая -

Рыбаря мирного: в мокрой одежде у брега

Плот он сколачивал, тяжкие брёвна ворочал;

Ветром власы его были размётаны; лёсы,

Крючья и гибкие трости - орудия ловли -

Возле покоились. Тут его юные чада

Одаль недвижно стояли и удили рыбу,

Оком прилежным судя, в созерцаньи глубоком,

Лёгкий, живой поплавок и движение зыби.

Знал я их: все они в старое время, бывало,

С высшим художеством знались, талантливы были,

Ведали книжное дело и всякую мудрость, -

Бросили всё - и забавы, и жизнь городскую,

Утро и полдень и вечер проводят на ловле.

Странное дело! - помыслил я - что за причина?

Только помыслил - челнок, погляжу, уж, отчалил,

Влажным лобзанием целуются с озеров вёсла:

Сам я не ведаю, как в челноке очутился.

Стали на якоре; дали мне уду; закинул:

Бич власяной расхлестнул рябоватые струйки,

Груз побежал в глубину, поплавок закачался,

Словно малютка в люльке хрустальной; невольно

Я загляделся на влагу струистую: сверху

Искры, а глубже - так тёмно, таинственно, чудно,

Точно, как в очи красавицы смотришь, и взору

Взором любви глубина отвечает, скрывая

Уды зубристое жало в загадочных персях.

Вдруг - задрожала рука - поплавок окунулся,

Стукнуло сердце и замерло... Выдернул: окунь!

Бьётся, трепещет на верном крючке и, сверкая,

Брызжет мне в лицо студёными перлами влаги.

Снова закинул... Уж солнце давно закатилось,

Лес потемнел, и затеплились божьи лампады -

Звёзды небесные, - ловля ещё продолжалась.

«Ваш я отныне, - сказал рыбакам я любезным, -

Брошу неверную лиру и деву забуду -

Петую мной чернокудрую светлую деву,

Или - быть может... опять проглянула надежда!..

Удой поймаю её вероломное сердце -

Знаю: она их огня его бросила в воду.

Ваш я отныне - смиренный сотрудник - ваш

рыбарь».

 

1843

 

Все люди

 

Все люди, люди, человеки!

А между тем и в нашем веке,

В широкой сфере естества,

Иной жилец земли пространной

Подчас является нам странной

Ходячей массой вещества.

Проводишь в наблюденьях годы

И все не знаешь, как расчесть:

К которому из царств природы

Такого барина отнесть?

Тут есть и минерала плотность,

И есть растительность - в чинах,

И в разных действиях - животность,

И человечность - в галунах.

Не видно в нем самосознанья;

Он только внешность сознает:

С сознаньем чина, места, званья

Он смотрит, ходит, ест и пьет.

Слова он внятно произносит,

А в слове мысли нет живой, -

И над плечами что - то носит,

Что называют «головой»,

И даже врач его клянется

В том честью званья своего,

Что нечто вроде сердца бьется

Меж блях подгрудных у него,

Что все в нем с человеком схоже...

А мы, друзья мои, вздохнем

И грустно молвим: боже! боже!

Как мало человека в нем!

 

1859

 

Вулкан

 

Нахмуренным челом простерся он высоко

Пятою он земли утробу придавил;

Курится и молчит, надменный, одинокой,

Мысль огнеметную он в сердце затаил...

 

Созрела - он вздохнул, и вздох его глубокой

Потряс кору земли и небо помрачил,

И камни, прах и дым разбросаны широко,

И лавы бурный ток окрестность обкатил.

 

Он - гений естества! И след опустошенья,

Который он простер, жизнь ярче осветит.

Смирись - ты не постиг природы назначенья!

 

Так в человечестве бич - гений зашумит -

Толпа его клянет средь дикого смятенья,

А он, свирепствуя, - земле благотворит.

 

1836

 

Вход воспрещается

 

«Вход воспрещается» - как часто надпись эту

Встречаешь на вратах, где хочешь ты войти,

Где входят многие, тебе ж, посмотришь, нету

Свободного пути!

 

Там - кабинет чудес, там - редкостей палата!

Хотел бы посмотреть! Туда навезено

Диковин множество и мрамора, и злата, -

Пойдешь - воспрещено!

 

Там, смотришь, голова! Прекрасной мысли, знанья

Ты пробуешь ввести в нее отрадный свет -

Напрасно! Тут на лбу, как на фронтоне зданья,

Отметка: «Впуска нет».

 

А там - храм счастия, кругом толпы народа,

Иные входят внутрь, ты хочешь проскользнуть,

Но стража грозная, стоящая у входа,

Твой заграждает путь.

 

Ты просишь, кланяясь учтиво и покорно,

Ногою шаркая, подошвою скользя:

«Позвольте!» - А тебе настойчиво, упорно

Ответствуют: «Нельзя».

 

Нельзя! - И мне был дан ответ того же рода.

Нельзя! - И, сближены нам общею судьбой,

О Гебгардт, помнишь ли, тогда в волнах народа

Мы встретились с тобой?

 

«Да почему ж нельзя? Проходят же другие!» -

Спросили мы тогда, а нам гремел ответ:

«Проходят, может быть, да это - не такие, -

Для вас тут места нет.

 

Вы - без протекции. Вы что? Народ небесный!

Ни знатных, ни больших рука вам не далась.

Вот если было бы хоть барыни известной

Ходатайство об вас!

 

Просили бы о вас пригожие сестрицы,

Колдунья-бабушка иль полновесный брат!

А то вы налегке летите, словно птицы, -

Назад, дружки, назад!»

 

«Что делать? Отойдем! Нам не добиться счастья, -

Мы грустно молвили, - златой его венец

Нам, верно, не к лицу. Поищем же участья

У ангельских сердец!»

 

Идем. Вот женщина: открытая улыбка,

Открытое лицо, открытый, милый взгляд!

Знать, сердце таково ж... Приблизились - ошибка!

И тут ступай назад!

 

«Вход воспрещается», задернута завеса,

Дверь сердца заперта, несчастный не войдет,

А между тем туда ж какой-нибудь повеса

Торжественно идет.

 

Полвека ты дрожал и ползал перед милой,

Колени перетер, чтоб заслужить венец,

Молчал, дышать не смел, и вот - с последней силой

Собрался наконец.

 

«Позвольте, - говоришь, - воздайте мне за службу!

Мой близок юбилей». - «Не требуй! Не проси! -

Ответят. - Нет любви, а вот - примите дружбу!»

- «Как? Дружбу? - Нет, merci!

 

Не надо, - скажешь ты, - на этот счет безбедно

И так я жить могу в прохладной тишине,

Холодных блюд не ем, боюсь простуды, - вредно

Мороженое мне».

 

Дивишься иногда, как в самый миг рожденья

Нам был дозволен вход на этот белый свет

И как не прогремел нам голос отверженья,

Что нам тут места нет.

 

Один еще открыт нам путь - и нас уважат,

Я знаю, как придет святая череда.

«Не воспрещается, - нам у кладбища скажут, -

 

Пожалуйте сюда!»

 

На дрогах нас везут, широкую дорогу

Мы видим наконец и едем без труда.

Вот тут и ляжем мы, близ церкви, слава богу!..

Но нет - и тут беда!

 

И мертвым нам кричат: «Куда вы? Тут ограда;

Здесь место мертвецам большим отведено,

Вам дальше есть места четвертого разряда,

А тут - воспрещено!»

 

Февраль 1857

 

Выпущенная птичка

 

Еще зеленеющей ветки

Не видно, - а птичка летит.

«Откуда ты, птичка?» - -"Из клетки», -

Порхая, она говорит.

 

«Пустили, как видно, на волю.

Ты рада? - с вопросом я к ней. -

Чай, скучную, грустную долю

Терпела ты в клетке своей!»

 

«Нимало, - щебечет мне птичка, -

Там было отрадно, тепло;

Меня спеленала привычка,

И весело время текло.

 

Летучих подруг было много

В той клетке, мы вместе росли.

Хоть нас и держали там строго,

Да строго зато берегли.

 

Учились мы петь там согласно

И крылышком ловко махать,

И можем теперь безопасно

По целому свету порхать».

 

«Ох, птичка, боюсь - с непогодой

Тебе нелегко совладать,

Иль снова простишься с свободой, -

Ловец тебя может поймать».

 

«От бурь под приветною кровлей

Спасусь я, - летунья в ответ, -

А буду застигнута ловлей,

Так в этом беды еще нет.

 

Ловец меня, верно, не сгубит,

Поймав меня в сети свои, -

Ведь ловит, так, стало, он любит,

А я создана для любви».

 

Август 1854

 

Вьющееся растение

 

Собственною слабостью в дольний прах повержено,

Зелье пресмыкается,

Но могучим деревом на пути поддержано -

На него взбирается.

Глядь! Растенье гибкое ветвью переплетного

Крепкий ствол опутало,

Прицепилось к мощному, листьев тканью плотною

Всю кору закутало;

Жмется зелье хилое к дереву суровому,

Хилому здоровится, -

Выше с утра к вечеру, с ночи к утру новому

Гуще всё становится, -

И потом, от мощного будто б не зависело,

С прихотью раскинулось,

Высь чела древесного, взвившись, перевысило,

Да потом как ринулось

Вниз каскадом лиственным: в воздухе разбросанных

Стеблей кисть богатая,

Как волос всклокоченных, гребнем не причесанных,

Густота косматая,

Свесилась, качается; дерево ж, навьючено

Этой тяжкой ношею,

Наклонилось, сгорбилось; кажется, измучено

Долей нехорошею.

Больно, грустно дереву, к небу вместе с братьями

Некогда подъятому,

А теперь согбенному, душными объятьями

Беспокойно сжатому.

А ведь с лаской, кажется, с дружбою, с любовию

То растенье стелется

По стволу древесному, словно плотью-кровию

С ним радушно делится.

Отчего ж здесь видима участь невеселая,

С горем неразлучная?

Ах, есть ласки горькие, есть любовь тяжелая

И приязнь докучная.

 

1856

 

Где он?

 

Нейдет он. Не видим мы юного друга.

Исчез он, пропал он из нашего круга.

Кручинит нас долгим отсутствием он,

Грешит, но увидим, рассеяв кручину,

Греха молодого святую причину, -

Он, верно, влюблен.

 

Куда б ни пошел он - неловко откинет

Страдальца _туда_, словно вихрем, - и хлынет

В тот берег заветный крутая волна,

Где светит предмет его дум и напева,

Предмет, в старину называвшийся _дева_.

Иль просто - _она_.

 

Слова ее уст он по-своему слышит

И после своей ненаглядной припишет,

Что сам из души он исторгнет своей,

Сам скажет себе, что мечта сотворила!

И думает: это она говорила!

Душа его в ней.

 

И, к ней относя все созвучия Гейне:

«Die Kleine, die Feine, die Reine, die Erne», {*}

На ней отражает свой собственный свет.

Не сами собою нам милые милы, -

Нет! Это - явление творческой силы:

В нас сердце - поэт.

 

1859

 

Горемычная

 

Жаль мне тебя, моя пташечка бедная:

Целую ночь ты не спишь,

Глазки в слезах, - изнурённая, бледная,

Всё ты в раздумьи сидишь;

Жаль мне; ведь даром средь горя бесплодного

Сердце твоё изойдёт.

Ждёшь ты, голубушка, мужа негодного,

Третий уж за полночь бьёт.

Думаешь ты, пригорюнясь, несчастная

Лютой убита тоской:

Ночь так темна и погода ненастная -

Нет ли беды с ним какой?

Ждёшь ты напрасно: на ноченьку пирную

Принял он дружеский зов;

Там он, с друзьями схватясь в безкозырную,

Гнёт королей и тузов, -

Бьют их. - «Поставлю же карточку новую, -

Думает, - ну-ка, жена,

Ты помоги вскрыл даму бубновую,

Смотрит: убита она.

«Ох! « - И рука его, трепетно сжатая,

Карту заветную мнёт.

«Помощи нет; - изменила, проклятая!

Полно! « - И, бледный, встаёт,

Хочет идти он... Как можно? Да кстати ли?

Вспомни-ка рысь старины!

«Тут лишь почин, - восклицают приятели, -

Разве боишься жены?

Пусть он идёт! Ведь не вовремя явится -

Та ему страху задаст!

Тут ведь не свой брат! - С женою управиться,

Братцы, не всякий горазд.

Мы - люди вольные. Пусть его тащится!

Нам ли такой по плечу? «

Вот он: «Да что мне жена за указчица?

Вздор! - говорит: - не хочу!

Эх, раззадорили кровь молодецкую!

Что мне жена? - И пошёл:

«Вот ещё! Пусть убирается в детскую!

Я ведь детей ей завёл, -

Долг свой исполнил я, даром что смолоду

С вами немало кутил;

Ну, и забочусь: не мрут они с голоду,

По миру их не пустил;

Сыты, одеты; покои приличные;

Что мне там женская блажь? « -

«Вот он - вскричали друзья закадычные, -

Наш ещё друг - то, всё наш! «

Стали разгуливать по столу чарочки.

«Мало ли жён есть? - кричат, -

Мало ли? Гей, вы красотки - сударочки! «

Вот он где - твой супостат,

Муж твой, губитель твой! Вот как заботится

Он о жене своей там!

Может быть, пьяный, он с бранью воротится;

Может, даст волю рукам.

Ты ж, ожидая такого сожителя,

Мне отвечаешь, стеня:

«Так суждено: полюбила губителя -

Пусть же он губит меня! «

 

1850

 

Горная дорога

 

Что за дым клубящийся тут бродит

Ощупью по каменным твердыням?

Где тот горн, откуда он исходит, -

В дольней мгле иль в небе темно-синем?

 

Чем покрыты страшных стен раскаты

Там - вдали? Какими пеленами?

Словно пух лебяжий, неизмятый

Пышно лег над этими стенами.

 

Объясните, что всё это значит?

По уступам, с бешеною прытью,

Серебро расплавленное скачет,

Тянется тесьмою или нитью,

Прыщет, рвется, прячется - и снова,

Раздвоясь и растроясь, готово

Прядать, падать, зарываться в глыбах

И сверкать в изломах и в изгибах.

 

Что за лента между масс гранита

Снизу вверх и сверху вниз извита

И, вращаясь винтовым извивом,

Стелется отлого по обрывам?

 

Нет! Не грозных цитаделей крепи

Предо мною, это - Альпов цепи.

То не стен, не башен ряд зубчатых,

Это - скалы в их венцах косматых.

 

То не рвы, а дикие ущелья,

Рытвины, овраги, подземелья,

Где нет входа для лучей денницы.

То пещеры, гроты - не бойницы.

 

То не дым мне видится летучий, -

То клубятся дымчатые тучи -

Облака, что идут через горы,

И как будто ищут в них опоры,

И, прижавшись к вековым утесам,

Лепятся по скатам и откосам.

 

То не пух - постелей наших нега, -

Это - слой нетоптаного снега,

Целую там вечность он не тает;

Вскользь по нем луч солнца пролетает,

Лишь себя прохладой освежая

И теплом тот снег не обижая.

Не сребро здесь бьет через громады,

Рассыпаясь, - это - водопады.

 

То не лента вьется так отлого

По стремнинам грозным, а дорога.

 

Лето 1858

 

Горные выси

 

Одеты ризою туманов

И льдом заоблачной зимы,

В рядах, как войско великанов,

Стоят державные холмы.

Привет мой вам, столпы созданья,

Нерукотворная краса,

Земли могучие восстанья,

Побеги праха в небеса!

Здесь - с грустной цепи тяготенья

Земная масса сорвалась,

И, как в порыве вдохновенья,

С кипящей думой отторженья

В отчизну молний унеслась;

Рванулась выше... но открыла

Немую вечность впереди:

Чело от ужаса застыло,

А пламя спряталось в груди:

И вот - на тучах отдыхая,

Висит громада вековая,

Чужая долу и звездам:

Она с высот, где гром рокочет,

В мир дольний ринуться не хочет,

Не может прянуть к небесам.

 

О горы - первые ступени

К широкой, вольной стороне!

С челом открытым, на колени

Пред вами пасть отрадно мне.

Как праха сын, клонюсь главою

Я к вашим каменным пятам

 

 

С какой - то робостью, - а там,

Как сын небес, пройду пятою

По вашим бурным головам!

 

1838

 

Горы

 

Мой взор скользит над бездной роковой

Средь диких стен громадного оплота.

Здесь - в массах гор печатью вековой

Лежит воды и пламени работа.

Здесь - их следы. Постройка их крепка;

Но все грызут завистливые воды:

Кто скажет мне, что времени рука

Не посягнет на зодчество природы?

Тут был обвал - исчезли высоты;

Там ветхие погнулись их опоры;

Стираются и низятся хребты,

И рушатся дряхлеющие горы.

Быть может: здесь раскинутся поля,

Развеется и самый прах обломков,

И черепом ободранным земля

Останется донашивать потомков.

Мир будет - степь; народы обоймут

Грудь плоскою тоскующей природы,

И в полости подземны уйдут

Текущие по склонам горным воды,

И, отощав, иссякнет влага рек,

И область туч дождями оскудеет,

И жаждою томимый человек

В томлении, как зверь, освирепеет;

Пронзительно свой извергая стон

И смертный рев из пышущей гортани,

Он взмечется и, воздымая длани,

Открыв уста, на голый небосклон

Кровавые зеницы обратит,

И будет рад тогда заплакать он,

И с жадностью слезу он проглотит!..

 

И вот падут иссохшие леса;

Нигде кругом нет тени возжеланной,

А над землей, как остов обнаженный,

Раскалены, блистают небеса;

И ветви нет, где б плод висел отрадной

Для жаждущих, и каплею прохладной

не светится жемчужная роса,

И бури нет, и ветер не повеет...

А светоч дня сверкающим ядром,

Проклятьями осыпанный кругом,

Среди небес, как язва, пламенеет...

 

1843

 

Горячий источник

 

Струёю жгучей выбегает

Из подземелей водный ключ.

Не внешний жар его питает,

Не жаром солнца он кипуч; -

О нет, сокрытое горнило

Живую влагу вскипятило;

Ядра земного глубинам

Огонь завещан самобытной:

Оттуда гость горячий к нам

Из двери вырвался гранитной.

 

Так в мрачных сердца глубинах

Порою песнь любви родится

И, хлынув, в пламенных волнах

Пред миром блещет и клубится;

Но не прелестной девы взор

Её согрел, её лелеет;

Нет, часто этот метеор

Сверкает ярко, но не греет!

Жар сердца сам собой могуч; -

Оттуда, пролитый в напевы,

И под холодным взором девы

Бежит любви горячий ключ.

 

1838

 

Грехопадение

 

В красоте, от праха взятой,

Вдохновенным сном объятой,

У разбега райских рек

Почивал наш прародитель -

Стран эдемских юный житель -

Мира новый человек.

Спит; - а творческого дела

Совершается добро:

Вынимается из тела

К сердцу близкое ребро;

Пышет пламень в нем священной,

И звучит небесный клир,

И на свет из кости бренной

Рвется к жизни новый мир, -

И прекрасного созданья

Образ царственный возник:

Полный райского сиянья

Дышит негой женский лик,

И власы текут и блещут,

Ясны очи взоры мещут,

Речью движутся уста,

Перси жизнию трепещут,

В целом свет и красота.

 

Пробудись, супруг блаженный,

И прими сей дар небес,

Светлый, чистый, совершенный,

Сей венец земных чудес!

По предвечному уставу

Рай удвоен для тебя:

Встань! и черпай божью славу

Из двойного бытия!

Величай творца хвалою!

Встань! Она перед тобою,

Чудной прелестью полна,

Новосозданная дева,

От губительного древа

Невкусившая жена!

 

И он восстал - и зрит, и внемлет...

И полн святого торжества

Супругу юную приемлет

Из щедрой длани божества,

И средь небесных обаяний,

Вполне блаженна и чиста,

В цветах - в морях благоуханий

Ликует райская чета;

И все, что с нею населяет

Эдема чудную страну,

С улыбкой радостной взирает

На светозарную жену;

Звучит ей гимн семьи пернатой;

К ней, чужд кровавых, хищных игр,

Подходит с маской зверь косматой -

Покорный волк и кроткий тигр,

И, первенствуя в их собранье,

Спокойный, величавый лев,

Взглянув на новое созданье,

Приветственный подъемлет рев,

И, видя образ пред собою

С венцом бессмертья на челе,

Смиренно никнет головою

И стелет гриву по земле.

А там украдкою на Еву

Глядит коварная змея

И жмется к роковому древу,

В изгибах радость затая;

Любуясь женскими красами,

Тихонько вьется и скользит,

Сверкая узкими глазами

И острым жалом шевелит.

 

Речь змеи кольцеобразной

Ева внемлет. - Прельщена

Сладким яблоком соблазна,

Пала слабая жена.

И виновник мирозданья,

Грянув гневом с высоты,

Возложил венец страданья

На царицу красоты,

Чтоб она на грех паденья,

За вкушенный ею плод,

Все красы и все мученья

Предала в позднейший род;

И караются потомки:

Дверь небесного шара

Заперта для вас, обломки

От адамова ребра!

И за страшный плод познанья -

С горькой участью изгнанья

Долю скорби и трудов

Бог изрек в громовых звуках

Для рожденных в тяжких муках

Ваших горестных сынов.

Взмах руки своей заносит

Смерть над наших дней

И серпом нещадным косит

Злак невызревших полей.

Мерным ходом век за веком

С грузом горя и забот

Над страдальцем - человеком

В бездну вечности идет:

На земле ряды уступов

Прах усопших намостил;

Стал весь мир громадой трупов;

Людям тесно от могил.

 

Но с здесь - в краю изгнанья -

Не покинул смертных бог:

Сердцу светоч упованья

В мраке скорби он возжет,

И на поприще суровом,

Где кипит и рыщет зло,

Он святит венком терновым

Падшей женщины чело;

Казнью гнев свой обнаружа

И смягчая правый суд,

Светлый ум и мышцы мужа

Укрепляет он на труд,

И любовью бесконечной

Обновляя смертных род,

В дольней смерти к жизни вечной

Указал нам переход.

Он открыл нам в край небесный

Двери царственные вновь:

Чей пред нами образ крестный

В язвах казни за любовь?

Это бог в крови распятья

Прекращает смерти пир,

Расторгает цепь проклятья

И в кровавые объятья

Заключает грешный мир!

 

1839

 

Гроза

 

В тяжелом воздухе соткалась мгла густая;

Взмахнул крылами ветр; зубчатой бороздой

Просеклась молния; завыла хлябь морская;

Лес ощетинился; расселся дуб седой.

 

Как хохот сатаны, несется, замирая,

Громов глухой раскат; - и снова над землей

Небесный пляшет огнь, по ребрам туч мелькая,

И грозно вдруг сверкнет изломанной чертой.

 

Смутилась чернь земли и мчится под затворы...

Бегите! этот блеск лишь для очей орла...

Творенья робкие, спешите в ваши норы!

 

Кто ж там - на гребне скал? Стопа его смела;

Открыта грудь его; стремятся к небу взоры,

И молния - венец вокруг его чела!

 

1836

 

Грустная песня

 

Плохо! Чем живется доле,

Тем живется хуже.

Приютился б в горькой доле

Сердцем, - да к кому же?

 

Бродишь старым сиротою;

Все мне как - то чужды;

Как живу и что со мною -

Никому нет нужды.

 

Есть у божьей церкви, с краю,

Тихая могила.

Там лежит одна, я знаю:

Та меня любила.

 

Не за то чтоб точно было

Все во мне так мило,

А за то любила,

Что меня родила.

 

Изнуренная, больная,

Дряхлая, бывало,

Тужишь, ищешь, ты родная:

«Где дитя пропало? «

 

А сынок твой одурелый

Рыскал все по свету,

Смотришь: нет его день целый

Да и к ночи нету.

 

Бедной матери не спится;

Слез полна подушка:

«Мало ль может что случиться? -

Думает старушка. -

Страшен ворог неключимый

В эдакую пору.

Не попался ли родимый

Лиходею - вору?

 

Не ограбили ли сына?

Жив ли он, желанный? «

Чу! Идет домой детина,

Словно окаянный, -

 

Встрепан, бледен, смотрит дико,

Волос в беспорядке, -

Сам трясется весь... поди-ка:

Верно в лихорадке!

 

Да, он болен, он расслаблен,

Он ужален змеем,

А пожалуй и ограблен -

Только не злодеем,

 

А разбойницей - злодейкой,

Резвою девчонкой,

С черной бровью, с белой шейкой.

С трелью речи звонкой.

 

Лишь закинула словечко -

И поддела разом

Из груди его сердечко,

Из под шапки разум;

 

Всю в нем душу возмутила

Дьявольским соблазном

И домой его пустила

В виде безобразном.

 

А сама... и горя мало!

Жалости не крошки!

Так и пляшет с кем попало,

Только брызжут ножки.

 

Я ж лежу, горю и таю,

Думаю: кончина!

И за грудь себя хватаю -

То - то дурачина!

Мать горюет; слезы сжаты;

Смотрит на больного,

Говорит: «Напейся мяты

Иль чайку грудного! « -

 

«Эх, родная! - отвечаю: -

Что тут чай и мята,

Где отрады я не чаю,

Где душа измята? «

 

Чу! звонят. Гляжу: могила!

И мой жребий понят.

Лишь одна меня любила,

Да и ту хоронят.

 

И замкнулася тоскою

Жизнь моя блажная.

Ты зовешь меня к покою.

Подожди, родная!

 

1859

 

Давно альбом уподобляют храму,...

 

Давно альбом уподобляют храму,

Куда текут поклонники толпой,

Где место и мольбам и фимиаму,

Возжённому усердною рукой,

Куда порой и хладное неверье

Вторгается в обманчивой тиши. .

Нет! Он не храм - но, может быть, преддверье

К заветной храмине души.

И первый я на чистые ступени

Таинственной обители вхожу;

Я стану здесь. Довольно, что молений

Допущен я к святому рубежу!

Вослед за мной, по светлому призванью,

Сюда придут с обильной чувства данью

И первого пришельца обойдут;

Избранники торжественно и прямо

Пройдут в алтарь доступного им храма,

Где, может быть, последних обретут

Ближайшими к святыне сокровенной;

Возвысится служенья стройный чин,

И гимны раздадутся: я один

На паперти останусь, оглашенный!

 

1847

 

Два видения

 

Я дважды любил: две волшебницы - девы

Сияли мне в жизни средь божьих чудес;

Они мне внушали живые напевы,

Знакомили душу с блаженством небес.

Одну полюбил, как слезою печали

Ланита прекрасной была нажжена;

Другую, когда ее очи блистали

И сладко, роскошно смеялась она.

 

Исчезло, чем прежде я был разволнован,

Но след волнованья остался во мне;

Доныне их образ чудесный закован

На сердце железном в грудной глубине.

Когда ж я в глубоком тону размышленьи

О темном значеньи грядущего дня, -

Внезапно меня посещает виденье

Одной из двух дев, чаровавших меня.

 

И первой любви моей дева приходит,

Как ангел скорбящий, бледна и грустна,

И влажные очи на небо возводит,

И к персям, тоскою разбитым, она

крестом прижимает лилейные руки;

Каштановый волос струями разлит. .

Явление девы, исполненной муки,

мне день благодатный в грядущем сулит.

 

Когда ж мне является дева другая,

Черты ее буйным весельем горят,

Глаза ее рыщут, как пламя сверкая,

Уста, напрягаясь, как струны дрожат;

И дева та тихо, безумно хохочет,

Колышась, ее надрывается грудь:

И это виденье мне горе пророчит,

Падение терний на жизненный путь.

 

Пред лаской судьбы и грозой ее гнева

Одна из предвестниц всегда прилетит;

Но редко мне видится первая дева, -

Последняя часто мне смехом гремит;

И в жизни я вижу немногие розы,

По-многу блуждаю в тернистых путях;

Но в радостях редких даются мне слезы,

При частых страданьях есть хохот в устах.

 

1836

 

Два клада

 

Старый Ян имел два клада,

Не доступных никому,

И одна была отрада

В них на старости ему.

 

Первый клад, что рыцарь в латах,

Был - окованный сундук,

Где чистейшее в дукатах

Береглось от хищных рук.

 

Клад второй была младая

Светлоликая жена,

Чистотою - ангел рая,

Обольщеньем - сатана.

 

Два голкондские алмаза -

Глазки, глазки - у! - беда!

Грудь - фарфоровая ваза,

Зубы - перлы в два ряда.

 

И ценя такие блага,

И не ведая утрат,

Посвятил им старый скряга

Хилых дней своих закат.

 

Заберется ль в кладовую -

Он целует все места,

Пыль глотает золотую.

Золотит свои уста.

 

Всё сочтет, - сундук заветный

Закрепит тройным замком,

Подрожит - и, неприметный,

Ускользает вон тайком.

 

После старческие ласки

Он жене своей дарит,

Подойдет, ей взглянет в глазки

И лукаво погрозит.

 

То, как ценный самородок,

Кудри взвесит на руке,

То возьмет за подбородок

Иль погладит по щеке.

 

Клад и этот цел - он видит,

И старик безмерно рад,

Подрожит и, скорчась, выйдет,

Но замкнет и этот клад.

 

Между тем проходят годы,

Он дряхлеет каждый миг,

И могильный зов природы

Слышит трепетный старик.

 

Жалко старому два клада

Бросить в мире - приуныл.

Первый клад он в угол сада

Ночью снес и там зарыл.

 

Не ходи в людскую руку!

Спи тут! Дело решено...

Но - куда другую штуку

Скроешь? - Вот что мудрено.

 

Как бы женку-то припрятать?

Как бы эту запереть,

И замкнуть, и запечатать,

А потом уж умереть?

 

Вот давай ее он кликать:

«Душка! Эй, поди сюда!

Жаль мне - будешь горе мыкать:

Я умру - тебе беда!

 

Попадешь в чужие люди, -

Ведь тебя не сберегут,

Пух твоей лебяжьей груди

Изомнут и изорвут.

 

Ты слыхала ль от соседок?

Ведь другие-то мужья

Жен своих и так и эдак...

Уж совсем не то, что я!

 

Ты была мне что невеста

От венца до этих пор,

Я тебе и честь, и место,

Да и двери на запор.

 

А умру - подобной чести

Не дождешься никогда.

Знаешь что? - Умрем-ка вместе!

Смерть ведь, право, не беда.

 

Согласись, мой розан алый!

Средство мной уж найдено», -

Та в ответ ему: «Пожалуй!

Хоть умрем - мне всё равно»,

 

«Ну, так - завтра. Ты покайся

Прежде мне, открой себя, -

Ведь сосед-то наш, признайся,

Подговаривал тебя?»

 

«Что. таить, коль дело к смерти?

Я не отопрусь никак».

- «Ишь соседи! Эки черти!

Я уж знал, что это так.

 

Он хотел тебя, как видно,

Увезти, скажи, мой свет!»

- «Да; но мне казалось стыдно...

У него ж деньжонок нет;

 

Сам раздумает, бывало,

Да и скажет: «Подождем!

Ведь у скряги-то немало

Кой-чего - мы всё возьмем"».

 

«Ах, бездельник голоперый!

Ишь, так вот он до чего!

Человек-то стал я хворый,

А не то - уж я б его!»

 

«Успокойся же, папаша! -

Яну молвила жена. -

Вспомни: завтра участь наша

Будет смертью решена.

 

Ты и сам, быть может, грешен.

Как меня ты запирал

И замок тут был привешен -

Ты куда ходил?» - «В подвал».

 

«Может, душенька какая

Там была. .. признайся, хрыч!

Тяжкий грех такой скрывая,

Адской муки не накличь!

 

Ведь из аду уж не выдешь!

Что ж там было?» - «Ну... дитя...»

- «Незаконное! - вот видишь!

Говори-ка не шутя!

 

Грешник! Бог тебя накажет».

- «Что ты, дурочка? Мой сын

Мной не прижит был, а нажит -

Не от эдаких причин».

 

Призадумалась в кручине

Женка Яна, а супруг

Продолжал ей речь о сыне,

Разумея свой сундук:

 

«Мой сынок в пыли валялся,

Был в оковах, мерз зимой,

Часом звонко отзывался,

Желтоглазый был такой;

 

Не гульбу имел в предмете,

На подъем нелегок был, -

И уж нет его на свете:

Я его похоронил».

 

Тут порыв невольный взгляда

При улыбке старика

Обратился в угол сада

На могилу сундука.

 

«Что туда ты смотришь зорко? -

Подхватила вдруг жена. -

Там - в углу как будто горка, -

Не могилка ль там видна?

 

Не сынок ли твой положен

Там, куда ты так взглянул?»

Ян замялся - и, встревожен,

Помолчав, рукой махнул:

 

«Всё земля возьмет. И сами

Мы с нее в нее пойдем.

После все пойдут за нами:

Те все порознь, мы - вдвоем.

 

Завтра кончим!» Но настало

Божье утро, Ян глядит:

Женки словно не бывало,

Угол сада весь разрыт.

 

Что-то хуже смерти хлада

Он почуял и дрожит.

Вдруг пропали оба клада.

На столе письмо лежит.

 

Ужас кровь ему морозит...

То рука жены его:

«Твой сосед меня увозит

С прахом сына твоего».

 

1848

 

Две прелестницы

 

Взгляните. Как вьется, резва и пышна,

Прелестница шумного света.

Как носится пламенным вихрем она

По бальным раскатам паркета.

Владычицу мира и мира кумир -

Опасной кокеткой зовет ее мир.

В ней слито блистанье нескромного дня

С заманчивой негою ночи;

Для жадных очей не жалеют огня

Ее огнестрельные очи;

Речь, полная воли, алмазный наряд,

Открытые перси, с кудрей аромат.

 

 

«Кокетка! кокетка! « - И юноша прочь

Летит, поражен метеором;

Не в силах он взора ее превозмочь

Своим полудевственным взором.

Мной, други, пучины огня пройдены:

Я прочь не бегу от блестящей жены.

 

А вот - дева неги: на яхонт очей

Опущены томно ресницы,

Речь льется молитвой, и голос нежней

Пленительных стонов цевницы.

В ней все умиленье, мечта, тишина;

Туманна, эфирна, небесна она.

 

Толпою, толпою мечтателей к ней, -

К задумчивой, бледной, прелестной;

Но я отойду от лазурных очей,

Отпряну от девы небесной.

Однажды мне дан был полезный урок;

Мне в душу залег он, тяжел и глубок.

 

Я знаю обманчив божественный вид;

Страшитесь подлунной богини.

Лик святостью дышит, а демон укрыт

Под легким покровом святыни,

И блещет улыбка на хитрых устах,

Как надпись блаженства на адских дверях.

 

1838

 

Две реки

 

Между пышными лугами,

Между ровными брегами,

По блистающему дну,

В глубину не нарастая,

Влага резвая, живая,

Раскатилась в ширину.

В искры луч небес дробится

О поверхность этих вод;

На струях волшебных зрится

Искры в искру переход.

Здесь, дитя, тебе раздолье!

Здесь, питая своеволье,

Можешь бросится в реку;

И ручонку лишь протянешь,

Ты со дна себе достанешь

Горсть блестящего песку!

 

Путь по дебрям пробивая,

Там бежит река другая.

Та река в брегах сперта

Стелет воды не широко;

В глубину ушла далеко

Этой влаги полнота.

Стрелы Феба не пронзают

Этой мощной глубины;

Взоры дна не достигают -

Волны дики и черны.

Низвергайся, муж отваги!

Здесь под темным слоем влаги

Перлы дивные лежат.

Сбрось с чела венок цветочный!

Блеск возвышенный и прочный

Эти перлы подарят.

 

1836

 

Дева за клавесином

 

Клавесин, перстам твоим послушный,

Зазвучал: я слышу гимн небесный -

И стою, как истукан бездушный,

И парю, как гений бестелесный.

 

Воздух, только б не нарушить

Тех мелодий, что он слышит,

Только б слышать, только б слушать,

Притаился и не дышит.

Мнится: полный круг созданья

Тает в неге обаянья;

Охватила ты его

Струн волшебных перебором,

Как сковала беглым взором

Область сердца моего

 

Звуки льются в огненных размерах:

Кажется, все вновь и вновь творимы.

На струях, как на небесных сферах,

В звуках тех родятся херувимы;

Кажется, из недр хаоса блещет

Новый мир, и в вихре мирозданья

Восходя, за солнцем солнце хлещет

Бурными потоками сиянья.

 

Слышится мне в сладких

Переливных тонах -

Ручеек на гладких

Камешках надонных;

 

Слышится мне - то по тучам гремящий,

Божий орган тот, где, сыпля перуны,

Рвутся сверкающей молнии струны;

То по уступам с обрывов скользящий

С шумом глухим, из раската в раскат,

Прыщущий пеной широкий каскад;

 

То ласкательно - игривый

Вперескок через лесок

Шаловливо листья ивы

Покачнувший ветерок;

 

То мне в стенающих звуках открыта

Адская бездна, где волны Коцита -

Слезные волны текут через край;

То предо мной разверзается рай,

 

И готов спросить у девы

Я сквозь трепет в этот миг:

То не райские ль напевы,

Не предвечный ли язык?

 

1860

 

День и две ночи

 

Днем небо так ярко: смотрел бы, да больно;

Поднимешь лишь к солнцу взор грешных очей -

Слезятся и слепнут глаза, и невольно

Склоняешь зеницы на землю скорей

К окрашенным легким рассеянным светом

И дольнею тенью облитым предметам.

Вещественность жизни пред нами тогда

Вполне выступает - ее череда!

Кипят прозаических дел обороты;

Тут счеты, расчеты, заботы, работы;

 

От ясного неба наш взор отвращен,

И день наш труду и земле посвящен.

Когда же корона дневного убранства

С чела утомленного неба снята,

И ночь наступает, и чаша пространства

Лишь матовым светом луны налита, -

Тогда, бледно-палевой дымкой одеты,

Нам в мягких оттенках земные предметы

Рисуются легче; нам глаз не губя,

Луна позволяет смотреть на себя,

И небо, сронив огневые уборы,

Для взоров доступно, - и мечутся взоры

И плавают в неге меж светом и мглой,

Меж дремлющим небом и сонной землей;

И небо и землю кругом облетая,

Сопутствует взорам мечта золотая -

Фантазии легкой крылатая дочь:

Ей пища - прозрачная лунная ночь.

Порою же ночи безлунная бездна

Над миром простерта и густо темна.

Вдруг на небо взглянешь: оно многозвездно,

А взоры преклонишь: оно многозвездно,

Дол тонет во мраке: - невольно вниманье

Стремится туда лишь, откуда сиянье

Исходит, туда - в лучезарную даль...

С землей я расстался - и, право, не жаль:

Мой мир, став пятном в звездно - пламенной раме,

Блестящими мне заменился мирами;

Со мною глаз на глаз вселенная здесь,

И, мнится, с землею тут в небе я весь,

Я сам себе вижусь лишь черною тенью,

Стал мыслью единой, - и жадному зренью

Насквозь отверзается этот чертог,

Где в огненных буквах начертано: бог.

 

1859

 

Деревенский мальчик

 

Мимо разбросанных хижин селенья,

Старую шапку на брови надвинув,

Шел я, глубокого полн размышленья,

Сгорбясь и за спину руки закинув.

 

Нес я труднейших вопросов громады:

Как бы людей умирить, успокоить,

Как устранить роковые преграды

И человечества счастье устроить.

 

Против меня в своей грязной сорочке

Весело шел деревенский мальчишка,

С летним загаром на пухленькой щечка

Бойко смотрел и смеялся плутишка.

 

Смех уж готов, а еще нет минуты -

Плакал он, - слезок следы не исчезли.

Светлые волосы, ветром раздуты,

Мягко-льняные, в глаза ему лезли;

 

Он отряхал их, головкой мотая,

Весь он родимым был братцем здоровью, -

И приближался, лукаво моргая

Синеньким глазом под белою бровью.

 

Солнце удвоило жар с освещеньем

После минувшей недели ненастья.

Мальчик при этом был весь воплощеньем

Жизни беспечной и дерзкого счастья.

 

Даже при мне - при степеннейшем муже -

Босой ножонкой отважно он топал,

Мутную воду разбрызгивал в луже

И всеторжественно по грязи шлепал.

 

«Друг! Отчего ты так весел?» - ребенка

Важно спросил я. Без робости глядя

И засмеявшись в глаза мне, презвонко

Он отвечал: «Ты - смешной такой, дядя!»

 

1860

 

Дионисий и Филоксен

 

Вступает - на диво и смех Сиракузам -

Тиран Дионисий в служители музам:

Он лиру хватает, он пишет стихи;

Но музы не любят тиранов холодных, -

Творит он лишь груды рапсодий негодных,

Исполненных вялой, сухой чепухи.

 

Читает. В собранье все внемлют с боязнью.

Зевать запретил он под смертною казнью,

Лишь плакать дозволил, а те наконец

Зевоту с таким напряженьем глотают,

Что крупные слезы из глаз выступают,

И, видя те слезы, доволен певец.

 

Вот, думает, тронул! - Окончилось чтенье.

Кругом восклицанья, хвалы, одобренье:

«Прекрасно!» - И новый служитель камен,

Чтоб выслушать суд знатока просвещенный,

Зовет - и приходит к нему вдохновенный

Творец дифирамбов, поэт - Филоксен.

 

«Я снова взлетел на парнасские выси

И создал поэму, - сказал Дионисий. -

Прослушай - и мненья не скрой своего!»

И вот - он читает. Тот выслушал строго:

«Что? много ль красот и достоинств?» -

«Не много».

- «А! Ты недоволен. В темницу его!»

Сказал. Отвели Филоксена в темницу,

От взоров поэта сокрыли денницу,

И долго томился несчастный. Но вот

Свободу ему возвращают и снова

Зовут к Дионисию. «Слушай! Готова

Другая поэма, - тут бездна красот».

 

И новой поэмы, достоинством бедной,

Он слушает чтенье, измученный, бледный,

Мутятся глаза его, хочется спать.

Тот кончил. «Ну что? Хорошо ли?» - Ни слова

Ему Филоксен, - отвернулся сурово

И крикнул: «Эй! Стража! В темницу опять!»

 

1856

 

Добрый совет

 

Что думать? Покоряйся,

Лиза, участи своей!

Время дорого: решайся

Выйти замуж поскорей!

 

Благо, есть жених маститый.

Старым смотрит он хрычом;

Он подагрик знаменитый

И разбит параличом.

 

Он восторгам не научит,

Но, по - старчески любя,

Ведь не долго ж он помучит

Дряхлой нежностью тебя.

 

А пока на ладан дышит,

Скорчен жизненным трудом,

В дар тебе он свой запишет

Трехэтажный славный дом.

 

Ты ж свой жар, которым пишешь,

В благодарность обратя,

В дар ему свое запишешь

Богом данное дитя.

 

И старанья, и участья

Твоего приемля плод,

Он от радости и счастья

К разрушенью вмиг пойдет,

 

И умрет, оставив пряжку -

Знак служебной чистоты,

И за мертвого бедняжку

Пенсион получишь ты.

 

И за сборной колесницей

Ты пойдешь - хвала творцу! -

Интересною вдовицей:

Траур так тебе к лицу!

 

1859

 

Довольно!

 

От дерзких помыслов и хищности людей

Ограждена святынею несчастья,

Ты в старческой душе моей

Зажгла всю молодость, всю девственность участья,

 

Я мало жизнью дорожу.

Пускай меня к могиле годы клонят!

У гробовой доски «Довольно!» - я скажу,

Довольно! - да! Я был тобою понят,

 

В себе не уронив душевной высоты,

Ты моего кумира не разбила, -

Участья моего не оттолкнула ты

И благодарностью меня не оскорбила

 

1866

 

Дом в цветах. - Алупка

 

В рощах ненаглядных

Здесь чертог пред вами.

Камень стен громадных

Весь увит цветами:

По столбам взбегают,

По карнизам вьются,

Мрамор обнимают,

К позолоте жмутся;

Расстилаясь тканью,

Съединя все краски,

Расточают зданью

Женственные ласки.

Ласки, пав на камень,

Пропадают даром:

Из него жар - пламень

Выбьешь лишь ударом.

Так - то и на свете

Меж людьми ведется:

Прелесть в пышном цвете

Часто к камню жмется;

Цвет, что всех милее,

Нежен к истукану;

Ластится лелея

К пню или чурбану.

Тут хоть камень глаже

Щеголя причесан:

Там - посмотришь - даже

Пень тот не отесан.

 

1841

 

Достань!

 

«Да! Ты всё меня голубишь

На словах, - в них нет ли лжи?

Если ты меня так любишь,

Мне на деле докажи!»

 

«Всё, чего ты ни потребуй,

Рад принесть тебе я в дань».

- «Друг! Одну из данных небу

Мне ты звездочек достань!

 

Слушай: к новому свиданью

Ты из них мне подари

Ту, что блещет мелкой гранью

В ночь до утренней зари, -

 

Ту, что с неба так приветно

Смотрит, чуть не говорит

И так мило, разноцветно

Искрой радужной горит.

 

Чтоб чудесною прибавкой

К туалету мне блеснуть, -

Я ту звездочку булавкой

Приколю себе на грудь.

 

И предамся грудью этой,

Тем подарком дорогим

Освещенной и согретой,

Я объятиям твоим.

 

Что ж? Достанешь ли?» - «Помилуй!

Как я это совершу?

Невозможно!» - «Но, мой милый,

Если я тебя прошу...»

 

«Не могу». - «Меня погубишь

Ты отказом... Стало быть, -

Ты не любишь, да, не любишь, -

Может всё любовь добыть.

 

Немогущий!.. Что в нем проку?

Ты моги! Ты должен мочь.

На три дня даю я сроку,

А не то - навеки прочь!»

 

День - другой прошел. Несчастный

Горевал, бродил, как тень.

С торжеством к своей прекрасной

Он пришел на третий день.

 

Чем-то радостным отмечен,

Смелый взор его блистал.

Вмиг он был вопросом встречен:

«Что ж? Достал?» Ответ: «Достал!»

 

И глаза он к небу вскинул,

И со звездочкой внутри

Из кармана ларчик вынул,

И открыл его: «Смотри!

 

Видишь: в золоте, в эмали,

Блеском радужным полна

Эта звездочка. .. Она ли?»

- «Ах, мой друг! - Она! Она!

 

Я - души твоей царица,

Любишь ты, спокойна я,

Это - чудная вещица!

Это звездочка моя!

 

Эту искру - блестку ночи -

Ты достал, герой, гигант!»

И впивались милой очи

В ей врученный бриллиант,

 

И застежка дорогая,

С ценным камнем посреди,

Ярко вспыхнула, блистая,

У прелестной на груди.

 

1860

 

Дружба

 

Любовь отвергла ты... но ты мне объявила,

Что дружбу мне даришь; благодарю, Людмила!

Отныне мы друзья. Освобожден от мук,

Я руку жму твою: благодарю, мой друг!

С тобой беседуя свободно, откровенно,

Я тихо приклонюсь главою утомленной

На дружескую грудь... Но что я вижу? Ты

Краснеешь... Вижу стыд и робость красоты...

Оставь их! Я в тебе уже не властелинку,

Но друга признаю. . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В любви - остерегись: для ней нужна ограда;

А мы, второй пример Ореста и Пилада,

Должны быть запросто. Условий светских груз

Не должен бременить наш искренний союз.

Прочь робкие мечты! Судя и мысля здраво,

Должны любовникам мы предоставить право

Смущаться и краснеть, бледнеть и трепетать;

А мы... Да осенит нас дружбы благодать!

На долю нам даны лишь пыл рукопожатий,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Да, как бы ни было, при солнце иль луне,

Беседы долгие... в тиши... наедине.

 

1841

 

Е. А. Карлгоф

 

Не обиженный судьбами,

Награжденный за мечты,

Повергаю перед вами

Вам знакомые цветы.

Вы их, сирых, обласкали,

Из безвестности немой

К свету путь им указали

Благосклонной похвалой.

И теперь, чтоб вышел краше

Скудный сбор стихов моих,

Светлый вид улыбки вашей

Отпечатайте на них.

 

1836

 

Е. Н. Ш-ой

 

Пируя праздник возвращенья,

Обет мой выполнить спешу,

И юга светлого растенья

Я вам сердечно приношу.

Там флора пышная предстала

Мне в блеске новой красоты;

Я рвал цветы - рука дрожала

И их застенчиво срывала:

Я не привык срывать цветы.

Они пред вами, где ж приветный,

Чудесный запах южных роз?

Увы! Безжизненный, безцветный

Я только прах их вам привез:

Отрыв от почвы им смертелен,

И вот из скудных сих даров

Лишь мох остался свеж и зелен

От чатырдагских ледников -

Затем, что с ним не зналась нега;

Где солнца луч не забегал,

Он там над бездной льдов и снега

Утёсов рёбра пеленал;

Да моря чудные растенья,

Как вживе, странный образ свой

Хранят - затем, что с дня рожденья

Они средь влаги и волненья

Знакомы с мрачной глубиной.

 

1843

 

Евгении Петровне Майковой

 

Когда из школы испытаний

Печальный вынесен урок,

И цвет пленительных мечтаний

В груди остынувшей поблек,

Тогда с надеждою тревожной

Проститься разум нам велит,

И от обманов жизни ложной

Нас недоверчивость хранит.

Она добыта в битве чудной

С мятежным полчищем страстей;

Она залог победы трудной,

Страданьем купленный трофей.

Мы дышим воздухом сомненья;

Мы поклялись души движенья

Очам людей не открывать;

Чтоб черной бездны вновь не мерить,

Не все друзьям передавать,

Себе не твердо доверять,

И твердо - женщинам не верить.

Что ж? - Непонятные, оне

Сперва в нас веру усыпляют,

Потом ее же в глубине

Души холодной возбуждают.

Своим достоинством опять

Они колеблют наши мненья,

Где роз не нужно им срывать,

Срывают лавры уваженья;

И снова им дано смутить

В нас крепкий сон души и сердца,

И закоснелого безверца

В его безверьи пристыдить.

 

1838

 

Его не стало

 

Его не стало... Нет светила русской сцены -

Первослужителя скорбящей Мельпомены.

Плачь, муза сирая, - его уж в мире нет.

Фингал, Донской, Ермак, Людовик, Лир, Гамлет,

Цари, что из гробов им к жизни вызывались,

Вторичной смертию все ныне в нем скончались. -

Здесь ревностный денщик великого Петра,

Там бешеный игрок, ревнивый мавр вчера,

Сегодня он - король, вождь ратный иль посланник,

А завтра - нищий, раб, безумец иль изгнанник,

Там в пышной мантии, а тут в лохмотьях весь,

Но истинный артист везде - и там, и здесь,

С челом, отмеченным печатаю таланта;

Везде в нем видел мир глашатая-гиганта,

В игре, исполненной и чувства и ума,

Везде он был наш Кин, наш Гаррик, наш Тальма,

 

Мне видится театр. Все полны ожиданья.

Вдруг - поднят занавес - и взрыв рукоплесканья

Раздался, - это ты, ты вышел, исполин!

Обдуман каждый шаг, ряды живых картин -

Его движения и каждый взмах десницы;

В бровях - густая мгла, гроза - из-под ресницы.

Он страшен. На лице великость адских мук.

В его гортани мрет глухих рыданий звук,

Волнуемая грудь всем слышимо клокочет,

И в хохоте его отчаянье хохочет.

Он бледен, он дрожит - и пена на устах,

И, судорожно сжав в трепещущих перстах

Сосуд с отравою, он пьет... в оцепененье

Следите вы его предсмертное томленье -

Изнемогает... пал... Так ломит кедр гроза.

Он пал, с его чела вам смотрит смерть в глаза,

Спускают занавес. Как бурные порывы:

«Его! Его! Пусть нам он явится! Сюда!»

Нет, люди, занавес опущен навсегда,

Кулисы вечности задвинулись. Не выйдет!

На этой сцене мир его уж не увидит.

Нет! - Смерть, которую так верно он не раз

Во всем могуществе изображал для вас,

Соделала его в единый миг случайный

Адептом выспренним своей последней тайны.

 

Прости, собрат-артист! Прости, со-человек!

С благословением наш просвещенный век

На твой взирает прах несуеверным оком

И мыслит: ты служил на поприще высоком,

Трудился, изучал язык живых страстей,

Чтоб нам изображать природу и людей

И возбуждать в сердцах возвышенные чувства;

Ты жег свой фимиам на алтаре искусства

И путь свой проходил, при кликах торжества,

Земли родимой в честь и в славу божества.

 

Середина марта 1853

 

Елка

 

Елка, дикую красу

Схоронив глубоко,

Глухо выросла в лесу,

От людей далеко.

 

Ствол под жесткою корой,

Зелень - все иголки,

И смола слезой, слезой

Каплет с бедной елки.

 

Не растет под ней цветок,

Ягодка не спеет;

Только осенью грибок,

Мхом прикрыт - краснеет.

 

Вот сочельник рождества:

Елку подрубили

И в одежду торжества

Ярко нарядили.

 

Вот на елке - свечек ряд,

Леденец крученый,

В гроздьях сочный виноград,

Пряник золоченый

 

Вмиг плодами поросли

Сумрачные ветки;

Елку в комнату внесли:

Веселитесь, детки!

 

Вот игрушки вам. - А тут,

Отойдя в сторонку,

Жду я что - то мне дадут -

Старому ребенку?

 

Нет играть я не горазд:

Годы улетели.

Пусть же кто-нибудь подаст

Мне хоть ветку ели.

 

Буду я ее беречь, -

Страждущий проказник, -

До моих последних свеч,

На последний праздник.

 

К возрожденью я иду;

Уж настал сочельник:

Скоро на моем ходу

Нужен будет ельник.

 

1859

 

Ель и береза

 

Пред мохнатой елью, средь златого лета,

Свежей и прозрачной зеленью одета,

Юная береза красотой хвалилась,

Хоть на той же почве и она родилась.

Шепотом лукавым с хитрою уклонкой

«Я, - лепечет, - видишь - лист имею тонкой,

Цвет моей одежды - нежный, самый модный,

Кожицею белой ствол мой благородный

Ловко так обтянут; ты ж своей иглою

Колешь проходящих, пачкаешь смолою,

На коре еловой, грубой, чешуистой,

Между темных трещин мох сидит нечистый...

Видишь - я бросаю в виде легкой сетки

Кружевные тени. Не мои ли ветки

Вяжут в мягкий веник, чтоб средь жаркой ванны

От него струился пар благоуханный?

В духов день березку ставят в угол горниц,

Вносят в церковь божью, в келий затворниц.

От тебя ж отрезки по дороге пыльной

Мечут, устилая ими путь могильный,

И где путь тот грустный ельником означат,

Там, идя за гробом, добры люди плачут».

Ель, угрюмо стоя, темная, молчала

И едва верхушкой на ту речь качала.

Вдруг ударил ветер с ревом непогоды,

Пыль столбом вскрутилась, взволновались воды, -

Так же всё стояла ель не беспокоясь,

Гибкая ж береза кланялась ей в пояс.

Осень хвать с налету и зима с разбега, -

 

Ель стоит преважно в пышных хлопьях снега

И белеет светом, и чернеет тьмою

Риз темно-зеленых - с белой бахромою,

С белыми кистями, с белою опушкой,

К небу подымаясь гордою верхушкой;

Бедная ж береза, донага раздета,

Вид приемлет тощий жалкого скелета.

 

1872

 

Ещё чёрные

 

О, как быстра твоих очей

Огнём напитанная влага!

В них всё - и тысячи смертей

И море жизненного блага.

Они, одетые черно,

Горят во мраке сей одежды;

Сей траур им носить дано

По тем, которым суждено

От их погибнуть без надежды.

Быть может, в сумраке земном

Их пламя для того явилось,

Чтоб небо звёзд твоих огнём

Перед землёю не гордилось,

Или оттоль, где звёзд ряды

Крестят эфир лучей браздами,

Упали белых две звезды

И стали чёрными звездами.

Порой, в таинственной тени,

Слегка склонённые, они,

Роняя трепетные взгляды,

Сияньем теплятся святым,

Как две глубокие лампады,

Елеем полные густым, -

И укротив желаний битву

И бурю помыслов земных,

Поклонник в трепете при них

Становит сердце на молитву.

Порой в них страсть: ограждены

Двойными иглами ресницы,

Они на мир наведены

И смотрят ужасом темницы,

Где через эти два окна

Чернеет страшно глубина, -

И поглотить мир целый хочет

Та всеобъемлющая мгла,

И там кипящая клокочет

Густая, чёрная смола;

Там ад; - но муки роковые

Рад каждый взять себе на часть,

Чтоб только этот ад попасть,

Проникнуть в бездны огневые,

Отдаться демонам во власть,

Истратить разом жизни силы,

Перекипеть, перегореть,

Кончаясь, трепетать и млеть,

И, как в бездонных две могилы,

Всё в те глаза смотреть - смотреть.

 

1843

 

Жажда любви

 

Где вы, вспышки вдохновений?

Где вы, страстные мечты?

Где ты, праздник песнопений

В честь верховной красоты?

Все исчезло: нет царицы,

Для кого в ночной тиши

Стройный глаз моей цевницы

Разливался от души.

Тщетно жадный взор мой бродит

Между прелестей: на зов

К сердцу снова не приходит

Своенравная любовь,

А когда - то в неге праздной

Забывая целый мир,

Я покорно, безотказно

К ней летел на званый пир!

Пил - пил много - пил, не споря, -

Подавала ль мне она

Чашу гибели и горя,

Шире неба, глубже моря -

Выпивал я все до дна!

 

Незабвенные мученья!

Вас давно ль я выносил

И у неба охлажденья

Будто милости просил,

И в томленьях стал проклятья

На тяжелый свой удел,

И от сердца оторвать я

Цепи жгучие хотел?

Что ж? - Я снова той же доли

У судьбы прошу моей;

Я опять прошу неволи,

Я опять ищу цепей;

И, быть может, их найду я,

Ими сердце обверну,

Их к душе моей прижму я -

И опять их прокляну!

 

1838

 

Жалоба дня

 

На востоке засветлело,

Отошла ночная тень;

День взлетел, как ангел белой...

Отчего ж ты грустен, день?

 

«Оттого порой грущу я,

Что возлюбленная ночь,

Только к милой подхожу я -

От меня уходит прочь.

Вот и ныне - под востоком

Лишь со мной она сошлась,

Ярким пурпурным потоком

Облилась и унеслась.

Вслед за ней туманы плыли,

Облаков катился стан;

Тучки ложем ей служили,

Покрывалом был туман.

Я горел мечтой огнистой:

Так мила и так легка!

Покрывало было чисто,

Не измяты облака.

Без нее - с огнями Феба

Что лазурный мне алтарь?

Я - в роскошном царстве неба

Одинокий бедный царь -

С той поры ищу царицы,

Как в пучину бытия

Из всемощныя десницы

Вышла юная земля».

 

Не томись, о день прелестной!

Ты найдешь ее, найдешь;

С тишиной ее чудесной

Блеск свой огненный сольешь,

Как пройдет времен тревога,

И, окончив грустный пир,

Отдохнуть на перси бога

Истомленный ляжет мир!

 

1836

 

Желания

 

Кругом существенность бедна;

Везде - концы, пределы, грани;

Но в скудной жизни мне дана

Неограниченность одна -

Неограниченность желаний.

Желаньем в вечность я лечу;

И - червь земли - в быту убогом

Я всемогущим быть хочу,

Я быть хочу - безумец - богом.

Я чуть ступил - и изнемог,

Но с жалкой слабостью своею

В своих желаньях я, как бог,

Я беспредельностью владею,

И повелительно свою

Тебе я возвещаю волю,

И блага все тебе на долю

В прямых желаньях отдаю;

И - близок час: перегорая

В последнем пламени любви,

Тебе скажу я, умирая:

«Прости! Будь счастлива! Живи! «

 

1860

 

Жизнь и смерть

 

Через все пути земные

С незапамятной поры

В мире ходят две родные,

Но несходные сестры.

Вся одна из них цветами,

Как невеста, убрана,

И опасными сетями

Смертных путает она;

На устах любви приманка,

Огонь в очах, а в сердце лёд

И, как бурная вакханка,

Дева пляшет и поёт.

Не блестит сестра другая;

Черен весь её покров;

Взор - недвижимо - суров;

Перси - глыба ледяная,

Но в груди у ней - любовь!

Всем как будто незнакома,

Но лишь стукнет у дверей, -

И богач затворный - дома

Должен сказываться ей;

И чредой она приходит

К сыну горя и труда,

И бессонницу отводит

От страдальца навсегда.

Та - страстей могучем хмелем

Шаткий ум обворожит

И, сманив к неверным целям,

С злобным смехом убежит.

Эта в грозный час недуга

Нас, как верная подруга,

Посетит, навеет сон,

Сникнет к ложу с страданьем

И замкнёт своим лобзаньем

Тяжкий мученика стон.

Та - напевами соблазна

Обольщает сжатый дух

И для чувственности праздной

Стелят неги жаркий пух.

Эта - тушит пыл телесный,

Прах с души, как, цепи рвёт

И из мрака в свет небесный

Вдохновенную влечёт.

Рухнет грустная темница:

Прах во прах! Душа - орлица

Снова родину узрит

И без шума, без усилья,

Вскинув девственные крылья,

В мир эфирный воспарит!

 

1838

 

За - невский край

 

Нева, красавица - Нева!

Как прежде, ты передо мною

Блестишь свободной шириною,

Чиста, роскошна и резва;

Но тот же ль я, как в прежни годы,

Когда, в обновах бытия,

На эти зеркальные воды

Любил засматриваться я?

 

Тогда, предчувствий робких полный.

Следил я взорами твой бег

И подо мной, дробясь о брег,

Уныло всхлипывали волны,

И я под их волшебный шум,

Их вздохи и неясный ропот

Настроил лепет первых дум

И первых чувств любовный шопот.

 

Потом, тоскуя и любя,

Потом, и мысля, и страдая,

О, сколько раз, река родная,

Смотрел я в даль через тебя, -

Туда, на темный край столицы,

Туда, где чудная она

Под дланью творческой десницы

Державной мыслью рождена.

Зачем туда летели взгляды?

Зачем туда, чрез вольный ток,

Убогий нес меня челнок

В час тихой, девственной прохлады,

Или тогда, как невский вал

С возможной силой в брег плескал,

Иль в те часы заповедные,

Как меж гранитных берегов

Спирались иглы ледяные,

И зимний саван был готов?

 

Зачем?.. Друзья мои, не скрою:

Тот край - любви моей страна.

Там - за оградой крепостною -

Пустынно стелется она.

Там не встречают наши взоры

Красой увенчанных громад;

Нагнувшись, хилые заборы

В безлюдных улицах стоят;

В глуши разметаны без связи

Жилища смертных, как-нибудь,

И суждено им в мире грязи

Весной и осенью тонуть.

 

Но, избалованные други!

Ужели не случалось вам,

Деля обидные досуги

По всем Петрополя концам,

В тот мирный край, хотя случайно,

Стопой блуждающей забресть?

Туда - друзья - скажу вам тайну:

Там можно сердце перевесть!

Идиллий сладкие напевы

Там клонят юношу к мечте,

И в благородной простоте

Еще пастушествуют девы.

.  .  .

О, сколько раз, страна глухая,

По темным улицам твоим

Бродил я, трепетно вздыхая,

Сердечной жаждою томим;

Потупя взор, мрачней кладбища,

Тая души глубокий плен,

Бродил я вдоль заветных стен

Алины мирного жилища,

И видел в окнах белый свет,

И все гадал: зайти иль нет?

Что ж? чем решать недоуменье? -

Зайду. К чему в святом стремленье

Себя напрасно побеждать?

Не грех ли сладкое мгновенье

У сердца нищего отнять?

И я был там... Как цвет эдема,

Моим доступная мечтам,

Она - души моей поэма -

Меня приветствовала там,

Меня в свой рай переносила,

Меня блаженствовать учила:

Страдать - я выучился сам.

 

Теперь волшебница далеко;

Но и досель отрадно мне

Бродить безлюдно, одиноко

По той пустынной стороне.

Мне там приветней блещет в очи

И полдня пламенный убор

И милый свет созвездий ночи -

Небес недремлющий дозор.

Земного счастья отчужденца -

Все там живит меня досель,

И тешит сердце, как младенца,

И зыблет грудь, как колыбель!

 

1838

 

Запретный плод

 

Люди - дети, право, дети.

Что ни делайте, всегда

Им всего милей на свете

Вкус запретного плода.

Человек - всегда ребенок,

Говоришь ему: «Не тронь!» -

Из хранительных пеленок

Всё он тянется в огонь.

Иногда с ним просто мука:

«Дай мне! Дай!» - «Нельзя. Тут бука».

- «Цацу дай!» - «Нельзя никак».

Рвется, плачет он. Досада!

«На, бесенок! На!» - «Не надо».

- «Да ведь ты просил?» - «Я - так...»

 

1858

 

Заря

 

Утра, вечера ль порою,

Лишь сойдётся свет со тьмою,

Тьма светлеет, меркнет свет -

И по небу полосою

Разольётся алый цвет.

Это дня предосвещенье

Иль прощальная заря?

Это всход или паденье

Светоносного царя?

Вспыхнут ярче розы вешней

Щёки девы молодой:

Это пыл зари другой;

Это - встреча мысли грешной

С детских мыслей чистотой!

Здесь - под мраком искушенья

Свет невинности горит,

На ланитах их боренья

Отражён волшебный вид;

И я мыслю: друг - девица,

Этим пурпуром горя.

Ты - восточная ль денница

Иль закатная заря?

 

1838

 

Затмение

 

«Экое диво! Клим Сидорыч! Глянь из оконца!

В полдень стемнело, ей-богу! Ведь убыло солнца.

В небе ни тучки, ни-ни. .. то есть - пятнышка нету, -

Ради чего ж недоимка господнего свету?»

- «Эх, голова, голова! Ничего-то не знает.

Временем это затменье такое бывает».

- «Эва! - А кто ж там на солнце потемки наводит?»

- «Это, по книгам, вишь - солнце за месяц заходит».

- «Полно, Клим Сидорыч! Эк ты неладно ответил!

Солнце ведь - светлое солнце, и месяц-то светел, -

Как же бы сталось, что свет как со светом сдвоится -

Не светлоты прибывает, а темень родится?»

- «Истинно так. Не хули моего ты ответа!

Верь аль не верь, а и свет пропадает от света.

Ну, да, примером, - ты в толк не возьмешь ли скорее?

Ум - дело светлое, разум - еще и светлее,

А в голове-то ведь темно становится разом,

Если случится, что ум в ней заходит за разум».

 

1860

 

Зачем

 

Мне ваш совет невыразимо дорог, -

И хоть тяжел он сердцу моему,

Но должен я, скрепясь, без отговорок

Его принять и следовать ему,

 

Согласен я: чтоб тщетно не терзаться,

Спокойно жить, бесплодно не страдать -

Не надобно прекрасным увлекаться,

Когда нельзя прекрасным обладать.

 

Зачем смотреть с восторженной любовью

На лилию чужого цветника,

Где от нее не суждено судьбою

Мне оторвать ни одного цветка?

 

И для чего пленяться мне картиной,

Когда она - чужая, не моя,

Иль трепетать от песни соловьиной,

Где я поймать не в силах соловья?

 

Зачем зарей я любоваться стану,

Когда она сияет надо мной, -

И знаю я, что снизу не достану

Ее лучей завистливой рукой?

 

Зачем мечтам напрасным предаваться?

Не лучше ли рассудку место дать?

О, да! к чему прекрасным увлекаться,

Когда - увы! - нельзя им обладать?

 

1857

 

Звездочет

 

Супротив столицы датской

Есть неважный островок.

Жил там в хижине рыбацкой

Седовласый старичок -

Стар-престар. Приезжих двое,

Путешественники, что ль,

Кличут старого: «Позволь

Слово молвить!» - «Что такое?»

- «Ты ведь здешний старожил,

Объясни ж нам: здесь каменья -

След какого-то строенья.

Что тут было? Кто тут жил?»

- «Рассказать вам? Гм! Пожалуй!

Человек я здесь бывалый.

Был тут, видите, дворец!» -

Старец молвил наконец.

«Как? Дворец?» - «Ну да, чертоги

С башней. Было тут тревоги,

Было всякого труда

При постройке. Сам тогда

Здесь король быть удостоил;

Фридрих наш Второй и строил

Всё своей казною». - «Вот!

Кто же жил тут?» - «Звездочет.

Весь дворец с огромной башней

Был ему что кров домашний,

Я прислуживал ему;

Вырос я в простонародстве,

А уж тут и в звездочетстве

Приучился кой к чему.

Служба всё была средь ночи.

Часом спать хочу - нет мочи,

А нельзя, - звезда идет!

Иногда, бывало, грезишь,

А за ним туда же лезешь:

Уж на то и звездочет!

Только он ее завидит -

Дело кончено! Тогда

Просто наша та звезда

Уж, сердечная, не выдет

Из-под глазу - нет! Куда?

Хоть с другими вровень светит,

А уж он ее заметит

И включит в свой список - да!

Нам, бывало, с ним в привычку

От поры и до поры

Поименно перекличку

Звездам делать и смотры.

Был я словно как придверник

Неба божьего, а сам

Что хозяин был он там -

Уж не то что как Коперник!

Тот, вишь, выложил на план,

Что Земля вкруг Солнца ходит.

Нет, шалит он, колобродит -

Как не так! Держи карман!

Вот! Ведь можно упереться

В Землю, - как же ей вертеться,

Если человек не пьян?

Ну, вы сами посудите!

Приступал я и к нему -

Звездочету своему:

«Вот, мол, батюшка, скажите!

Не попасться бы впросак!

Говорят и так и так;

Мой и темный разум сметил,

Что молва-то нас мутит.

Ведь - стоит?» И он ответил

Утвердительно: «Стоит».

У него ведь как в кармане

Было небо, лишь спросить;

Он и сам весь мир на плане

Расписал, чему как быть.

Я своими сам глазами

Видел план тот. Эх, дружки!

Всё круги, круги с кружками,

А в кружках опять кружки!

Я кой-что, признаться стыдно,

Хоть и понял, да не вплоть;

Ну, да где ж нам?.. Так уж, видно,

Умудрил его господь!

Нам спроста-то не в примету,

В небе, чай, кругов не счесть,

Смотришь так - кажись, и нету,

А ведь стало быть, что есть.

Да чего! Он знал на мили

Смерить весь до Солнца путь

И до Месяца; смекнуть

Всё умел. Мы вот как жили!

Да к тому же по звездам

Рассчитать судьбу всю нам

Мог он просто, как по пальцам,

Наверняк. Не для того ль

Здесь его и постояльцем

Во дворец пустил король?

Умер Фридрих - и прогнали

Звездочета, приказали

Изломать его дворец.

Я прощался с ним, - мудрец

Был спокоен. «Жаль, ей-богу, -

Снарядив его в дорогу,

Я сказал. - Вам до конца

Жить бы здесь! Теперь такого

Не добыть уж вам другого

Видозвездного дворца!

Просто - храм был!» Он рукою

Тут махнул мне и сказал:

«Этот храм всегда со мною!» -

И на небо указал.

Грустно было мне. Остался

Я как будто сиротой.

После ночью просыпался,

Смотришь - нет уж башни той,

Где и сон клонил, бывало;

Тут - не спится, дашь глазам

Чуть лишь волю, - те - к звездам!

Все знакомки ведь! Немало

Я их знал по именам,

Да забыл теперь; и входит

Дума в голову: наводит,

Чай, теперь свой зоркий глаз

Там он, звездочки, на вас!

На которую - не знаю...

Вот смотрю и выбираю, -

А узнать дай силу бог, -

Так бы вот и впился глазом,

Чтоб смотреть с ним вместе - разом;

Может, я б ему подмог

И отсюда!.. Глупой мысли

Не посмейтесь, господа!» -

И рассказчик смолк тогда,

Две слезы с ресниц нависли

И слились исподтишка

По морщинам старика.

 

1848

 

Звездочка

 

День докучен, днем мне горько.

Вот он гаснет... вот угас....

На закате меркнет зорька..,

Вот и звездочка зажглась.

 

Здравствуй, ясная! Откуда?

И куда? - А я всё тут.

На земле всё так же худо,

Те же терния растут.

 

Над землей подъемлясь круто

К беспредельной вышине,

Что мелькаешь ты, как будто

Всё подмигиваешь мне?

 

Не с блаженством ли граничишь

Ты, приветная звезда?

И меня ты, мнится, кличешь,

Говоришь: «Поди сюда!

 

Круг разумных здесь созданий

Полон мира и любви,

Не заводит лютых браней,

Не купается в крови.

 

Здесь не будешь горе мыкать,

Здесь не то, что там у вас.

Полно хмуриться да хныкать!

Выезжай-ка в добрый час!

 

Тут нетряская дорога,

Легкий путь - ни грязь, ни пыль!

Воли много, места много».

- А далёко ль? Сколько миль?

 

Ох, далёко. Нам знакомы

Версты к Солнцу от Земли,

А с тобой и астрономы

Рассчитаться не могли.

 

Соблазнительным мерцаньем

Не мигай же с вышины, -

Благородным расстояньем

Мы с тобой разделены.

 

Сочетаньем кончить сделку

Трудно, - мы должны вести

Вечно взглядов перестрелку

Между «здравствуй» и «прости».

 

Знаю звездочку другую, -

Я хоть ту достать хочу -

Не небесную - земную, -

Мне и та не по плечу!

 

Так же, может быть, граничит

С райским счастьем та звезда,

Только та меня не кличет,

Не мигнет, - поди сюда!

 

Блещет мягче, ходит ниже -

Вровень, кажется, со мной,

Но существенно не ближе

Я и к звездочке земной.

 

И хоть так же б кончить сделку,

Как с тобой, - с ней век вести

Хоть бы взоров перестрелку

Между «здравствуй» и «прости»!

 

1853

 

Земная ты

 

О нет, нельзя назвать небесной

Сей ощутимой красоты

И этой прелести телесной:

Красавица! Земная ты.

 

Так что ж? Лишь в юности начальной

Мы ищем девы идеальной;

Как беззакатный, вечный день

Нам блещут девственные очи,

Но вечно день да день... нет мочи!

И в самый день давай нам тень!

Мы днем хотим хоть каплю ночи.

 

Земная ты... но кто поймет

Небес далеких глас призывной.

Когда хоть луч один блеснет

Твоей вещественности дивной?

Земная ты... Но небеса

Творит сама твоя краса:

Ее вседвижущая сила

Свои ворочает светила;

Твоя взволнованная грудь

В себе хранит свой млечный путь;

И, соразмерив все движенья

покорных спутников своих,

Вокруг себя ты водишь их

По всем законам тяготенья.

Земная ты... Но небосклон

Единым солнцем озарен

И то лишь днем; - а в лоне ночи

Ты, к изумленью естества,

Едва откроешь ясны очи -

Сейчас воспламеняешь два,

И их сияньем превосходишь

Сиянье неба во сто крат,

И их с восхода на закат

В одно мгновенье переводишь.

Блажен, кто видит сих денниц

Любовью вспыхнувших, явленье

И их закатное томленье

Под шелком спущенных ресниц.

Когда ланиты пламенеют,

Уста дрожащие немеют,

И в дерзкой прихоти своей,

Лобзая розы и лилеи,

Текут на грудь, виясь вкруг шеи,

Струи рассыпанных кудрей

И кос распущенные змеи.

 

1839

 

Знакомое место

 

Да! Вот они - знакомые места!

Я узнаю: вот улица кривая!

Вот - вся в горбах, в ущербах мостовая!

И вот она - разбитая плита

Близ ветхого, погнувшегося дома.

О! как она душе моей знакома

И как ее мне памятен излом!

Всё наизусть я вытвердил, как школьник:

Уступ, провал, и этот треугольник,

Здесь выбитый, с зазубренным углом,

И эту щель с ее глубоким мраком,

Идущую порывистым зигзагом,

Как будто бы когда-нибудь прошла

Здесь молнии сердитая стрела.

О, если б всё так сохранялось в мире,

Как эта щель! Прошли десятки лет.

Теперь она немного стала шире,

И более в ней перемены нет.

По-прежнему, чернея и зевая,

Она глядит, как летопись живая

С изображеньем верным одного

Старинного паденья моего.

Когда-то здесь так повредил я ногу,

Что и теперь хромаю понемногу,

А тут жила... предмет любви моей.

Я шел туда, я торопился к ней,

Шел бойкими и крупными шагами,

И, чувствуя мой неземной удел,

Я на небо так пристально глядел,

Что ничего не видел под ногами

И - бух в провал! - И как страдал потом!

Страдал... Так что ж? Со всем чистосердечьем

Я вам скажу: хоть и остался хром,

Я и теперь горжусь моим увечьем.

Больной, я был могилы на краю,

Передо мной стоял духовный пастырь,

На рану воспаленную мою

Телесный врач накладывал мне пластырь,

И тут... Могу ль я этот миг забыть?

Она пришла больного навестить!

И я узрел небесное виденье,

Благословил стократ мое паденье,

И для меня осталась ты свята,

Заветная разбитая плита!

Хоть щель твоя теперь немного шире,

Но если б всё так сохранялось в мире!

 

1859

 

Золотой век

 

Ты был ли когда - то, пленительный век,

Как пышные рощи под вечной весною

Сияли нетленных цветов красотою,

И в рощах довольный витал человек,

И сердца людского не грызла забота,

И та же природа, как нежная мать,

С людей не сбирала кровавого пота,

Чтоб зернами щедро поля обнизать?

 

Вы были ль когда - то, прекрасные дни,

Как злая неправда и злое коварство

Не ведали входа в сатурново царство

И всюду сверкали Веселья одни;

На землю взирали с лазурного свода

Небесные звезды очами судей,

Скрижали законов давала природа,

И милая дикость равняла людей?

 

Вы были ль когда - то, златые года,

Как праздно лежало в недвижном покое

В родном подземелье железо тупое

И им не играла пустая вражда;

И хищная сила по лику земному

Границ не чертила кровавой чертой,

Но тихо катилось от рода к другому

Святое наследье любви родовой?

 

Ты было ли, время, когда в простоте,

Не зная обмана и тихого гнева,

Пред юношей стройным прекрасная дева

Спокойно блистала во всей красоте;

Когда и тела их и души сливая,

Любовь не гнездилась в ущелье сердец,

Но всюду раскрыта, всем в очи сверкая,

На мир одевала всеобщий венец?

 

Ты был ли, век дивный? Твоя красота

Не есть ли слиянье прекрасных видений,

Пленительный вымысл - игра поколений,

Иль дряхлого мира о прошлом мечта?

Ты не был, век милый! Позорищем муки

Был юноша мир, как и мир наш седой,

Но веют тобою Овидия звуки,

И сердцу понятен ты, век золотой!

 

1836

 

И ныне

 

Над нами те ж, как древле, небеса,

И так же льют нам благ своих потоки,

И в наши дни творятся чудеса,

И в наши дни являются пророки.

 

Бог не устал: бог шествует вперед;

Мир борется с враждебной силой Змия;

Там зрит слепой, там мертвый восстает:

Исайя жив, и жив Иеремия.

 

Не истощил господь своих даров,

Не оскудел духовной благодатью:

Он все творит, - и библия миров

Не замкнута последнею печатью.

 

Кто духом жив, в ком вера не мертва,

Кто сознает всю животворность слова,

Тот всюду зрит наитье божества.

И слышит все, что говорит Егова.

 

И, разогнав кудесничества чад,

В природе он усмотрит святость чуда,

И не распнет он слова, как Пилат,

И не предаст он слова, как Иуда,

 

И брата он, как Каин не убьет;

Гонимого с радушной лаской примет,

Смирением надменных низведет,

И слабого и падшего подымет.

 

Не унывай, о малодушный род!

Не падайте, о племена земные!

Бог не устал: бог шествует вперед;

Мир борется с враждебной силой Змия.

 

1859

 

И туда

 

И туда - на грань Камчатки

Ты зашла для бранной схватки

Рать британских кораблей

И, пристав под берегами,

Яро грянули громами

Пришельцы из - за морей.

 

И, прикрыт звериной кожей,

Камчадал на них глядит:

Гости странные похожи

На людей - такой же вид!

Только чуден их обычай:

Знать, не ведая приличий,

С злостью выехали в свет,

В гости едут - незнакомы,

И, приехав мечут громы

Здесь хозяевам в привет!

Огнедышащих орудий

Навезли - дымят, шумят!

«А ведь все же это - люди» -

Камчадалы говорят.

 

- Камчадал! Пускай в них стрелы!

Ну, прицеливайся! Бей!

Не зевай! В твои пределы,

Видишь вторгнулся злодей, -

И дикарь в недоуменье

Слышит странное веленье:

«Как? Стрелять? В кого? В людей?

И ушам своим не веря:

«Нет, - сказал: - стрелу мою

Я пускаю только в зверя;

Человека я не бью»

 

1859

 

И тщетно всё

 

Казалось мне: довольно я томился.

Довольно мне, сказал я, милых петь!

Мой день любви навеки закатился -

И - бог с ним! Пусть! его о нём жалеть?

 

Пришла пора степенного раздумья;

Довольно мне струной любви бренчать

И титулом торжественным безумья

Ребяческую глупость величать!

 

Заветных ласк вовек не удостоен,

Я начал жить без тайных сердца смут,

Бесстрастно - твёрд, безрадостно - спокоен...

Что счастье? - Вздор! - Без счастия живут.

 

Я забывал минувшие страданья,

И молодость отправя в тёмну даль,

Я ей сказал: «прости» - не «до свиданья! «

Нет, - мне тебя, напрасная, не жаль.

 

Я оценил и тишь уединенья,

Отрадный сон и благодатный труд,

И в тайный час слезами вдохновенья

Я доливал мой жизненный сосуд.

 

Без бурого, мучительного пылу

Я созерцал все мира красоты

И тихую высматривал могилу, -

Венок и крест... и вдруг явилась ты!

 

И долго я упорствовал безмолвно,

Пред чувствами рассудка ставил грань,

И к сердцу я взвывал: ну, полно, полно!

Не стыдно ли? - Уймися, перестань!

 

И холодом притворного бесстрастья

Я отвечал вниманью твоему;

Замкнув глаза перед улыбкой счастья,

Я всё хотел не верить ничему.

 

И тщетно всё: я трепетного сердца

Угомонить, усовестить не мог.

И тщетно всё: под маскою безверца

Луч веры тлел и сказывался бог.

 

1847

 

И. А. Гончарову

 

Недавно, странник кругосветный,

Ты много, много мне чудес

Представил в грамотке приветной

Из-под тропических небес.

Всё отразилось под размахом

Разумно-ловкого пера:

Со всею прелестью и страхом

Блестящих волн морских игра,

Все переломы, перегибы,

И краска пышных облаков,

И птичий взлет летучей рыбы,

И быт пролетный моряков,

Востока пурпур и заката

И звезд брильянтовая пыль,

Живое веянье пассата

И всемертвящий знойный штиль.

За эти очерки в отплату

Хотел бы я, свой кончив путь

И возвратясь теперь, собрату

Представить также что-нибудь.

Оставив невскую столицу,

Я тоже съездил за границу,

Но, тронув море лишь слегка,

Я, как медведь гиперборейской,

Чужой средь сферы европейской,

На всё смотрел издалека.

Я видел старые громады

Альпийских гор во весь их рост,

В странах заоблачных каскады,

И Сен-Готард, и Чертов мост.

Кому же новость - эти горы?

Я видел их картинный строй,

Уступы, выступы, упоры;

Чрез целый горизонт порой,

Игрой всех красок теша взоры,

Тянулись в блеске их узоры -

Казалось, в небе пир горой...

Но что сказать о них? Спокойны

Подъяты в ужас высоты;

В венце снегов, они достойны

Благоговейной немоты.

К сравненьям мысли простираю...

Но что мне взять в подобье им

Пред тем, кто, бурями носим,

Ходил в морях от края к краю?

Я соблазняюсь и дерзаю

Прибегнуть к образам морским:

Гора с горой в размерах споря

И снежной пенясь белизной,

Вдали являлась предо мной

В твердыню сжавшегося моря

Окаменелою волной,

Как будто, ярой мощи полны,

Всплеснулись к небу эти волны,

И, поглощая прах и пыль,

Сквозь тучи хлынув в высь лазури,

Оцепенели чада бури,

И вдруг сковал их вечный штиль,

И, не успев упасть, нависли

В пространстве, - над скалой скала

И над горой гора, как мысли,

Как тени божьего чела.

 

30 сентября 1858

 

Игра в шахматы

 

Войско стоит против войска. Готовятся к бою.

Высится гордо над всеми король головою.

Пешки стоят впереди. - Им сначала идти и валиться.

В задних рядах королева и важные лица.

Падают пешки. - То сволочь! Никто и не плачет.

Пусть очищается прочим; а конь через головы скачет. .

Строются планы, к врагов пораженью приемлются меры.

Накось, облическим шагом идут офицеры.

Башни стоят по углам. Их натуре не свойственно прыгать.

Сам же король иногда в своей сфере домашней

Башню швырнет через себя, да и станет за башней;

А поелику царю неучтиво сказать: ретируйся! -

Коротко и нежно ему говорят: рокируйся!

Он безопасного места заранее ищет в сражениях,

Важности ради великой не быстр он в словах и

движеньях.

С клетки на ближнюю клетку ступает направо, налево,

Взад и вперед, да и только. - А вот - королева,

Та семимильно шагает и наскось и прямо;

Многое ей позволяется. - Это ведь дама!

То через все поле сраженья, через смутную пашню

По-офицерски летит она вкось, то как башню

Прямо ее переносят: ее и противник уважит:

Ей приготовя удар, - «Берегись! « - он ей скажет.

Если опасность грозит королю, тот удар не творится

Сразу ему: предварительно «шах» говорится.

Случай коль есть заслонить, то и с места его не

сдвигают,

Пусть не тревожится! Все короля охраняют.

На смерть все пешки пойдут и фигуры: ни слова,

Пасть за него и сама королева готова.

Если шах от коня, то нельзя оградить - это значит:

Сам уходи! Ибо конь чрез ограды все скачет.

Если же мат королю, то хоть сил еще много,

Войско сдается бессорно. - Прямая дорога

Всем остальным тут фигурам и пешкам - путь в ящик.

Здесь представляется участи общей образчик.

Тут, не боясь уж подвергнуться царскому гневу,

С пешками вместе кладут короля, королеву,

Знать тут и сволочь - все вместе. Таков уж обычай!

Кто победил, кто сражен - все туда, без различий!

Кончена партия. - Ходы все те ж на земле повторяя,

Смертный волнуется партию жизни играя.

Разница та, что игрок сам в игру ту невольно

Вводится высшею силой, подчас хоть и больно.

Мнит он: «Я двигал игру всю», - а рок самого его

двигал,

Сам он и пешкой служил, да и конником прыгал.

Был офицером и башней. «Мат» - скажет верховный

указчик,

Сходит с доски он игральной и прячется в ящик.

 

1860

 

Из Л. Гринберг

 

С какой-то невольною грустью, в тиши,

Возводится взор мой уныло

На всё, что исполнено сердца, души

И так привлекательно, мило,

На всё, что, вращаясь в сем мире пустом

Под ясной небес благодатью,

Отмечено в обществе божьим перстом -

Живого таланта печатью,

На всё, что рождает у нас на глазах

Чистейшие слезы участья,

На всё, что под солнцем достойно всех благ,

Всех радостей, всякого счастья...

Я знаю, как редко дается в удел

Достоинству в мире награда;

Не так всё творится средь жизненных дел,

Как было бы, кажется, надо.

Два сердца созвучные порознь идут;

В разрыве - две дружные доли,

А в вечном союзе друг друга клянут

Две жертвы условной неволи.

Красивый свой венчик любовно склоня,

Как часто цветок золотистый

Готов перевиться вкруг дикого пня,

Корою одетого мшистой!

Порою он спрячется в чаще лесной

Да в сумраке там и заглохнет;

На камни вдруг выпадет дождь проливной,

А травка от жажды иссохнет.

Над грязью играет там солнечный луч,

Над зыбью болотной он блещет,

А нива зернистая градовых туч

Под грозною мглою трепещет.

Напрасна мольба и бесплодна борьба:

Бесчувственно вплоть до предела

Ведет с непонятным упрямством судьба

Свое непонятное дело.

И, трепетно вами любуясь подчас,

Все жребии высмотрев строго,

С сердечной боязнью смотрю я на вас -

И думаю, думаю много.

 

9 мая 1858

 

Извинение

 

Винюсь пред ангелом ребенком:

Случайно назвал я, шутя,

Очаровательным бесенком

Игриво-бойкое дитя.

Она (здесь милая природа

Грамматике сказала: вон! -

И потому «она» - не «он»,

Ребенок женского был рода) -

Она, ушко свое склоня,

Когда молва до ней домчалась

Про эту дерзость, зачуралась,

Воскликнув трижды: «Чур меня!» -

И тем же ангелом осталась.

О, если б прежние года

И прежний пыл!.. Избави боже!

Случись, что был бы я моложе

И с нею встретился б, тогда

От этих прелестей - беда! -

Страдать бы крепко мне досталось

И сердце, полное огня,

Стократ кричало б: «Чур меня!» -

И всё бы адски бесновалось;

А ныне я, спокойно-горд,

Дерзнул, любуясь тем ребенком,

Назвать и ангела бесенком

Затем, что сам я старый черт.

 

1856

 

Инокине

 

Я знал тебя, когда в сем мире

Еще ребенком ты была

И, став поэтов юных в клире,

Перстами детскими на лире

Аккорды первые брала.

Потом девицею-мирянкой

Являлась ты в семье людской,

Но света лживою приманкой

Талант не увлекался твой,

И вот, обетом послушанья

Сковав все думы и мечты,

Свой дар склонив под гнет молчанья,

Явилась инокиней ты.

Прости, что пред тобой я смею

Предстать и в эти времена,

Быть может, с грешною моею

И ложной мыслью! Вот она:

 

Таланты богом нам даются, -

Коль в гимнах, ими что поются,

Горят небесные лучи,

То и с церковного порога

Тот поднял голос против бога,

Таланту кто сказал: «Молчи!

Молчи! Я у тебя отъемлю

Права на песнь, на вещий стон.

Уйди в пустыню! Вройся в землю

Иль в келье будь похоронен!»

Не прав, кто, сдавшись слов сих гром

Готов, в отказ святым правам,

Внимать наставнику земному,

А не евангельским словам.

 

Не сотворив себе кумира,

Талант! светилом миру будь!

В быту мирском сквозь дрязги мира

Пробей монашественный путь!

Истой - не за стеной угрюмой,

Но смут житейских посреди -

С своей отшельнической думой

И честной схимою в груди!

Любви небесной дай нам пламень!

Явись с участьем - не с грозой,

И грудь людскую - этот камень -

Прожги молитвенной слезой!

 

Я - ученик, я - не учитель,

Я червь земли, не сын небес,

Но и не демон искуситель,

Не посланный из ада бес,

Который хочет в вечной муке

Тебя привлечь бряцаньем слов;

Я сам божественной науке

Учиться у тебя готов.

Себя не чту, не именую

Я ведущим, но предаю

На суд твой мысль мою земную,

Как грех, как исповедь мою.

 

Притом, средь дум моих греховных,

Тебе я жалуюсь, скорбя,

На гордых пастырей духовных,

На целый свет и на тебя.

Когда не мог я быть послушным

Суду учителей кривых,

Ни оставаться равнодушным

К веленью божьих слов святых,

Когда из хладных сфер деизма

Скорей предаться был я рад

Смоле кипящей скептицизма, -

Я думал: христианин-брат,

Чтоб утолить мне сердца муку,

Ко мне свой голос устремит,

С любовью мне протянет руку

И нечестивца вразумит -

Просил я света, разуменья, -

И что ж? Учители смиренья,

Свой гневом дух воспламеня,

Под небом о Христе мне братья

Свои мне бросили проклятья,

Швырнули камнями в меня; -

И ты, вдыхая свет эфирный,

Ко мне безжалостна была

И средь молитв, из кельи мирной

Свой камень также подняла!

 

1862

 

Искра

 

Дикий камень при дороге

Дремлет глыбою немой;

В гневе гром, земля в тревоге:

Он недвижен под грозой.

Дни ль златые улыбнуться -

Всюду жизнь заговорит,

Всюду звуки отольются:

Глыба мертвая молчит;

Все одето ризой света,

Все согрето, а она -

Серым мхом полуодета

И мрачна и холодна.

 

Но у этой мертвой глыбы

Жизни чудное зерно

В сокровенные изгибы

До поры схоронено.

Вот - удар! Она проснулась,

Дикий звук произнесла,

И со звуком - встрепенулась

Брызга света и тепла:

Искра яркая вспрыгнула

Из темницы вековой,

Свежим воздухом дохнула,

Красной звездочкой блеснула,

Разгорелась красотой.

Миг еще - и дочь удара

В тонком воздухе умрет,

Иль живым зерно пожара

Вдруг на ветку упадет, -

Разовьется искра в пламень,

И, дремавший в тишине,

Сам ее родивший, камень

Разрушается в огне.

Долго дух в оцепененьи

Безответен и угрюм,

Долго в хладном онеменьи

Дремлет сердце, дремлет ум;

Долго искра золотая

В бездне сумрачной души,

В божий мир не выступая,

Спит в бездейственной тиши;

Но удар нежданный грянет -

Искра прянет из оков

И блистательно проглянет

Из душевных облаков,

И по миру пролагая

Всепалящей силой путь,

И пожары развивая,

Разрушает, огневая,

Огнетворческую грудь.

 

1838

 

Искусство и природа

 

Смирись перед творцом природы,

Простершим в безднах неба своды,

О смертный! - осенен венцом

Науки, разума и чувства,

О целях судишь ты искусства -

Но ты ли был его творцом?

О нет, - в рассаднике Эдема

Еще не появлялся ты,

А на земле уже поэма

Слагалась вечной красоты.

Не до тебя ль чертог свой отчий

Установив, верховный зодчий

Бессмертной славою сиял?

В безмерной храмине эфира

Не до тебя ль художник мира

Писал картины и ваял?

И, взяв в пространстве, мглой покрытом.

Кисть света и сказав: «Гори!» -

Прошел по небу колоритом

Предвечной утренней зари,

И солнце вспыхнуло пожаром,

И, детский вид свой округля,

Запеленалась водным паром

Новорожденная земля, -

И в каплях слез благоговейных

Вода, хладея, потекла

И в углубившихся бассейнах

Блестящим зеркалом легла, -

И над водами дух природы

Промчался, бурной мощи полн, -

И всколыхнувшиеся воды

Заговорили шумом волн,

И их чтоб слышать разговоры -

Под светлым куполом небес,

Прорвав подземные затворы,

Над долом выдвинулись горы,

Над почвой вытянулся лес, -

И лес свой подал шумный голос,

Лист перемолвился с листком,

И встрепенулось всё кругом:

И с золотой щетинкой колос,

И травка с чутким стебельком, -

И было всё уже готово -

Подножье жизни и престол;

Адама нет, но есть уж слово,

Нет человека - есть глагол,

Есть красота, лучи, улыбка,

И солнца свет, и тень ветвей,

И резво плещущая рыбка,

И с звонкой трелью соловей.

Уже и зверь неукротимый

В дубравной чаще пробежал,

А человек еще незримый

В зерне грядущего лежал.

Искусство в боге начиналось

С природой вместе - заодно.

Художник смертный! Что ж осталось

И что в удел тебе дано?

Одни ль природе подражанья

Да списков слабые черты

С ее достойной обожанья

Нерукотворной красоты?

Но тут при сходстве самом близком

Ты не достигнешь торжества, -

Твой труд всё будет мертвым списком

С живой картины естества.

В замену лиц ты дашь мне маски -

И, взяв природу в образец,

Где ты возьмешь такие краски,

Какие розлил в ней творец?

Нет! Тот художник бесконечный,

- Земли и неба царь предвечный,

По изволенью своему

Тебя поставил на свободе

Не подражателем природе,

Но подражателем - ему.

Рука слаба и средства малы,

Но, при стремлении святом,

В душе ты носишь идеалы

И воплощаешь их потом.

В порывах творческих мечтаний

Свершая огненный полет,

В кругу волшебных начертаний

Ты ищешь новых сочетаний,

Каких природа не дает.

На что ей амвра фимиамов?

На что ей цирк и пантеон?

В ней нет дорических колонн,

Ни микеланджеловских храмов,

Ни рафаэлевских мадонн.

Не из природы ты их вынул,

Но, взяв их из души своей,

Ты мысль свою в природу вдвинул,

Внедрил свою идею в ней.

 

Служи ж творцу как жрец избранный,

Природы в храмине пространной,

Где всё, что господом дано,

Чем полн сей дом богослуженья,

Сквозь таинство преображенья

В твоей груди проведено.

И в благодарности смиренной

Сознай, что мощный царь вселенной,

Чтоб приобщить тебя к себе,

Отмежевал в сей жизни бренной

Участок творчества тебе!

 

Ноябрь 1860

 

Исход

 

И се: он вывел свой народ.

За ним египетские кони,

Гром колесниц и шум погони;

Пред ним лежит равнина вод;

И, осуждая на разлуку

Волну с волною, над челом

Великий вождь подъемлет руку

С её властительным жезлом.

 

И море, вспенясь и отхлынув,

Сребром чешуйчатым звуча,

Как зверь, взметалось, пасть раздвинув,

Щетиня гриву и рыча,

И грудь волнистую натужа,

Ища кругом - отколь гроза?

Вдруг на неведомого мужа

Вперило мутные глаза -

 

И видит: цепь с народа сбросив,

Притёк он, светел, к берегам,

Могущ, блистающ, как Иосиф,

И бога полн, как Авраам;

Лик осин венцом надежды,

И огнь великий дан очам;

Не зыблет ветр его одежды;

Струёю тихой по плечам

Текут власы его льняные,

И чудотворною рукой

Подъят над бездною морской

Жезл, обращавшийся во змия...

То он! - и воплем грозный вал,

Как раб, к ногам его припал.

 

Тогда, небесной мощи полный,

Владычным оком он блеснул,

И моря трепетные волны

Жезлом разящим расхлестнул,

И вся пучина содрогнулась,

И в смертном ужасе она,

И застонав, перевернулась...

 

И ветер юга, в две стены,

И с той, и с этой стороны

Валы ревущие спирая,

Взметал их страшною грядой,

И с бурным воем, в край из края

Громаду моря раздирая,

Глубокой взрыл её браздой,

И волны, в трепете испуга,

Стеня и подавляя стон,

Взирают дико с двух сторон,

Отодвигаясь друг от друга,

И средь разрытой бездны вод

Вослед вождю грядёт народ;

Грядёт - и тихнет волн тревога.

И воды укрощают бой,

Впервые видя пред собой

Того, который видел бога.

 

Погоня вслед, но туча мглы

Легла на вражеские силы:

Отверзлись влажные могилы;

Пучина сдвинулась; валы,

Не видя царственной угрозы,

Могущей вспять их обратить,

Опять спешат совокупить

Свои бушующие слёзы,

И, с новым рёвом торжества,

Вступя в стихийные права,

Опять, как узнанные братья,

Друг к другу ринулись о объятья

И, жадно сдвинув с грудью грудь,

Прияли свой обычный путь.

 

И прешед чрез рябь морскую,

И погибель зря врагов,

Песнь возносит таковую

Сонм израильских сынов:

 

«Воспоём ко господу:

Славно бо прославился!

Вверг он в море бурное

И коня и всадника.

Бысть мне во спасение

Бог мой - и избавися.

Воспоём к предвечному:

Славно бо прославился!

 

Кто тебе равным, о боже, поставлен?

Хощешь - и бурей дохнут небеса,

Море иссохнет - буди прославлен!

Дивен во славе творяй чудеса!

 

Он изрёк - и смерть готова.

Кто на спор с ним стать возмог?

Он могущ; он - брани бог;

Имя вечному - Егова.

Он карающ, свят и благ;

Жнёт врагов его десница;

В бездне моря гибнет враг,

Тонут конь и колесница;

Он восхощет - и средь вод

Невредим его народ.

 

Гром в его длани; лик его ясен;

Солнце и звёзды - его словеса;

Кроток и грозен, благ и ужасен;

Дивен во славе творяй чудеса! «

 

И в веселии великом

Пред женами Мариам,

Оглашая воздух кликом,

Ударяет по струнам,

В славу божьего закона,

Вещим разумом хитра -

Мужа правды - Аарона

Вдохновенная сестра.

Хор гремит; звенят напевы;

«Бог Израиля велик! «

Вторят жёны, вторят девы,

Вторят сердце и язык:

«Он велик! «

 

А исполненный святыни,

Внемля звукам песни сей,

В предлежащие пустыни

Тихо смотрит Моисей.

 

1845

 

Италия

 

Есть дивный край: художник внемлет

Его призыв и рвется в путь.

Там небо с жадностью объемлет

Земли изнеженную грудь.

Могущества и страсти полны,

Нося по безднам корабли,

Кругом, дробясь, лобзают волны

Брега роскошной сей земли,

К ней мчатся в бешенных порывах;

Она ж, в венце хлопот стыдливых,

Их ласки тихо приняла

И морю место в двух заливах

У жарких плеч своих дала.

С одной руки - громадной стройной

Подъемлясь, Генуя спокойно

Глядит на зеркальный раздол;

С другой - в водах своих играя,

Лежит Венеция златая

И машет веслами гондол.

Страна любви! Сребристой пены

Живой каймой обведена

Поет, и голосом сирены

Чарует внемлющих она.

Красавица! - Вот волны Бренты:

У ней на персях дан им бег;

По этим персям вьются ленты

Игриво сыплющихся рек.

Волшебный стан! - Змееобразным

Он Тибра поясом обвит,

И вечный Рим замком алмазным

На этом поясе горит;

А здесь - все юный и прекрасный,

Лежит в одежде древних стен

Неаполь, как любовник страстный,

У царственных ее колен;

С ним и соперник здесь опасный,

Везувий, пышит и бурлит,

Иль, кроя умысел ужасный,

Коварно тухнет и молчит.

А тут - к ногам богини чудной

Повержен остров изумрудной,

И, щедрых нив дарами полн,

Он жертвенным простерся храмом

С возженным Этны фимиамом

Над зыбью средиземных волн.

 

Заветный край! Тобою дышит

Сын вдохновенного труда,

И сердце зов приветный слышит -

Небесный зов: туда! туда!

 

1839

 

К А. П. Гартонг

 

В стране, где светлыми лучами

Живее блещут небеса,

Есть между морем и горами

Земли цветущей полоса.

Я там бродил, и дум порывы

Невольно к вам я устремлял,

Когда под лавры и оливы

Главу мятежную склонял.

Там часто я, в разгуле диком,

В свободных, царственных мечтах,

Вас призывал безумным кликом, -

И эхо вторило в горах.

О вас я думал там, где влага

Фонтанов сладостных шумит,

Там, где гиганта Чатырдага

Глава над тучами парит,

Там, где по яхонту эфира

Гуляют вольные орлы,

Где путь себе хрусталь Салгира

Прошиб из мраморной скалы;

Там, средь природы колоссальной,

На высях гор, на ребрах скал,

Оставил я мой след печальный

И ваше имя начертал,

И после - из долин метались

Мои глаза на высоты,

Где мною врезаны остались

Те драгоценные черты.

Они в лазури утопали,

А я смотрел издалека,

Как солнца там лучи играли

Или свивались облака...

 

Блеснет весна иного года,

И, может быть, в желанный час

Тавриды пышная природа

В свои объятья примет вас.

Привычный к высям и оврагам,

Над бездной дола, в свой черед,

Татарский конь надежным шагом

Вас в область молний вознесет;

И вы найдете те скрижали,

Где, проясняя свой удел

И сердца тайные печали,

Я имя ваше впечатлел.

Быть может, это начертанье -

Скалам мной вверенный залог -

Пробудит в вас воспоминанье

О том, кто вас забыть не мог!

 

Но я страшусь: тех высей темя

Обвалом в бездну упадет,

Или завистливое время

Черты заветные сотрет,

Иль, кроя мраком свет лазури

И раздирая облака,

Изгладит их ревнивой бури

Неотразимая рука...

И не избегну я забвенья,

И, скрыта в прахе разрушенья,

Бесценной надписи лишась,

Порой под вашими стопами

Мелькнет не узнанная вами

Могила дум моих об вас!

 

Сентябрь - октябрь 1839

 

К Алине

 

Алина, вижу: ты прекрасна;

Я хладен к прелестям твоим;

Но верь мне - назвала напрасно

Мое ты сердце ледяным!

Будь лед в груди моей: доныне

Я был бы пленник красоты;

Не трудно таять хладной льдине

И от ничтожной теплоты,

Тогда б, палимый чудным жаром,

О солнце неги, пред тобой

Мой лед курился влажным паром

И капал вечною слезой!

Войди мне в грудь глубоким взглядом -

И сердце, чуждое любви,

Суровым облитое хладом,

Скорей железным назови!

Оно тяжелым испытаньем

Сквозь пыл страстей проведено;

Оно проковано страданьем;

Оно в бедах закалено.

И грудь - потухшее горнило -

Отягощяема им,

По жизни носится уныло

С железным бременем своим.

Вот вешний пыл сошел в долины -

Проснулся б лед - железо спит;

Вот луч полудня - взор Алины:

И тот мне сердца не живит!

 

Но слушай: временно сей холод

Почиет на сердце моем;

Судьба - кузнец свой тяжкий молот

Еще испробует на нем,

Еще в жару оно потонет,

И под ударами застонет,

И брызнет кровью и огнем:

Тогда приди взглянуть на друга,

Мои мученья пережди -

И после, в легкий час досуга,

Скажи мне, что в моей груди!

 

1838

 

К женщине

 

К тебе мой стих. - Прошло безумье!

Теперь, покорствуя судьбе,

Спокойно, в тихое раздумье

Я погружаюсь о тебе,

Непостижимое созданье!

Цвет мира - женщина - слиянье

Лучей и мрака, благ и зол!

В тебе явила нам природа

Последних тайн своих символ,

Грань человеческого рода

Тобою перст ее провел.

Она, готовя быт мужчины,

Глубоко мыслила, творя,

Когда себе из горсти глины

Земного вызвала царя; -

Творя тебя, она мечтала,

Начальным звуком уст своих

Она созвучья лишь искала

И извлекла волшебный стих:

Живо, томительный и гибкой

Сей стих - граница красоты -

Сей стих с слезою и с улыбкой.

С душой и сердцем - это ты!

 

В душе ты носишь свет надзвездный,

А в сердце пламенную кровь -

Две дивно сомкнутые бездны,

Два моря, слитые в любовь.

Земля и небо сжали руки

И снова братски обнялись,

Когда, познав тоску разлуки,

Они в груди твоей сошлись,

Но демон их расторгнуть хочет,

И в этой храмине красот

Земля пирует и хохочет,

Тогда как небо слезы льет.

Когда ж напрасные усилья

Стремишь ты в высь - к родной звезде,

Я мыслю: бедный ангел! где

Твои оторванные крылья?

Я их найду, я их отдам

Твоим небесным раменам...

Лети!.. Но этот дар бесценной

Ты захотела ль бы принять,

И мир вещественности бренной

На мир воздушный променять?

Нет! - Иль с тобой в край жизни новой

Дары земли, какие есть,

Взяла б ты от земли суровой,

Чтобы туда их груз свинцовой

На нежных персях перенесть!

Без обожаемого праха

Тебе и рай - обитель страха,

И грустно в небе голубом:

Твой взор, столь ясный, видит в нем

Одни лазоревые степи;

Там пусто - и душе твоей

Земные тягостные цепи

Полета горного милей!

 

О небо, небо голубое -

Очаровательная степь!

Разгул, раздолье вековое

Блаженство душ, сорвавших цепь!

Там млечный пояс, там зарница;

Там свет полярный - исполин;

Там блещет утра багряница;

Там ездит солнца колесница;

Там бродит месяц - бедуин;

Там идут звезды караваном;

Порою вихрем - ураганом

Комета бурная летит.

Там, там когда - то в хоре звездном,

Неукротим, свободен, дик,

Мой юный взор, скользя по безднам,

Встречал волшебный женский лик;

Там образ дивного созданья

Сиял мне в сумрачную ночь;

Там... Но к чему воспоминанья?

Прочь, возмутительные, прочь!

 

Широко, ясно небо божье, -

Но ты, повитая красой,

Тебе земля, твое подножье,

Милей, чем свод над головой!

Упрека нет: такая доля

Тебе, быть может, суждена;

Твоя младенческая воля

Чертой судеб обведена.

Должна от света ты зависеть,

Склоняться, падать перед ним,

Чтоб, может быть, его возвысить

Паденьем горестным твоим;

Должна и мучиться и мучить,

Сливаться с бренностью вещей,

Чтоб тяжесть мира улетучить

Эфирной легкостью твоей;

Не постигая вдохновенья

Слезой сердечной заменять;

Порою на груди безверца

Быть всем, быть верой для него,

Порою там, где нету сердца,

Его создать из ничего,

Бездарному быть божьим даром

Уму надменному назло,

Отринув ум с безумным жаром

Лобзать безумное чело;

Порой быть жертвою обмана,

Мольбы и вопли отвергать,

Венчать любовью истукана

И камень к сердцу прижимать.

 

Ты любишь: нет тебе укора!

В нас сердце - полное чудес,

И нет земного приговора

Тебе - посланнице небес!

Не яркой прелестью улыбки

Ты искупать должна порой

Свои сердечные ошибки,

Но мук ужасных глубиной,

Томленьем, грустью безнадежной

Души, рожденной для забав,

И небом вложенной так нежно

В телесный, радужный состав.

Жемчужина в венце творений!

Ты вся - любовь; все дни твои -

Кругом извитые ступени

Высокой лествицы любви!

Дитя: ты пьёшь святое чувство

На персях матери; оно

Тобой в глубокое искусство

Нежнейших ласк облечено.

Ты - дева юная; любовью,

Быть может, новой ты полна;

Ты шепчешь имя изголовью,

Забыв другие имена,

Таишь восторг и втайне плачешь,

От света хладного в груди

Опасный пламень робко прячешь

И шепчешь сердцу: погоди!

Супруга ты; священным клиром

Ты в этот сан возведена:

Твоя любовь пред целом миром

Уже открыта, ты - жена!

Перед лицом друзей и братий

Уже ты любишь без стыда!

Тебя супруг кольцом объятий

Перепоясал навсегда;

Тебе дано его покоить,

Судьбу и жизнь его делить,

Его все радости удвоить,

Его печали раздвоить.

И вот - ты мать переселенца

Из мрачных стран небытия:

Весь мир твой в образе младенца

Теперь на персях у тебя;

Теперь, как в небе беспредельном,

Покоясь в лоне колыбельном,

Лежит вселенная твоя;

Её ты воплям чутко внемлешь,

Стремишься к ней - и посреди

Глубокой тьме её подъемлешь

К своей питательной груди,

И в этот час, как всё в покое,

В пучине слов и темноты,

Не спят, не дремлят только двое:

Звезда полночная да ты!

И я, возникший для волнений,

За жизнь собратий и свою

Тебе венец благословенный

От всех рождённых подаю!

 

1839

 

К М-ру

 

Еще на быстролетный пир,

О друг, мы сведены судьбою.

Товарищ, где наш детский мир,

Где так сроднился я с тобою?

Взгляну на стройный замок тот,

Где бурной жаждой эполета,

В златые отрочества лета,

Кипел незрелый наш народ, -

И целый рой воспоминаний,

То грустно - сладкий, то смешных,

Пробудится в единый миг

В душе, исполненной терзаний.

Там, светских чуждые цепей,

Мы знали только братства узы,

И наши маленькие музы

Ласкали избранных детей.

От охладительной науки

Бежали мы - в тиши мечтать

И непокорливые звуки

Игре созвучий покорять.

Там в упоительной тревоге

Мы обнимались на пороге

Меж детства запоздалым сном

И первым юности огнем,

И чувством дивным закипали,

И слив в безмолвии сердца,

Еще чего - то от творца,

Как недосозданные, ждали, -

И легкой струйкою в крови

Текло предвкусие любви.

Ударил час: мы полетели

Вдоль разных жизненных путей,

Пучину света обозрели,

И скоро сердцем откипели,

Открыли яд на дне страстей.

Под хладным веяньем порока

Поблекла юная мечта;

Душа, как львица, заперта -

Скорбит в железной клетке рока.

В толпе холодной и сухой

К кому приникнуть головой?

 

 

Где растопить свинец несчастья?

Где грудь укрыть от непогод?

Везде людского безучастья

Встречаешь неизбежный лед

Повсюду чувство каменеет

И мрет под кознями умов;

В насмешках сирая немеет

И мерзнет дружба; а любовь -

В любви ль найдешь еще отраду?

Оставь напрасные мечты!

Любовь - лишь только капля яду

На остром жале красоты.

 

Товарищ, где же утешенье? .

Чу! гром прошел по высотам.

Дай руку! благо провиденье:

Страданье здесь, блаженство - там!

 

1836

 

К моей музе

 

Благодарю тебя: меня ты отрывала

От пошлости земной, и, отряхая прах,

С тобой моя душа все в мире забывала

И сладко мучилась в таинственны трудах.

Сначала озарять пир юности кипучей

Влетала ты ко мне в златые дни забав.

Гремя литаврами и бубнами созвучий,

Покровы распахнув и дико разметав

Густые волосы по обнаженной груди.

Тебя так видели и осуждали люди

Нескромность буйную. Порою твой убор

Был слишком прихотлив и оскорблял их взор.

Сказали: он блестящ не в меру, он изыскан,

И амброй чересчур и мускусом напрыскан,

И ты казалась им кокеткою пустой,

Продажной прелестью, бездушной красотой.

Мир строг: он осудил твою младую шалость,

Твой бешенный порыв; твоих проступков малость

Он в преступление тяжелое вменил;

Ты скрылась от него, и он тебя забыл.

Но в тишине, в глуши меня ты не забыла,

И в зрелом возрасте мой угол посетила:

Благодарю тебя! - Уже не молода

Ты мне являешься, не так, как в те года,

Одета запросто, застегнута на шею,

Без колец, без серег, но с прежнею своею

Улыбкой, лаской ты сидишь со мной в тиши,

И сладко видеть мне, что ты не без души,

Что мир тебя считал прелестницей минутной

Несправедливо... нет! В разгульности беспутной

Не промотала ты святых даров творца;

Ты не румянила и в юности лица,

Ты от природы так красна была, - и цельный

Кудрявый локон был твой локон неподдельный,

И не носила ты пришпиленной косы,

Скрученной напрокат и взятой на часы.

О нет, ты не была кокеткою презренной,

И, может быть, ко мне в приязни неизменной,

Переживя меня, старушкой доброй ты

Положишь мне на гроб последние цветы.

 

1859

 

К Н-му

 

Не трать огня напрасных убеждений

О сладости супружнего венца,

О полноте семейных наслаждений,

Где сплавлены приязнию сердца!

Венец тот был мечты моей кумиром,

И был готов я биться с целым миром

За ту мечту; я в книге дней моих

Тогда читал горячую страницу,

И пел ее - любви моей царицу -

Звезду надежд и помыслов святых.

Небесный луч блистал мне средь ненастья,

Я чувствовал все пламя бытия

И радостно змею - надежду счастья

Носил в груди... прекрасная змея!

Но весь сосуд волшебного обмана

Мной осушен; окончен жаркий путь;

Исцелена мучительная рана,

И гордостью запанцирилась грудь.

Не говори, что я легок и молод!

Не говори, что время впереди!

Там нет его: закованное в холод,

Оно в моей скрывается груди.

Напрасно ты укажешь мне на деву,

Не хладную к сердечному напеву

И сладкую, как в раскаленный день

Для бедуина пальмовая тень, -

Я не хочу при кликах «торжествуем»

Притворствовать у ангела в очах

И класть клеймо бездушным поцелуем

На бархатных, малиновых устах.

Пускай меня язвят насмешкой люди,

Но грудь моя, холодная давно,

Как храм пустой, где все расхищено,

К божественной да не приникнет груди!

Да не падет на пламя красоты

Морозный пар бесстрастного дыханья!

Не мне венец святого сочетанья:

В моем венце - крапивные листы.

Былых страстей сказанием блестящим,

Отчетами любви моей к другой

Я угожу ль супруге молодой

И жаждущей упиться настоящим?

Удел толпы - сухой, обычный торг -

Заменит ли утраченный восторг?

Нет; пусть живу и мыслю одиноко!

Пусть над одним ревет судьбы гроза!

 

Зато я чист; ужасного упрека

Меня не жжет кровавая слеза.

Пускай мой одр не обогрет любовью,

Пусть я свою холодную главу

К холодному склоняю изголовью

И роз любви дозволенных не рву, -

Зато мой сон порою так прекрасен,

Так сладостен, роскошен, жив и ясен,

Что я своим то счастие зову,

Которого не вижу наяву.

 

1836

 

К ней же

 

Прекрасная! ты покидаешь нас,

Вновь улететь ты в край готова дальний,

И близок он - неотразимый час,

Когда приму я твой завет прощальный,

Когда еще в немой груди моей

Уснувшее мученье встрепенется

И у давно исплаканных очей

Еще слеза кипучая найдется!

Скажи: зачем от родины святой

Ты свой полет к чужбине устремила?

Или тебя природы красотой

Та пышная страна обворожила?

Цветущ тот край: там ясен неба свод,

Тяжел и густ на нивах колос чудной

Цветы горят, и рдея, сочный плод

Колышется на ветке изумрудной;

Но жизнь людей и там омрачена:

В природе пир, а человек горюет,

И, кажется, пред страждущим она

Насмешливо, обидно торжествует!

О, не гонись за солнцем той страны!

Его лучи не возрождают счастья;

А здесь тебе средь вечного ненастья

Хоть отпрыски его сохранены.

 

Любовь? - О нет; не страстное желанье

Тебя зовет к далеким берегам,

Не пыл души, не сердца трепетанье...

Что было здесь не обновится там!

Здесь ты жила и негой и любовью,

Здесь вынесла сердечную грозу,

И тайную полночную слезу

Девичьему вверяла изголовью;

Здесь было все... Напоминать ли мне,

Чего забыть душа твоя не может?

Нет! не любовь твой ангельский полет

С родных брегов направила к чужбине; -

Суровый долг - так, он тебя зовет,

И ты летишь, покорная судьбине.

Тебя не взрыв причудливой мечты

Туда влечет, но воля проведенья;

Не прихотью блестят твои черты,

Но кротостью священного терпения.

Ты счастья там не мыслишь отыскать;

Надежды нет в твоем унылом взоре, -

Нет, спешишь, чтоб снова там обнять

Тебе в удел назначенное горе.

 

Лети! лети! - Страдая и любя,

И на земле твоим блистая светом,

Я не дерзну, желанная, тебя

Удерживать предательским советом.

Свят жребия жестокий приговор:

Пусть надо мной он громом раздается!

прости! - Тебя лишается твой взор,

С моей душой твой образ остается!

И о тебе прекрасная мечта -

Она со мной, - она не отнята,

И надо мной горя лучом спасенья,

Она мне жизнь, мой ангел вдохновенья;

И в миг, когда заслышу горный клир

И грудь мою взорвет порыв могучий,

Она, гремя, изыдет в божий мир

В живом огне серебряных созвучий!

 

1838

 

К новому поколению

 

Шагайте через нас! Вперед! Прибавьте шагу!

Дай бог вам добрый путь! Спешите! Дорог час.

Отчизны, милой нам, ко счастию, ко благу

Шагайте через нас!

 

Мы грузом наших дней недолго вас помучим;

О смерти нашей вы не станете тужить,

А жизнью мы своей тому хоть вас научим,

Что так не должно жить.

 

Не падайте, как мы, пороков грязных в сети!

Не мрите заживо косненьем гробовым!

И пусть вины отцов покроют наши дети

Достоинством своим!

 

Молитесь! - Ваша жизнь да будет с мраком битва!

Пусть будет истины светильником она!

Слышней молитесь! Жизнь - единая молитва,

Которая слышна.

 

Молитесь же - борьбой с гасильниками света,

Борьбой с невежеством и каждым злом земным!

Пред вами добрый царь: хвала и многи лета!

Молитесь вместе с ним!

 

Прямую вечную прокладывать дорогу

Вы, дети, научась блужданием отцов,

Молитесь, бодрые, живых живому богу -

Не богу мертвецов!

 

Служите господу - не аскетизма скукой,

Не фарисейства тьмой, не бабьим ханжеством,

Но - делом жизненным, искусством и наукой,

И правды торжеством!

 

И если мы порой на старине с упорством

Стоим и на ходу задерживаем вас

Своим болезненным, тупым противоборством -

Шагайте через нас!

 

1859

 

К очаровательнице

 

Волшебница! Я жизнью был доволен

Проникнут весь душевной полнотой,

Когда стоял, задумчив, безголосен,

Любуясь, упиваяся тобой.

Среди толпы, к вещественности жадной,

Я близ тебя твой образ ненаглядный

Венцом мечты чистейшей окружал;

Душа моя земное отвергала,

И грудь моя все небо обнимала,

И я в груди вселенную сжимал.

 

Когда ко мне со взором благосклонным

Ты обращала искреннюю речь,

Боялся я божественные тоны

Движением, дыханьем пересечь.

Уже дала ты моего ответа,

А я стоял недвижный и немой; -

Казалось мне - исполненный привета

Еще звучал небесный голос твой.

Когда ты струны арфы оживляла,

А я внимал, утаивая дух, -

Ты расплавляла мой железный слух,

Ты мучила, ты сердце надрывала;

Но сладостей прекрасных этих мук

Я не знавал, я ведать их не чаял...

Я каждым нервом вторил каждый звук,

Я трепетал, я нежился, я таял!

Когда же ты воздушною царицей

Средь пестрых пар танцующих гостей

Со мной неслась, на яхонты очей

Слегка склонив пушистые ресницы,

Когда тебя в летучем танце мча,

Я был палим огнем прикосновенья,

Когда твоя косынка средь волненья

Роскошно отделялась от плеча,

Когда в твоем эфирном, гибком стане

Я утоплял горящую ладонь, -

Казалось мне, что в радужном тумане

Я обнимал заоблачный огонь.

 

Я был вдали. Кругом меня всечасно

Мне виделся воинственный разгул;

Но образ твой, как лик денницы ясной, -

Среди тревог в забвеньи не тронул.

При звуках труб с мечтой женолюбивой

Я мысль мою о славе сопрягал;

На пир вражды летел душой ревнивой

И мир любви в душе благословлял.

Повсюду - твой! Тяжелой жизни опыт

Меня мечтать нигде не разучил;

Военный гром во мне не заглушил

Таинственный, волшебный сердца шопот.

Как часто нам, при сталкиваньи чаш,

В кругу друзей, в своем весельи диком

Мой сумрачный соломенный шалаш

Я оглашал любви заздравным кликом!

Иль на часок лукаво заманив

Бивачную, кочующую музу,

Пел дружества веселому союзу

Святой любви торжественный порыв!

Я тот же все. Судьбы в железных лапах

Затиснутый, среди ее обид,

Я полн тобой: цветка сладчайший запах

И скованного узника свежит.

Ты предо мной. С таинственной улыбкой

Порою ты взираешь на меня,

И счастлив я - хоть, может быть, ошибкой,

Пленительным обманом счастлив я.

Пусть обманусь надеждою земною:

Есть лучший мир за жизненным концом -

Он будет наш; - тем вечности кольцом

Я обручусь, прекрасная, с тобою!

 

1836

 

К полярной звезде

 

Небо полночное звезд мириадами

Взорам бессонным блестит;

Дивный венец его светит Плеядами,

Альдебараном горит.

Пышных тех звезд красоту лучезарную

Бегло мой взор миновал,

Все облетел, но, упав на Полярную,

Вдруг, как прикованный, стал.

 

Тихо горишь ты, дочь неба прелестная,

После докучного дня;

Томно и сладостно, дева небесная,

Смотришь с высот на меня.

Жителя севера ночь необъятная

Топит в лукавую тьму:

Ты безвосходная, ты беззакатная -

Солнце ночное ему!

 

В длинную ночь селянин озабоченной,

Взоры стремя к высотам,

Ждет, не пропустит поры обуроченной:

Он наглядит ее там,

Где Колесница небес безотъедная

Искрой полярной блестит;

Там в книге звездной пред ним семизвездная

Времени буква стоит.

 

Плаватель по морю бурному носится -

Где бы маяк проблеснул?

У моря жадного дна не допросится,

Берег - давно потонул.

Там его берег, где ты зажигаешься,

Горний маяк для очес!

Там его дно, где ты в небо впиваешься,

Сребреный якорь небес!

 

Вижу: светил хоровод обращается -

Ты неподвижна одна.

Лик неба синего чудно меняется -

Ты неизменно верна.

Не от того ли так сердцу мечтателя

Мил твой таинственный луч?

Молви, не ты ли в деснице создателя,

Звездочка, вечности ключ?

 

1836

 

К поэту

 

Поэт! Не вверяйся сердечным тревогам!

Не думай, что подвиг твой - вздохи любви!

Ты призван на землю всежиждущим богом,

Чтоб петь и молиться, и песни свои

Сливать с бесконечной гармонией мира,

И ржавые в прахе сердца потрясать,

И, маску срывая с земного кумира,

Венчать добродетель, порок ужасать.

 

За истину бейся, страдай, подвизайся!

На торжище мира будь мрачен и дик,

И ежели хочешь быть честн и велик, -

До грязного счастья земли не касайся,

И если оно тебе просится в грудь, -

Найди в себе силу его оттолкнуть!

Пой жён светлооких и дев лепокудрых,

Но помни, что призрак - земли красота!

Люби их, но слушай учителей мудрых:

Верховное благо - любовь, да не та.

 

Когда же ты женщину выше поставил

Великой, безмерной небес высоты

И славой, творцу подобающей, славил

Земное творенье - накажешься ты,

Накажешься тяжко земным правосудьем

Чрез женщину ж... Стой! Не ропщи на неё:

Её назначенье - быть только орудьем

Сей казни, воздать за безумье твоё.

Смирись же! Творец тебе милость дарует

И в казни: блестя милосердным лучом,

Десница Господня тебя наказует

Тобою же избранным, светлым бичом.

 

1850

 

К России

 

Не унывай! Все жребии земные

Изменчивы, о дивная в землях!

Твоих врагов успехи временные

Пройдут, как дым, - исчезнут, яко прах.

Всё выноси, как древле выносила,

И сознавай, что в божьей правде сила,

А не в слепом движении страстей,

Не в золоте, не в праздничных гремушках,

Не в штуцерах, не в дальнометных пушках

И не в стенах могучих крепостей.

 

Да, тяжело... Но тяжелей бывало,

А вышла ты, как божий день, из тьмы;

Терпела ты и в старину немало

Различных бурь и всякой кутерьмы.

От юных дней знакомая с бедами,

И встарь ты шла колючими путями,

Грядущего зародыши тая,

И долгого терпения уроки

Внесла в свои таинственные строки

Суровая История твоя.

 

Ты зачат был от удали норманнской

(Коль к твоему началу обращусь),

И мощною утробою славянской

Ты был носим, младенец чудный - Рус,

И, вызванный на свет к существованью,

Европе чужд, под Рюриковой дланью

Сперва лежал ты пасынком земли,

Приемышем страны гиперборейской,

Безвестен, дик, за дверью европейской,

Где дни твои невидимо текли.

 

И рано стал знаком ты с духом брани,

И прыток был ребяческий разбег;

Под Игорем с древлян сбирал ты дани,

Под Цареград сводил тебя Олег,

И, как ведром водицу из колодца,

Зачерпывал ты шапкой новгородца

Днепровский вал, - и, ловок в чудесах,

Преград не зря ни в камнях, ни в утесах,

Свои ладьи ты ставил на колесах

И посуху летел на парусах.

 

Ты подрастал. Уж сброшена пеленка,

Оставлена дитятей колыбель;

Ты на ногах, пора крестить ребенка!

И вот - Днепра заветная купель

На греческих крестинах расступилась,

И Русь в нее с молитвой погрузилась.

Кумиры - в прах! Отрекся и от жен

Креститель наш - Владимир, солнце наше,

Хоть и вздохнул: «Зело бо жен любяще», -

И браком стал с единой сопряжен.

 

И ввергнут был в горнило испытаний

Ты - отрок - Рус. В начале бытия

На двести лет в огонь домашних браней

Тебя ввели удельные князья:

Олегович, Всеславич, Ярославич,

Мстиславич, Ростиславич, Изяславич, - -

Мозг ныл в костях, трещала голова, -

А там налег двухвековой твой барин.

Тебе на грудь - неистовый татарин,

А там, как змей, впилась в тебя Литва.

 

Там Рим хитрил, но, верный православью,

Ты не менял восточного креста.

От смут склонил тебя к однодержавью

Твой Иоанн, рекомый «Калита».

Отбился ты и от змеи литовской,

И крепнуть стал Великий князь Московской,

И, осенен всевышнего рукой,

Полки князей в едину рать устроив,

От злых татар герой твой - вождь героев -

Святую Русь отстаивал Донской.

 

И, первыми успехами венчанна,

Русь, освежась, протерла лишь глаза,

Как ей дались два мощных Иоанна:

Тот - разум весь, сей - разум и гроза, -

И, под грозой выдерживая опыт,

Крепясь, молясь и не вдаваясь в ропот,

На плаху Рус чело свое клонил,

А страшный царь, кроваво-богомольный,

Терзая люд и смирный и крамольный,

Тиранствовал, молился и казнил.

 

Лишь только дух переводил - и снова

Пытаем был ты, детствующий Рус, -

Под умною опекой Годунова

Лишь выправил ты бороду и ус

И сел было с указкою за книжку,

Как должен был за Дмитрия взять Гришку,

А вслед за тем с ватагою своей

Вор Тушинский казацкою тропинкой

На царство шел с бесстыдною Маринкой -

Сей польскою пристяжкой лжецарей.

 

И то прошло. И, наконец, указан

России путь божественным перстом:

Се Михаил! На царство в нем помазан

Романовых благословенный дом.

И се - восстал гигант-образователь

Родной земли, ее полусоздатель

Великий Петр. Он внутрь и вне взглянул

И обнял Русь: «Здорово, мол, родная!» -

И всю ее от края и до края

Встряхнул, качнул и всю перевернул, -

 

Обрил ее, переодел и в школу

Ее послал, всему поиаучил;

«Да будет!» - рек, - и по его глаголу

Творилось всё, и русский получил

Жизнь новую. Хоть Руси было тяжко,

Поморщилась, покорчилась, бедняжка,

Зато потом как новая земля

Явилась вдруг, оделась юной славой,

Со шведами схватилась под Полтавой

И бойкого зашибла короля.

 

И побойчей был кое-кто, и, глядя

На божий мир, весь мир он с бою брал, -

То был большой, всезнаменитый дядя,

Великий вождь, хоть маленький капрал;

Но, с малых лет в гимнастике страданий

Окрепший, росс не убоялся брани

С бичом всех царств, властителем властей,

С гигантом тем померялся он в силах,

Зажег Москву и в снеговых могилах

Угомонил непризванных гостей.

 

И между тем как на скалах Елены

Утихло то, что грозно было встарь,

Торжественно в стенах всесборной Вены

Европе суд чинил наш белый царь,

И где ему внимали так послушно -

Наш судия судил великодушно.

Забыто всё. Где благодарность нам?

«Вы - варвары!» - кричат сынам России

Со всех сторон свирепые витии,

И враг летит по всем морским волнам.

 

Везде ты шла особою дорогой,

Святая Русь, - давно ль средь кутерьмы

На Западе, охваченном тревогой,

Качалось всё? - Спокойны были мы,

И наш монарх, чьей воли непреклонность

Дивила мир, чтоб поддержать законность,

По-рыцарски извлек свой честный меч.

За то ль, что с ним мы были бескорыстны,

Для Запада мы стали ненавистны?

За то ль хотят на гибель нас обречь?

 

В пылу войны готовность наша к миру

Всем видима, - и видимо, как есть,

Что схватим мы последнюю секиру,

Чтоб отстоять земли родимой честь.

Не хочет ли союзничество злое

Нас покарать за рыцарство былое,

Нам доказать, что нет священных прав,

Что правота - игрушка в деле наций,

Что честь знамен - добавок декораций

В комедиях, в трагедиях держав?

 

Или хотят нас просветить уроком,

Нам показать, что правый, честный путь

В политике является пороком

И что людей и совесть обмануть -

Верх мудрости? - Нет! Мы им не поверим.

Придет конец невзгодам и потерям, -

Мы выдержим - и правда верх возьмет.

Меж дел людских зла сколько б ни кипело-

Отец всех благ свое проводит дело,

И он один уроки нам дает.

 

Пусть нас зовут врагами просвещенья!

Со всех трибун пускай кричат, что мы -

Противники всемирного движенья,

Поклонники невежественной тьмы!

Неправда! Ложь! - К врагам готовы руку

Мы протянуть, - давайте нам науку!

Уймите свой несправедливый шум!

Учите нас, - мы вам «спасибо» скажем;

Отстали мы? Догоним - и докажем,

Что хоть ленив, но сметлив русский ум.

 

Вы хитростью заморскою богаты,

А мы спроста в открытую идем,

Вы на словах возвышенны и святы,

А мы себя в святых не сознаем.

Порой у нас (где ж люди к злу не падки?)

Случаются и английские взятки,

И ловкости французской образцы

В грабительстве учтивом или краже;

А разглядишь - так вы и в этом даже

Великие пред нами мудрецы.

 

Вы навезли широкожерлых пушек,

Громадных бомб и выставили рать,

Чтоб силою убийственных хлопушек

Величие России расстрелять;

Но - вы дадите промах. Провиденье

Чрез вас свое дает нам наставленье,

А через нас самих вас поразит;

Чрез вас себя во многом мы исправим,

Пойдем вперед и против вас поставим

Величия усиленного щит.

 

И выстрелы с той и другой стихии

Из ваших жерл, коли на то пошло,

Сразят не мощь державную России,

А ваше же к ней привитое зло;

И, крепкие в любви благоговейной,

Мы пред царем сомкнёмся в круг семейной,

И всяк сознай, и всяк из нас почуй

Свой честный долг! - Царя сыны и слуги -»

Ему свои откроем мы недуги

И скажем: «Вот! Родимый наш! Врачуй!»

 

И кто из нас или нечестный воин,

Иль гражданин, но не закона страж,

Мы скажем: «Царь! Он Руси не достоин,

Изринь его из круга, - он не наш».

Твоя казна да будет нам святыня!

Се наша грудь - Отечества твердыня,

Затем что в ней живут и бог и царь,

Любовь к добру и пламенная вера!

И долг, и честь да будут - наша сфера!

Монарх - отец, Отечество - алтарь!

 

Не звезд одних сияньем лучезарен,

Но рвением к добру страны родной,

Сановник наш будь истинный боярин,

Как он стоит в стихах Ростопчиной!

Руководись и правдой и наукой,

И будь второй князь Яков Долгорукой!

Защитник будь вдовства и сиротства!

Гнушайся всем, что криво, низко, грязно!

Будь в деле чужд Аспазий, Фрин соблазна,

Друзей, связей, родства и кумовства!

 

И закипят гигантские работы,

И вырастет богатство из земли,

И явятся невиданные флоты,

Неслыханных размеров корабли,

И миллионы всяческих орудий,

И явятся - на диво миру - люди, -

И скажет царь: «Откройся свет во мгле

И мысли будь широкая дорога,

Затем что мысль есть проявленье бога

И лучшая часть неба на земле!»

 

Мы на тебя глядим, о царь, - и тягость

С унылых душ снимает этот взгляд.

Над Русью ты - увенчанная благость,

И за тебя погибнуть каждый рад.

Не унывай, земля моя родная,

И, прошлое с любовью вспоминая,

Смотри вперед на предлежащий век!

И верь, - твой враг вражду свою оплачет

И замолчит, уразумев, что значит

И русский бог, и русский человек.

 

Октябрь 1855

 

К товарищам детства

 

В краю, где природа свой лик величавый

Венчает суровым сосновым венцом

И, снегом напудрив столетни дубравы,

Льдом землю грунтует, а небо свинцом;

В краю, где, касаясь творений начала,

Рассевшийся камень, прохваченный мхом,

Торчит над разинутой пастью провала

Оскаленным зубом иль голым ребром;

Где - в скудной оправе, во впадине темной,

Средь камней простых и нахмуренных гор

Сверкает наш яхонт прозрачный, огромный -

Одно из великих родимых озер;

Где лирой Державин бряцал златострунной,

Где воет Кивача «алмазна гора»,

Где вызваны громы работы чугунной,

Как молотом божьим - десницей Петра;

Где след он свой врезал под дубом и сосной,

Когда он Россию плотил и ковал -

Державный наш плотник, кузнец венценосный,

Что в деле творенья творцу помогал, -

Там, други, по милости к нам провиденья,

Нам было блаженное детство дано

И пало нам в душу зерно просвещенья

И правды сердечной святое зерно.

С тех пор не однажды весна распахнулась

И снова зима пролегла на Руси!

Не раз вокруг Солнца Земля повернулась

И сколько вращалась кругом на оси!

И сколько мы с ней и на ней перемчались

В сугубом движенье, по жизни - вперед!

Иные уж с пылкими днями расстались,

И к осени дело! И жатва идет.

Представим же колос от нивы янтарной,

Который дороже весенних цветов, -

Признательность, други, души благодарной -

Один из прекрасных, чистейших плодов.

Пред нами единый из сеявших семя;

На миг пред своими питомцами он;

Созрелые дети! Захватим же время

Воздать ему вкупе усердный поклон!

И вместе с глубоким приветом рассудка

Ему наш сердечный привет принести

В златую минуту сего промежутка

Меж радостным «здравствуй» и тихим «прости»

И родине нашей поклон и почтенье,

Где ныне, по стройному ходу годов,

За нами другое встает поколенье

И свежая зреет семья земляков, -

Да здравствует севера угол суровый,

Пока в нем онежские волны шумят,

Потомками вторится имя Петрово

И бардом воспетый ревет водопад!

 

13 февраля 1841

 

К точкам

 

Знакомки старые? О вы, в немые строчки,

Средь огненных стихов, разбрызганные точки!

Скажите: бросив здесь неконченый куплет,

Сам, мимо всех чинов, насыпал в вас поэт,

Иль вы явились тут и в должности и в чине -

По независящей от автора причине?

Поставленны ль в замен игривых, острых слов,

Могущих уколоть каких-нибудь глупцов,

Которые живут на нашем попеченьи,

Имея иногда особое значенье?

Иль заменили вы нескромный оборот

Речей, способных жечь и соблазнять народ,

Вводить в лукавый грех жену или вдовицу

И заставлять краснеть стыдливую девицу?

Иль правда смелая идеи роковой,

Чтоб не тревожить мир больной, полуживой,

За вами спряталась? Так, в отвращенье грому

И шуму от езды по тряской мостовой,

Кидают пред жильем недужного солому.

 

1860

 

К черноокой

 

Нет, красавица, напрасно

Твой язык лепечет мне,

Что родилась ты в ненастной,

В нашей хладной стороне!

Нет, не верю: издалека

Бурный ветер тебя увлек:

Ты - жемчужина Востока,

Поля жаркого цветок!

Черный глаз и черный волос -

Все не наших русских дев,

И томительный твой голос

Сыплет речь не на распев.

Нет в лице твоем тумана,

И извив живого стана -

Азиатская змея.

Ты глядишь, очей не жмуря,

И в очах кипит смола,

И тропическая буря

Дышит пламенем с чела.

Фосфор в бешенном блистанье -

Взоры быстрые твои,

И сладчайшее дыханье

Веет мускусом любви.

 

1838

 

К.

 

Schlage nicht das ganze zerrissene

Buch  der  Vergangenheit auf: bist du

noch nicht traurig genug?

 

Jean Paul Richter {*}

 

{*  Не раскрывай всю разорванную книгу прошлого: или тебе не достаточно

печали? Жан Поль Рихтер (нем.). - Ред.}

 

Беседу с Вами я, то в письмах, то изустно,

Веду - и очень рад... а между тем - мне грустно.

Хотел бы с Вами я припомнить старину,

Протекшей юности святое увлеченье,

Минуту чудную одну,

Одно прекрасное мгновенье,

Одну из тех минут столь ценных, дорогих,

Что, право, стоит жизнь перенести для них.

Да! - Вспомнить было бы отрадно,

Отрадно - слишком, может быть,

Но трудно было бы потом опять забыть.

И вспоминать зачем - не стало ль бы досадно?

Не стало ль бы потом еще грустней, грустней?..

К тому же чья-то речь в больной душе моей

Звучит таинственно, как эхо средь развалин:

«Ты хочешь заглянуть в потерянный свой рай -

Стой! Книги прошлого не тронь, не раскрывай!

Уж не довольно ль ты и без того печален?»

 

1872

 

К. К. Витгефту

 

Прощай, друг Карл! Еще на здешнем поле

Увидимся ль? Едва ли... Разве _там_?

Покорствуя верховной божьей воле,

Воспримем то, что свыше дастся нам!

С ребячества мы сблизились друг с другом,

И _север, юг_ не разделили нас, -

Напротив, мы сомкнули север с югом -

И с Питером Одесса обнялась!

 

9 марта 1872

 

Казаку - поэту

 

Дни умчались... много сгибло!

Тяжелее с каждым днем;

Горе буйную зашибло

И тоска на ретивом.

 

Извели певца невзгоды,

Извели и песен дар;

Эх, когда бы прежни годы,

Да разгул, да юный жар, -

 

Оживлен приязнью братской,

Может быть, умел бы я

Песнью с удалью казацкой

Поприветствовать тебя.

 

Много знал я звуков дивных,

Бойких, звонких, разливных,

Молодецки - заунывных,

Богатырски - удалых.

 

Я из них сковал бы слово

Пуще грому и огня -

Про наездника лихова,

Да про бурного коня,

 

Да про Днепр, что сыплет воды

Вал за валом вперевал,

Да про светлый сад природы,

Где недавно ты гулял,

 

Где кругом зернистым хлебом

Раззолочены поля,

Где пирует с ясным небом

Обрученная земля,

 

Где сильнее солнце греет,

Где Маруся иногда

В час условный пышно рдеет

Краской неги и стыда.

 

Этот край, твой край родимый,

На тебе венец двойной:

Ты - и сын его любимый

И певец его родной.

 

И теперь, когда судьбою

Суждено мне петь тайком,

Мне ль бурлить перед тобою,

Пред залетным казаком?

 

1839

 

Казалось

 

Когда с тобою встречался я,

Вуаль с твоей шляпки срывал,

К ланитам твоим наклонялся

И очи твои целовал, -

 

Казалось: я с небом встречался

Покров его туч разрывал,

И с алой зарею сближался

И солнца лучи целовал.

 

1859

 

Как хороша

 

Перед нею умиленьем

Свято теплилась душа,

И, проникнут упоеньем,

Я шептал с благоговеньем:

«Боже мой! Как хороша!»

 

Но чрез миг, пред милым ликом

Страстным пламенем дыша,

Задрожав в восторге диком,

Пал я ниц с безумным криком:

«Черт возьми! Как хороша!»

 

1848

 

Калиф и раб

 

Ум свой в думы погрузив,

За столом сидел калиф.

Пред владыкой величавым

Раб трепещущий его

Блюдо с пышущим пилавом

Опрокинул на него.

 

Грозен, страшен, как судьба,

Посмотрел он на раба;

Тот, готов расстаться с светом,

Прошептал полуживой:

«Рай обещан Магометом

Тем, кто гнев смиряет свой».

 

«Не сержусь», - сказал калиф,

Укрощая свой порыв.

Ободряясь, отирает

Раб холодный пот с чела.

«Рай - и тем, - он продолжает, -

Кто не памятует зла».

 

«Забываю». - Веселей

Стал калиф, а раб смелей:

«Надо в светлый рай для входа

И за зло платить добром».

- «Раб! Дарю тебя свободой

И осыплю серебром».

 

От восторга раб едва

Мог опомниться сперва,

Пораженный этим чудом, -

А калиф смотрел, признав

Самым вкусным сердцу блюдом

Опрокинутый пилав.

 

1842

 

Киев

 

В ризе святости и славы,

Опоясан стариной,

Старец - Киев предо мной

Возблистал золотоглавый.

Здравствуй, старец величавый!

Здравствуй, труженик святой!

Здравствуй, Днепр - поитель дивной

Незабвенной старины!

Чу! На звон твоей струны

Сердце слышит плеск отзывной,

Удалой, многоразливной

Святославоской волны.

Здесь Владимир кругом тесным

Сыновей своих сомкнул

И хоругви развернул,

И наитьем полн небесным,

Здесь, под знамением крестным,

В Днепр народ свой окунул.

 

Днепр - Перуна гроб кровавый,

Путь наш к грекам! Не в тебе ль

Русской славы колыбель?

Семя царственной державы,

Пелена народной славы,

Наша крёстная купель?

 

Ты спешишь в порыве смелом

Краю северному в честь,

О делах его дать весть

Полдня сладостным пределам,

И молву о царстве белом

К морю чёрному принесть.

И красуясь шириною

Ладии носящих вод,

Ты свершаешь влажный ход

Говорливою волною,

Под стремглавной крутизною

Гордых киевских высот.

 

Цвесть, холмы счастливые, небо вам дозволило,

Славу вам навеяло;

Добрая природа вас возвела и всходила,

Взнежила, взлелеяла;

Насадила тополи, дышит милой негою,

Шепчет сладкой тайною,

Веет ароматами над златобрегою

Светлою Украиною.

Брег заветный! Взыскан ты милостью небесною,

Дланию всесильною:

Каждый шаг означен здесь силою чудесною,

Жизнью безмогильною.

Руси дети мощные! Ополчимся ж, верные,

На соблазны битвою

И сойдём в безмолвии в глубины пещерные

С тёплою молитвою!

 

1845

 

Когда бы

 

Когда бы прихотью свободной

Вооружила ты свой взор,

И, в свет являясь дамой модной,

Любила слушать пошлый вздор,

И я, по наущенью беса,

С тобою б дерзостно болтал,

И, как бессовестный повеса,

Над всем священным хохотал,

И, сплетни света разработав,

Пускал в стократный оборот

Запас нескромных анекдотов

Иль соблазнительных острот, -

Меня бы общество щадило,

И кое-кто в наш вольный век

Еще б сказал: «Как это мило!

Какой приятный человек!»

 

А ныне свет своим сужденьем

Меня язвит, как погляжу,

За то, что я с благоговеньем

К тебе сердечным подхожу, -

За то, что, позволяя видеть

Своим глазам твои черты,

Боюсь и мыслию обидеть

В тебе святыню красоты,

-

За то, что с старческим сознаньем,

Не смея юность оскорбить,

Я, полный чистым обожаньем,

За грех бы счел тебя любить.

Увы! Наш мир мечтам не верит,

И, чужд их облачных вершин,

Все мысли он и чувства мерит

На свой предательский аршин.

Средь общей свалки грязной прозы

Смешны и неуместны в нем

Души божественные слезы

И сердца трепетного грезы

С их поэтическим огнем.

 

1857

 

Когда вдали от суеты всемирной...

 

Когда вдали от суеты всемирной

Прекрасная грустит, уединясь, -

Слеза трепещет на лазури глаз,

Как перл на незабудочке сапфирной.

 

Веселием и роскошию пирной

Её улыбка блещет в сладкий час, -

Так два листочка розовых, струясь,

Расходятся под ласкою зефирной.

 

Порой и дождь и светят небеса;

И на лице прелестной сердцегубки

Встречаются улыбка и слеза.

 

Как тягостны приличию уступки!

Лобзаньем осушил бы ей глаза,

Лобзаньем запечатал эти губки!

 

1836

 

Когда настанет страшный миг...

 

Когда настанет страшный миг,

Когда нарушу я молчанье,

И дерзкий двинется язык

Тебе излить любви признанье,

И задержав потоки слёз

В груди, изнывшей без привета,

Я буду требовать ответа

На мой торжественный вопрос, -

Прошу тебя: без замедленья

Мои надежды разрушай,

И грудь мою без сожаленья

Прямым ударом отверженья

С возможной силой поражай!

Пусть на главу падёт мне громом

Твой приговор! Несчастья весть

Я в сердце, с бурями знакомом

Найду способность перенесть;

Страданье жизнь мою искупит;

Над прахом сердце голова,

Быть может, снова гордо вступит

В свои суровые права.

Но если... если друг желанный,

Ты мне готовишь в тайный дар

Из роз венок благоуханный,

А не губительный удар,

Тогда - молю твоей пощады! -

Не вдруг, не разом ты пролей

Лучи божественной награды

В глубокий мрак души моей, -

Да, взросший в сумраке ненастья,

Себя к далёкой мысли счастья

Я постепенно приучу:

С судьбой враждебной вечно споря,

Я умереть не мог от горя,

А от блаженства не хочу!

 

1838

 

Кокетка

 

С какой сноровкою искусной

Она, вздыхая тяжело,

Как бы в задумчивости грустной,

Склонила томное чело

И, прислонясь к руке уныло

Головкой хитрою своей,

Прозрачны персты пропустила

Сквозь волны дремлющий кудрей,

Храня средь бального сиянья

Вид соблазнительный страданья!

Но вихрем вдруг увлечена,

Стреляя молниями взгляда,

С немым отчаяньем она

Летит в Харибду галопада,

Змеёю гнётся в полкольца,

Блестит, скользит, мелькает, вьётся

И звонко, бешено смеётся,

Глотая взорами сердца;

И вьются в ловком беспорядке

И шепчут шорохом надежд

Глубокомысленные складки

Её взволнованных одежд.

 

За что ж прелестницу злословью

Ты предаешь, о злобный свет?

Добыт трудом и куплен кровью

Венок нелёгких ей побед.

В сей жизни горестной и скудной

Она свершает подвиг трудный:

Здесь бледность ей нужна была

И вот - она себя терзала,

Лишала пищи, сна не знала

И оцет с жадностью пила.

Там - в силу нового условья

Цвет яркой жизни и здоровья

Ей был потребен - между тем

Она поблекла уж совсем:

Тогда, с заботой бескорыстной

За труд хватаясь живописной,

Она все розы прошлых лет

На бледный образ свой бросала

И на самом себе писала

Возобновлённый свой портрет, -

И херувима новой вербы

Потом являлась вдруг свежей,

С уменьем дивным скрыв ущербы

Убогой пластики своей.

Ей нет наград в святыне чувства.

Ей предназначено в удел -

Жить не для счастья - для искусства

И для художественных дел;

Влюблённых душ восторг и муку

Прилежно разлагать в науку,

Как книгу - зеркало читать,

В нём терпеливо изучать

Природы каждую ошибку,

К устам примеривать улыбку,

И ясно видеть над собой

Грабёж годов, времён разбой.

 

Что ж? - Погружённый в созерцанье

Своих безжизненных сует,

Ты понял ли, холодный свет,

Кокетки тяжкое признанье,

И оценил ли ты его,

когда - страдалица - порою

Играла мёрзлою корою

Пустого сердца твоего

И этот лёд насквозь пронзала,

Его добила, как гроза,

И эти дребезги бросала

Тебе ж в нечистые глаза?

И ты ль дашь место укоризне,

Что колдовством коварных сил

Она хоть тень, хоть призрак жизни

Старалась вырвать из могил.

Хоть чем-нибудь, соблазном, ложью,

Поддельной в этих персях дрожью,

Притворным пламенем в крови,

Притравой жгучей сладострастья,

Личиной муки, маской счастья,

Карикатурою любви?

 

1847

 

Комета

 

Взгляни на небеса: там стройность вековая.

Как упоительна созвездий тишина!

Как жизнь текущих сфер гармонии полна, -

И как расчетиста их пляска круговая!

 

Но посмотри! меж них неправильно гуляя,

Комета вольная - системам на верна;

Ударами грозит и буйствует она,

Блистательным хвостом полнеба застилая.

 

Зря гостью светлую в знакомых небесах,

Мудрец любуется игрой в ее лучах;

Но робко путь ее и близость расчисляет.

 

Так пылкая мечта - наперсница богов -

Среди медлительных, обкованных умов,

Сверкая, носится и тешит и пугает.

 

1836

 

Коперник

 

По Земле разнодорожной

Проходя из века в век,

Под собою - непреложный,

Неподвижный грунт подножный

Видел всюду человек.

Люди - всеми их глазами -

В небе видеть лишь могли

С дном, усыпанным звездами,

Чашу, ставшую краями

Над тарелкою Земли,

С чувством спорить не умея,

Долго, в грезах сонных дум,

Был узлами Птоломея

Связан, спутан смертных ум.

Мир, что был одним в творенье,

Был другим в воображенье:

Там - эфирный океан

Был отверст, созданья план

Был там зодчего достоин -

Беспределен, прост и строен;

Здесь - был смутен, сбивчив он,

Там - премудр, а здесь - мудрен.

Там - Земля, кружась, ходила,

Словно мяч, в кругу планет,

Вкруг громадного горнила,

Изливающего свет;

Здесь - пространств при узких мерах -

Жалось всё в кристальных сферах,

Звезды сплошь с их сводом шли

И вдвойне вращалось Солнце,

Чтоб метать лучи в оконце

Неповертливой Земли.

 

Рим с высот своей гордыни

Клял науку - и кругом,

Что казалось в веке том

Оскорблением святыни,

Что могло средь злых потех

Возбуждать лишь общий смех

И являться бредом въяве

И чего, средь звездных дел,

Утверждать, при полной славе,

Тихо Браге не посмел, -

Неба страж ночной, придверник,

Смело «Да! - сказал Коперник. -

Высшей мудрости черты -

В планах, полных простоты!

Бог - премудр. В твореньях явен

Коренной закон родства:

С братом - волей божества -

Всяк из братии равноправен.

Дети Солнца одного,

Сестры - зримые планеты -

Им сияют, им согреты, -

Средоточен лик его!

На него все взор возводят,

Доля с долей тут сходна,

Вкруг него они все ходят,

А Земля - из них одна, -

Ergo - ходит и она!»

 

И, едва лишь зоркий разум

В очи истине взглянул,

Верной мысли луч сверкнул,

Словно молния, - и разом

Свод - долой! Весь звездный клир

Прянул россыпью в эфир,

И - не в области творенья,

Но в хаосе разуменья -

Воссоздался божий мир.

В бесконечных, безначальных,

Необъятных небесах -

Тех тяжелых сфер кристальных

Вдруг не стало - пали в прах!

И средь строя мирового,

Плоский вид свой округля,

Вкруг светила золотого

В безднах двинулась Земля!

 

«У!» - кричат невежд мильоны,

Те - свернули кулаки,

Эти - кажут языки,

Там ревут враги-тевтоны,

Там - грозит проклятьем Рим,

Там - на сцене гистрионы

Свищут, - гений - невредим.

Где друзья ему «Заставим

Их умолкнуть!» - говорят,

Он в ответ: «К чему? Оставим,!

Пусть! - Не ведят, что творят!»

 

1870

 

Коса

 

Я видел: бережно, за рамой, под стеклом,

Хранились древности остатки дорогие -

Венцы блестящие, запястья золотые

И вазы чудные уставлены кругом,

И всё, что отдали курганы и гробницы -

Амфоры пирные и скорбные слезницы,

И всё была свежа их редкая краса;

Но средь венцов и чаш, в роскошном их собранье,

Влекла к себе моё несытое вниманье

От женской головы отъятая коса,

Достойная любви, восторгов и стенаний,

Густая, чёрная, сплетённая в три грани,

Из страшной тьмы могил исшедшая на свет

И неизмятая под тысячами лет,

Меж тем как столько кос и с царственной красою

Иссеклось времени нещадною косою.

Нетленный блеск венцов меня не изумлял;

Не диво было мне, что эти диадимы

Прошли ряды веков, все в целости хранимы.

В них рдело золото - прельстительный металл!

Он время соблазнит, и вечность он подкупит,

И та ему удел нетления уступит.

Но эта прядь волос... Ужели и она

Всевластной прелестью над временем сильна?

И вечность жадная на этот дар прекрасной

Глядела издали с улыбкой сладострастной?

Где ж светлые глаза той дивной головы,

С которой волосы остались нам?.. Увы!

Глаза... они весь мир, быть может, обольщали,

Диктаторов, царей и консулов смущали,

Огни кровавых войн вздувая и туша,

Глаза, где было всё: свет, жизнь, любовь, душа,

Где лик небес сверкал, бессмертье пировало, -

О, дайте мне узреть хоть их волшебный след!

И тихо высказал осклабленный скелет

На жёлтом черепе два страшные провала.

 

1843

 

Красавица, как райское виденье...

 

Красавица, как райское виденье,

Являлось мне в сияньи голубом;

По сердцу разливалось упоенье,

И целый мир казался мне венком.

 

Небесного зефира дуновенье

Я узнавал в дыхании святом,

И весь я был - молитвенное пенье

И исчезал в парении немом.

 

Прекрасная, я вдохновен тобою;

Но не моей губительной рукою

Развяжется заветный пояс твой.

 

Мне сладостны томления и слёзы.

Другим отдай обманчивые розы:

мне дан цветок нетленный, вековой.

 

1836

 

Кудри

 

Кудри девы - чародейки,

Кудри - блеск и аромат,

Кудри - кольца, струйки, змейки,

Кудри - шелковый каскад!

Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно,

Пышно, искристо, жемчужно!

Вам не надобен алмаз:

Ваш извив неуловимый

Блещет краше без прикрас,

Без перловой диадемы,

Только роза - цвет любви,

Роза - нежности эмблема -

Красит роскошью эдема

Ваши мягкие струи.

Помню прелесть пирной ночи:

Живо помню я, как вы,

Задремав, чрез ясны очи

Ниспадали с головы:

В ароматной сфере бала,

При пылающих свечах,

Пышно тень от вас дрожала

На груди и на плечах;

Ручка нежная бросала

Вас небрежно за ушко,

Грудь у юношей пылала

И металась высоко.

Мы, смущенные, смотрели -

Сердце взорами неслось,

Ум тускнел, уста немели,

А в очах сверкал вопрос.

(Кто ж владелец будет полный

Этой россыпи златой?

Кто - то будет эти волны

Черпать жадною рукой?

Кто из нас, друзья - страдальцы,

Будет амбру их впивать,

Навивать их шелк на пальцы,

Поцелуем припекать,

Мять и спутывать любовью

И во тьме по изголовью

Беззаветно рассыпать? )

 

Кудри, кудри золотые,

Кудри пышные, густые -

Юной прелести венец!

Вами юноши пленялись,

И мольбы их выражались

Стуком пламенных сердец,

Но снедаемые взглядом

И доступны лишь ему,

Вы ручным бесценным кладом

Не далися никому:

Появились, порезвились -

И, как в море вод хрусталь,

Ваши волны укатились

В неизведанную даль!

 

1838

 

Л. Е. Ф.

 

Есть два альбома. Пред толпою

Всегда один из них открыт,

И всяк обычною тропою

Туда ползет, идет, летит.

Толпа несет туда девице -

Альбома светлого царице -

Желаний нежные цветы

И лести розовой водицей

Кропит альбомные листы.

Там есть мечты, стихи, напевы

И всякий вздор... Но есть другой

Альбом у девы молодой:

Альбом тот - сердце юной девы.

Сперва он весь, как небо чист;

Вы в нем ни строчки не найдете;

Не тронут ни единый лист

В его багряном переплете.

Он - тайна вечная для нас;

Толпа сей книжки не коснется:

Для одного лишь в некий час

Она украдкой развернется, -

И счастлив тот, кто вензель свой,

Угодный ангелу - девице,

Нарежет огненной чертой

На первой розовой странице!

 

1847

 

Лебедь

 

Ветер влагу чуть колышет

В шопотливых камышах.

Статный лебедь тихо дышит

На лазуревых струях:

Грудь, как парус, пышно вздута,

Величава и чиста;

Шея, загнутая круто,

Гордо к небу поднята;

И проникнут упоеньем

Он в державной красоте

Над своим изображеньем,

Опрокинутый в воде.

 

Что так гордо, лебедь белый,

Ты гуляешь по струям?

Иль свершил ты подвиг смелый?

Иль принёс ты пользу нам?

- Нет, я праздно, - говорит он, -

Нежусь в водном хрустале.

Но недаром я упитан

Духом гордым на земле.

Жизнь мою переплывая,

Я в водах отмыт от зла,

И не давит грязь земная

Мне свободного крыла.

Отряхнусь - и сух я стану;

Встрепенусь - и серебрист;

Запылюсь - я в волны пряну,

Окунусь - и снова чист.

 

На брегу пустынно - диком

Человека я встречал

Иль нестройным, гневным криком,

Иль таился и молчал,

И как голос мой чудесен,

Не узнает он вовек:

Лебединых сладких песен

Недостоин человек.

Но с наитьем смертной муки,

Я, прильнув к моим водам,

Сокровенной песни звуки

Прямо небу передам!

Он, чей трон звездами вышит,

Он, кого вся твердь поёт,

Он - один её услышит,

Он - один её поймёт!

 

Завещаю в память свету

Я не злато, не сребро,

Но из крылий дам поэту

Чудотворное перо;

И певучий мой наследник

Да почтит меня хвалой,

И да будет он посредник

Между небом и землёй!

Воспылает он - могучий

Бич порока, друг добра -

И над миром, как из тучи,

Брызнут молнии созвучий

С вдохновенного пера!

 

С груди мёртвенно - остылой,

Где витал летучий дух,

В изголовье деве милой

Я оставлю мягкий пух,

И ему лишь, в ночь немую,

Из - под внутренней грозы,

Дева вверит роковую

Тайну пламенной слезы,

Кос распущенных змеями

Изголовье перевьёт

И прильнёт к нему устами,

Грудью жаркою прильнёт,

И согрет её дыханьем,

Этот пух начнёт дышать

И упругим колыханьем

Бурным персям отвечать.

Я исчезну, - и средь влаги,

Где скользил я, полн отваги,

Не увидит мир следа;

А на месте, где плескаться

Так любил я иногда,

Будет тихо отражаться

Неба мирная звезда.

 

1845

 

Леля

 

На стол облокотясь и, чтоб прогнать тоску,

Журнала нового по свежему листку

Глазами томными рассеянно блуждая,

Вся в трауре, вдова сидела молодая -

И замечталась вдруг, а маленькая дочь

От милой вдовушки не отходила прочь,

То шелк своих кудрей ей на руку бросала,

То с нежной лаской ей колени целовала,

То, скорчась, у ее укладывалась ног

И согревала их дыханьем. Вдруг - звонок

В передней, - девочка в испуге задрожала,

Вскочила, побледнев, и мигом побежала

Узнать скорее: кто? - как бы самой судьбой

Входящий прислан был. «Что, Леля, что с тобой?»

Но Леля унеслась и ничего не слышит,

И вскоре смутная вернулась, еле дышит:

«Ах! Почтальон! Письмо!» - «Ну, что ж такое? Дрянь!

Чего ж пугаться тут? Как глупо! В угол стань!»

И девочка в углу стоит и наблюдает,

Как маменька письмо внимательно читает;

Сперва она его чуть в руки лишь взяла -

На розовых устах улыбка расцвела,

А там, чем далее в особенность и в частность

Приятных этих строк она вникает, - ясность

Заметно, видимо с начала до конца,

Торжественно растет в чертах ее лица, -

А Леля между тем за этим проясненьем

Следила пристально с недетским разуменьем,

И мысль ей на чело как облако легла

И тонкой складочкой между бровей прошла,

И в глазках у нее пары туманной мысли

В две крупные слезы скруглились и нависли.

Бог знает, что тогда вообразилось ей!

Вдруг - голос матери: «Поди сюда скорей.

Что ж, Леля, слышишь ли? Ну вот! Что это значит,

Опять нахмурилась! Вот дурочка-то! Плачет!

Ну, поцелуй меня! О чем твоя печаль?

Чем ты огорчена? Чем?» - «Мне папашу жаль».

- «Бог взял его к себе. Он даст тебе другого,

Быть может, папеньку, красавца, молодого,

Военного; а тот, что умер, был уж стар.

Ты помнишь - приезжал к нам тот усач, гусар?

А? Помнишь - привозил еще тебе конфеты?

Вот - пишет он ко мне: он хочет, чтоб одеты

Мы были в новые, цветные платья; дом

Нам купит каменный, и жить мы будем в нем,

И принимать гостей, и танцевать. Ты рада?»

Но девочка в слезах прохныкала: «Не надо»,

- «Ну, не капризничай! Покойного отца

Нельзя уж воротить. Он дожил до конца.

Он долго болен был, - за ним уж как прилежно

Ухаживала я, о нем заботясь нежно!

Притом мы в бедности томились сколько лет!

Его любила я, ты это знаешь...» - «Нет!

Ты не любила». - «Вздор! Неправда! Вот обяжешь

Меня ты, если так при посторонних скажешь,

Девчонка дерзкая! Ты не должна и сметь

Судить о том, чего не можешь разуметь.

Отец твой жизнию со мною был доволен

Всегда». - «А вот, мама, он был уж очень болен -

До смерти за два дня, я помню, ночь была, -

Он стонет, охает, я слышу, ты спала;

На цыпочках к дверям подкралась и оттуда

Из-за дверей кричу: «Тебе, папаша, худо?»

А он ответил мне: «Нет, ничего, я слаб,

Не спится, холодно мне, Леля, я озяб.

А ты зачем не спишь? Усни! Господь с тобою!

Запри плотнее дверь! А то я беспокою

Своими стонами вас всех. Вот - замолчу,

Всё скоро кончится. Утихну. Не хочу

Надоедать другим». - Мне инда страшно стало,

И сердце у меня так билось, так стучало!..

Мне было крепко жаль папаши. Вся дрожу

И говорю: «Вот я мамашу разбужу,

Она сейчас тебя согреет, приголубит».

А он сказал: «Оставь. - И так вздохнувши - ух! -

Прибавил, чуть дыша и уж почти не вслух,

Да я подслушала: - Она... меня... не любит».

Вот видишь! Разве то была неправда? Вряд!

Ведь перед смертью все уж правду говорят».

 

1872

 

Лестный отказ

 

Пока я разумом страстей не ограничил,

Несчастную любовь изведал я не раз;

Но кто ж, красавицы, из вас.

Меня, отвергнув, возвеличил?

Она - единая! - Я душу ей открыл:

Любовь мечтателя для ней была не новость;

Но как её отказ поэту сладок был!

какую, лестную суровость

Мне милый лик изобразил!

«Сносней один удар, чем долгое томленье, -

Она сказала мне, - оставь меня, уйди!

Я не хочу напрасно длить волненье

В твоей пылающей груди.

Я не хочу, чтоб в чаяньи тревожном

Под тяжестию мной наложенных оков

В толпе ненужных мне рабов

Стоял ты пленником ничтожным.

Другие - пусть! - довольно, коль порой.

Когда мне не на чем остановить вниманье,

Я им, как нищими подаянье,

Улыбку, взгляд кидаю мой -

Из милости, из состраданья.

Тебе ль равняться с их судьбой?

Рождённому для дум им жизни не безплодной,

Тебе ли принимать богатою душой

Убогие дары от женщины холодной?

Я не хочу обманом искушать

Поэта жар и стих покорной

И полунежностью притворной

Тебе коварно вдохновлять,

Внушать страдальцу песнопенья

И звукам, вырванным из сердца глубины,

Рассеянно внимать с улыбкой одобренья

И спрашивать: кому они посвящены?

Заветных для мня ты струн не потревожишь -

Нет! Для меня - к чему таить? -

Необходим ты быть не можешь,

А лишний - ты не должен быть! «

И я внимал словам ласкательно суровым;

Ловила их душа пленённая моя;

Я им внимал - и с каждым словом

Я крепнул думою и мужественнел я;

И после видел я прозревшими очами,

Как головы других покорности в залог,

У ног красавицы простёртыми кудрями

Сметали пыль с прелестных ног.

Пустой надеждою питался каждый данник,

А я стоял вдали - отвергнутый избранник.

 

1847

 

Липы - липки

 

Липы - липки! вы мне милы;

Вас я не забуду;

Вас, родные, до могилы

Петь и славить буду.

 

Часто вам я, липы - липки,

В дни стихов и прозы

Посвящал мои улыбки,

Посвящал и слёзы.

 

От жены бежал, злодейки,

И от лютой тёщи,

Я чрез тайные лазейки

В липовые рощи;

 

И прильнув душой печальной

К новой чародейке,

С ней гулял по самой дальной

Липовой аллейке.

 

И потом, предав забвенью

Горькие ошибки,

Я один сидел под тенью

Одинокой липки.

 

Шумным роем обсыпали

Пчёлы липку эту;

Сладкий мёд они сбирали

С липового цвету.

 

После люди мне сказали:

Что ты всё пьёшь воду?

Ты от горя и печали

Лучше выпей мёду!

 

Стал цедиться мёд душистый

Струйкой золотистой,

А друзья - то подстрекали:

Пей! Ведь липец чистый!

 

Липец? - Как не пить в собраньи,

Липам в честь и славу,

Добрым людям для компаньи

И себе в забаву!

 

Вот и пил я что есть мочи,

Славя липку - липу,

А потом и дни и ночи

Спал я без просыпу.

 

Проспал жар я, выспал холод,

Жизнь пропала даром,

Всё прошло; уснул я - молод,

А проснулся старым.

 

Еле ходишь, сухопарый,

Ломит поясницу;

Кашель душит, а и старый -

Любишь молодицу.

 

Вот однажды ей в признаньях

Говорю сквозь слёзы:

«Может, милая, в страданьях

Помогли б мне розы.

 

Может, это лишь простуда,

И с помёрзлой кровью

Мне согреться бы не худо

Например - любовью». -

 

«Нет, на розы не надейся!

Слушайся совету, -

Говорит она: - напейся

Липового цвету!

 

Не любовью согревайся,

С сердцем обветшалым,

А плотнее накрывайся

Тёплым одеялом! «

 

Стал я пить настой целебный,

Пил его я жадно,

Принял я совет врачебный,

Только всё не ладно.

 

Скоро, всю потратив силу,

Век я кончу зыбкой:

Вы ж, друзья, мою могилу

Осените липкой!

 

1859

 

Локомотив

 

Иду я с сынишком вдоль чистого поля

Пробитой тропинкой. Кругом - всё цветы,

И рвет их, и бабочек ловит мой Коля.

Вот мельница, речка, овраг и кусты.

Постой-ка, там дальше начнется болото...

Вдруг слышим - вдали и стучит и гремит

Всё пуще, - и видим - громадное что-то

По светлой черте горизонта летит.

 

Непонятное явленье

Посреди златого дня!

Что такое? В изумленье

Коля смотрит на меня:

«Что такое это значит?

Богатырь ли Еруслан

Страшный едет, грозный скачет

Или рыцарь-великан?»

 

«О да, это - рыцарь, - ему я ответил, -

Герой, только новых, не старых веков,

И если б кого на пути своем встретил -

Он спуску не даст и сразиться готов»,

 

«Ух как вьются дыма тучи!

Как у всех богатырей -

Знать, то конь его могучий

Пышет дымом из ноздрей!

Мимо лесу вон глухого

Мчится! Только для меня

Тут ни всадника лихого

Не заметно, ни коня».

 

«О да, он дымится, а не было б свету

Дневного, ты б видел, как брызжет огонь.

Где конь тут, где всадник - различия нету, -

Тут слито всё вместе - и всадник и конь».

 

«Что ж он - в латах? В вихре дыма

Каждый скок, чай, в три версты?

Ух, летит! Мелькают мимо

И деревья, и кусты.

Через этот край пустынной

Что он с силою такой

Полосою длинной, длинной

Так и тащит за собой?»

 

«Он в латах, он весь - из металлов нетленных -

Из меди, железа. Чу! Свищет и ржет.

А сзади хвост длинный... ну, это - он пленных

Вослед за собой вереницу влечет».

 

«Что ж - он злых лишь только давит,

Если встретит на пути?

Мне войны он не объявит

И спокойно даст пройти,

Если мальчик я хороший?

Как дрожат под ним поля!

Чай, тяжел! Под этой ношей

Как не ломится земля!»

 

«Нет, наш богатырь давит всех без разбору -

И добрых, и злых, и с такими ж, как сам,

Он в стычках сходился. Тяжел он - без спору,

Зато по железным идет полосам.

Дорога нужна, чтоб его выносила,

Железная, друг мой. Ему под удар

Не суйся! В нем дикая, страшная сила

Гнездится, - она называется - «пар"».

 

1865

 

Любительнице спокойствия

 

Ты говоришь - спокойствие дороже

Тебе всего, всей прелести мирской, -

И рад бы я быть вечно настороже,

Чтоб охранять твой женственный покой,

Чтобы неслись тревоги жизни мимо,

А ты на них смотрела бы шутя,

Меж сладких грез, легко, невозмутимо,

Как милое, беспечное дитя.

Когда толпа рушителей покоя

Со всех сторон несносная шумит,

Я, над твоим успокоеньем стоя,

Мигал бы им: тс! Не шумите: спит.

Но иногда чтоб цену лишь умножить

Спокойствия в глазах твоих, - тебя

Порой я сам желал бы потревожить,

Хотя б навлек гнев твой на себя.

Скажу: «Проснись! Мне хочется лазури:

Дай мне на миг взглянуть тебе в глаза!

Как ты спала? Не виделось ли бури

Тебе в мечтах? Не снилась ли гроза?

И не было неловко, душно, знойно

Тебе во сне? « - И молвлю, миг спустя:

«Ну, бог с тобой, мой ангел, спи спокойно!

Усни опять, прелестное дитя! «

 

1859

 

Любить

 

Ты шутила, хохотала,

Но порой, при взгляде ясном,

Тайной мысли тень мелькала

На лице твоем прекрасном.

 

И питались в ней тревога,

Ожиданье и забота...

И гостей тут было много,

Только не было кого-то.

 

Он явился, взор приветный

На него ты обратила,

И с улыбкой чуть заметной

Тихо очи опустила,

 

И, в задумчивости сладкой,

Из очей тех луч денницы

Пробивался всё украдкой

Сквозь поникшие ресницы;

 

А чтоб скрыть от злой разглядки

Алых щек огонь нескромный -

Ручка в палевой перчатке

Оправляла локон темный.

 

И, оправившись немножко,

Ты недвижна оставалась...

Лишь коралловая брошка

Всё сильней приподымалась.

 

1859

 

Люблю тебя

 

Люблю тебя - произнести не смея, -

Люблю тебя! - я взорами сказал;

Но страстный взор вдруг опустился, млея,

Когда твой взор суровый повстречал

Люблю тебя! - я вымолвил, робея,

Но твой ответ язык мой оковал;

Язык мой смолк, и взор огня не мечет.

А сердце все - люблю тебя! - лепечет.

 

И звонкое сердечное биенье

Ты слышишь; так, оно к тебе дошло,

Но уж твое сердитое веленье

Остановить его не возмогло. .

Люблю тебя! И в месть за отверженье,

Когда и грудь любовию отдышит,

Когда-нибудь безжалостной назло,

Мое перо - люблю тебя! - напишет.

 

1836

 

Любовь музыканта

 

Царь я, - все звуки - мне слуги покорные,

Войско державы моей.

Будь мне царицей! Глаза твои черные

Царских алмазов светлей.

Полный мечтами и думами гордыми,

В бурном порыве любви

Я всколыхну громовыми аккордами

Жаркие перси твои.

Весь я проникнут восторгом и муками, --

Созданный весь из огня,

Я упою тебя чудными звуками, -

В них ты прочувствуй меня!

В страстном огне, перерывы дыхания

Выразит струн моих звон,

Шепот «люблю», и печатью лобзания

Знойно подавленный стон.

Я облекусь в торжество триумфальное, -

И, как волну к берегам,

Разом всё царство мое музыкальное

Брошу к твоим я ногам.

 

1854

 

Люцерн

 

Дыша безмятежно и мерно,

Храня светло - зеркальный вид,

Под сению башен Люцерна

Зеленое озеро спит.

Блестят его струек узоры,

Светла его мелкая рябь,

И нежит и радует взоры

Его изумрудная хлябь,

И складки как тонко рядами

Бегут по утоку воды,

Как будто бы ангел перстами

Ведет этих складок ряды;

И крытые дымкой тумана

При озере этом стоят

Два крепких земных великана;

То - Риги - гора и Пилат.

Меж ними, в пучину эфира,

В его лучезарную высь

Громады альпийского мира

Могучей семьей вознеслись.

Та - острой подобная крыше,

Та - словно с аркадами мост.

Идут они выше и выше,

Как будто на спор вперерост,

И гнутых и ломаных линий

Волшебный, картинный надрез

Подходит в дали темно-синей

Под купол бездонных небес.

Чем дальше - тем больше означен

Их очерк; их дымчатый вид

 

Чем дальше, тем больше прозрачен

И с небом загадочно слит.

Иные, средь гордого взбега

Сияя денницы в лучах,

Покровы из вечного снега

Несут на широких плечах;

И снег так легко разметался,

Так бережно лег на хребты,

Как будто измять их боялся

Святых изваяний черты.

А те - облаками пушатся

И дымно парят в вышине,

Как будто кадильно курятся

В безмолвной молитве оне.

И с ними молюсь я умильно

И с ними тону в небесах,

И крупные слезы обильно

В моих накипают глазах.

Для чувства ищу выражений

И слов... Но одетый в лучи

Природы невидимый гений

Мне шепчет: не порти! молчи!

 

1859

 

Мадонна

 

Бог ниспослал мне виденье: я вижу мадонну,

Чудный ребенок с любовью прижат к ее лону,

То не Спаситель грядущий, не сын Вифлеема -

Нет! Этот нежный ребенок - былинка Эдема,

Розы шипок, возбужденный дыханьем апреля,

Девочка - ангельский лик с полотна Рафаэля!

Тот же рисунок головки, такие же краски,

Мягкие, светлые волосы, темные глазки,

К ней обращенные, к ней, что сияет в ребенке;

Жадно обвитые вкруг ее шеи ручонки

Этого ангела вдруг опустились; зеницы

Сонною дымкой подернулись - тень от ресницы,

Зыблясь, как ткань паутины на алом листочке,

Дымчатой сеткой слегка стушевалась на щечке...

Тише! - уснула малютка сном сладким, безбурным, -

Взором родимой накрыта, как небом лазурным,

Взором царицы, достойной небесной короны,

Девственной, чистой жены, светлоликой мадонны.

 

1872

 

Маленькой Женни

 

Вместо куклы в модном платье,

Женни, вот тебе занятье:

Я принес мои стишки!

Ждать ли мне за это ласки?

Рада ль ты? Горят ли глазки?

Шевелятся ли ушки?

Лепечи пока, малютка,

Рифмы легкие шутя!

Скоро будешь институтка,

Скоро вырастешь, дитя!

Расцветешь, как цвет махровый.

И к тебе - не знаю кто -

Уж поэт напишет новый,

И напишет уж не то!

Ты успеешь в той поэме

Тайну милую постичь;

Вспомни, Женни, в это время

Я уж буду старый хрыч

Иль косой саженью глубже

Буду тлеть в земле сырой.

Не забудь же - приголубь же

Хоть надгробный камень мой.

Пусть над ним головку склонит

Женни резвая слегка

И приветная рука

Ветку зелени уронит

На могилу старика!

 

1842

 

Малое слово о Великом

 

На Руси, немножко дикой,

И не то чтоб очень встарь,

Был на царстве Царь Великой:

Ух, какой громадный царь!

 

Так же духом он являлся,

Как и телом, - исполин,

Чудо - царь! - Петром он звался,

Алексеев был он сын.

 

Мнится, бог изрек, державу

Дав гиганту: «Петр еси -

И на камени сем славу

Я созижду на Руси».

 

Много дел, зело успешных,

Тем царем совершено.

Им заложено в «потешных»

Войска дивного зерно.

 

Взял топор - и первый ботик

Он устроил, сколотил,

И родил тот ботик - флотик,

Этот флотик - флот родил.

 

Он за истину прямую

Дерзость дерзкому прощал,

А за ложь, неправду злую

Живота весьма лишал, -

 

А иному напоминки

Кой о чем, начистоту,

Делал с помощью дубинки

Дома, в дружеском быту.

 

Пред законом исполина

Все стояли на ряду;

Сын преступен - он и сына

Предал смертному суду.

 

А под совести порукой

Правдой тычь не в бровь, а в глаз,

И, как Яков Долгорукой,

Смело рви царев указ!

 

Царь вспылит, но вмиг почует

Силу истины живой, -

И тебя он расцелует

За порыв правдивый твой.

 

И близ жаркой царской груди

Были люди хороши,

Люди правды, чести люди,

Люди сердца и души:

 

Друг - Лефорт, чей гроб заветный

Спрыснут царской был слезой,

Шереметев - муж советный,

Князь Голицын - боевой, -

 

Князь Голицын - друг победам,

Личный недруг Репнину,

Пред царем за дело с шведом

Тяжко впавшему в вину.

 

Левенгаупта без пощады

Бьет Голицын, весь - война.

«Князь! Проси себе награды!»

- «Царь, помилуй Репнина!»

 

Царь с Данилычем вел дружбу,

А по службе - всё в строку,

Спуску нет, - сам начал службу

Барабанщиком в полку.

 

Под протекциею женской

Не проскочишь в верхний сан!

Царь и сам Преображенской

Стал недаром капитан.

 

Нет! - Он бился под Азовом,

Рыскал в поле с казаком

И с тяжелым и суровым

Бытом воина знаком.

 

Поли воинственной стихии,

Он велел о той поре

Только думать о России

И не думать о Петре.

 

И лишь только отвоюет -

Свежим лавром осенен,

Чинно князю рапортует

Ромодановскому он.

 

И, вступая постепенно

В чин за чином, говорил:

«Князь-де милостив отменно,

Право, я не заслужил».

 

В это время Русь родная,

Средь неведения тьмы,

Чернокнижье проклиная,

Книг боялась, как чумы,

 

Не давалась просвещенью,

Проживала как пришлось

И с славянской доброй ленью

Всё спускала на авось, -

 

И смотрела из пеленок,

Отметаема людьми,

Как подкинутый ребенок

У Европы за дверьми.

 

«Как бы к ней толкнуться в двери

И сказать ей не шутя,

Что и мы, дескать, не звери, -

Русь - законное дитя!

 

Как бы в мудрость иноземнее

Нам проникнуть? - думал он. -

Дай поучимся у немцев!

Только первый шаг мудрен».

 

Сердце бойко застучало -

Встал он, время не губя:

«На Руси всему начало -

Царь, - начну же я с себя!»

 

И с ремесленной науки

Начал он, и, в деле скор,

Крепко в царственные руки

Взял он плотничий топор.

 

С бодрым духом в бодром тела

Славно плотничает царь;

Там успел в столярном деле,

Там - глядишь - уж и токарь.

 

К мужику придет: «Бог помочь!»

Тот трудится, лоб в поту.

«Что ты делаешь, Пахомыч?»

- «Лапти, батюшка, плету,

 

Только дело плоховато, -

Ковыряю как могу,

Через пятое в десято».

- «Дай-ка, я те помогу!»

 

Сел. Продернет, стянет дырку, -

Знает, где и как продеть,

И плетет в частоковырку,

Так, что любо поглядеть.

 

В поле к праздному владельцу

Выйдет он, найдет досуг,

И исправит земледельцу.

Борону его и плуг.

 

А на труд свой с недоверьем

Сам всё смотрит. «Нет, пора

Перестать быть подмастерьем!

Время выйти в мастера».

 

И, покинув царедворский

Штат, и чин, и скипетр свой,

Он поехал в край заморский.

«Человек-де я простой -

 

Петр Михайлов, плотник, слесарь,

Подмастерье», - говорит.

А на царстве там князь-кесарь

Ромодановский сидит,

 

Федор Юрьич. - Он ведь спросит

От Петра и то и се, -

И рапортом он доносит

Князю-кесарю про всё.

 

«Вот, - он пишет, - дело наше

Подвигается, тружусь,

И о здравье Вашем, Ваше

Я Величество, молюсь».

 

И припишет вдруг: «Однако

Всё я знаю, не дури!

Не грызи людей, собака!

Худо будет, князь, смотри!»

 

Навострившись у голландцев,

Заглянув и в Альбион,

У цесарцев, итальянцев

Поучился также он.

 

Стал он мастер корабельный,

И на всё горазд притом:

Он и врач довольно дельный,

И хирург, и анатом,

 

Физик, химик понемногу,

И механик неплохой, -

И в обратную дорогу

Снарядился он домой.

 

Для уроков же изустных,

Что он Руси дать желал,

Он учителей искусных

Ей из-за моря прислал.

 

Полно втуне волочиться!

Дворянин! Сади сынка

Букве, цифири учиться,

Землемерию слегка!

 

Только все успехи плохи

И ученье ни к чему.

Русский смотрит: скоморохи

В немцах видятся ему, -

 

И учителям не хочет

Верить, что ни говори,

Немец, думает, морочит:

Все фигляры! штукари!

 

Всё в них странно, не по-русски.

Некрещеный всё народ!

Нос табачный, платья узки,

Да и ходят без бород.

 

Как им верить? Кто порука?

И - не к ночи говоря -

Козни беса - их наука!

Изурочили царя.

 

И державный наш работник

Посмотрел, похмурил взор,

Снова вспомнил, что он плотник,

Да и взялся за топор.

 

Надо меру взять иную!

Русь пригнул он... быть беде!

И хватил ее, родную,

Топором по бороде:

 

Отскочила! - Брякнул, звякнул

Тот удар... легко ль снести?

Русский крякнул, русский всплакнул:

Эх, бородушка, прости!

 

Кое-где и закричали:

«Как? Да видано ль вовек?»

Тсс... молчать! - И замолчали -

Что тут делать? - Царь отсек.

 

И давай рубить он с корня:

Роскошь прочь! Кафтан с плеча!

Прочь хоромы, пышность, дворня!

Прочь и бархат и парча!

 

Раззолоченные тряпки,

Блестки - прочь! Всё в печь вались!

Скидывай собольи шапки!

Просто - немцем нарядись!

 

Царь велел. Слова коротки.

Простоты ж пример в глазах;

Сам, подкинув он подметки,

Ходит в старых сапогах.

 

Из заветных, тайных горниц,

Из неведомых светлиц

Вывесть велено затворниц -

И девиц, и молодиц.

 

В ассамблею! - Душегрейки

С плеч долой! Таков приказ.

Страх подумать: белы шейки,

Белы плечи напоказ!

 

Да чего? - Полгруди видно,

Так и в танец выходи!

Идут, жмурятся... так стыдно!

Ручки к глазкам - не гляди!

 

А приказу всё послушно.

Женки слезы трут платком,

Царь же потчует радушно

Муженьков их табаком.

 

Табакерки! Трубки! - В глотку

Хоть не лезет, а тяни!

Порошку возьми щепотку -

В нос пихни, нюхни, чихни!

 

Тянут, нюхают. Ну, зелье!

Просто одурь от него.

Эко знатное веселье! -

А привыкнешь - ничего -

 

Сам попросишь. - В пляс голландский,

Хоть не хочется, иди!

Эй ты там, сынок дворянский!

Выходи-ка, выходи!

 

«Lieber Augustin» {*} - по звуку

{* «Милый Августин» (нем.). - Ред.}

На немецкий лад кружи!

Откружил - ступай в науку!

А научишься - служи!

 

Мало дома школьных храмин -

За границу поезжай!

А воротишься - экзамен

Царь задаст, не оплошай!

 

Сам допросит, выложь знанья -

Цифирь, линии, круги!

А не сдержишь испытанья -

И жениться не моги!

 

Не позволит! - Оглянулся:

Он уж там - и снова весь

Мысль и дело, - покачнулся,

Задремал ты - он уж здесь.

 

Там нашел он ключ целебный,

Там - серебряный рудник,

Там устроил дом учебный,

Там богатств открыл родник,

 

Там взрывает камней груду,

Там дворян зовет на смотр, -

А меж тем наука всюду,

И в науке всюду Петр -

 

Рыщет взглядом, сводит брови...

Там - под Нарвой храбрый швед

Учит нас ценою крови

Трудной алгебре побед.

 

Научились. Под Полтавой

Вот он грозен и могуч!

Голос - гром, глаза - кровавый

Выблеск молнии из туч.

 

Враг разбит. Победа наша!

И сподвижник близ него -

Князь Данилыч Алексаша,

Славный Меншиков его.

 

От добра пришлось и к худу:

Смелый царь вступил на Прут,

И - беда случись: отвсюду

Злые турки так и прут.

 

Окружили. Дело круто.

Торжествует сопостат, -

И Великий пишет с Прута

В свой встревоженный Сенат:

 

«Не робеть! - Дела плохие.

Жизнь Петру недорога.

Что тут Петр? Важна Россия.

Петр ей так, как вы, слуга.

 

Только б чести не нарушить!

Против чести что коль сам

Скажет Петр - Петра не слушать!

То не царь уж скажет вам.

 

Плен грозит. За выкуп много

Коль потребуют враги -

Не давать! Держаться строго!

Деньгу крепко береги!»

 

Но спасает властелина

И супруга своего

Черна бровь - Екатерина,

Катя чудная его.

 

Хитрый путь она находит,

Клонит к миру визиря

И из злой беды выводит

Изумленного царя.

 

Гнев ли царский на раската,

Царь Данилычем взбешен, -

Казнь ему! Данилыч к Кате,

Та к царю - и князь прощен.

 

Раз, заметив захолустье,

Лес, болотный уголок,

Глушь кругом, - при невском устье

Заложил он городок.

 

Шаток грунт, да сбоку море,

Расхлестнем к Европе путь!

Эта дверь не на затворе.

Дело сладим как-нибудь.

 

Нынче сказана граница,

Завтра - срублены леса,

Чрез десяток лет - столица,

Через сотню - чудеса!

 

Смерть смежила царски очи,

Но бессмертные дела,

Но следы гигантской мочи

Русь в наследье приняла.

 

И в тот век лишь взор попятишь -

Всё оттоль глядит добром,

И доселе что ни схватишь -

Откликается Петром, -

 

И петровскую стихию

Носим в русской мы крови

Так, что матушку Россию

Хоть «Петровией» зови!

 

А по имени любовно

Да по батюшке назвать,

Так и выйдет: «Русь Петровна», -

Так извольте величать!

 

Всюду дум его рассадник, -

И прекрасен над рекой

Этот славный «Медный всадник»

С указующей рукой.

 

Так державно, так престольно

Он глядит на бег Невы,

Что подходишь - и невольно

Рвется шапка с головы.

 

Под стопами исполина

Золотые письмена

Зри: «Петру - Екатерина» -

И пойми: Ему - Она!

 

И, на лик его взирая,

С сладким трепетом в груди,

Кончи: «Первому - Вторая» -

И без шапки проходи!

 

1855

 

Маша

 

Кто там в поле ходит, звездочкой мелькая?

Лишь одна на свете девушка такая!

Машу крепко любит целое селенье,

Маша - сердцу радость, Маша - загляденье.

Да и как на Машу не смотреть с любовью?

Огненные глазки с соболиной бровью,

Длинный, длинный в косу заплетенный волос;

Спеть ли надо песню? - Чудо что за голос!

В лес пойдет голубка брать грибов иль ягод -

Лес угрюмый станет веселее на год,

Ветерок шалит с ней, всё ей в складки дует,

Рвет платочек с шеи, в плечико целует,

И лесные пташки ближе к ней садятся,

Для других - пугливы, Маши не боятся;

Тучка в божьем небе плакать соберется,

А на Машу взглянет, да и улыбнется.

Вот идет уж с поля Маша, да с обновой:

Мил-хорош веночек нежный, васильковый

На ее головке; хороша обновка,

Хороша и Маша - чудная головка!

Как венок умела свить она искусно!

Только, видно, милой отчего-то грустно, -

Так ходить уныло Маша не привыкла, -

Глазки прослезились, голова поникла.

 

Молодец удалый, чье кольцо на ручке -

У красы-девицы, с месяц уж в отлучке,

Ждет Василья Маша, ждет здесь дорогая,

А уж там явилась у него другая;

Под вечер однажды, тая в неге вешней,

В садике зеленом сидя под черешней

И целуя Насте выпуклые плечи,

Говорил изменник клятвенные речи,

И ее он к сердцу прижимал украдкой,

Нежно называя лапушкой, касаткой, -

И никто бы тайны этой не нарушил,

Только речь Василья ветерок подслушал,

Те слова и вздохи на лету хватая

И чрез сад зеленый к лесу пролетая.

Ветерок, ту тайну взяв себе на крылья,

Заиграл, запрыгал и, собрав усилья,

Превратился в вихорь, засвистал, помчался,

В темный лес ударил - темный закачался.

Зашумел, нагнулся, словно в тяжкой думе, -

Весточка измены разносилась в шуме.

На одной из веток птичка отдыхала

В том лесу дремучем, - птичка всё узнала;

С ветки потрясенной, опасаясь бури,

Птичка полетела быстро по лазури

И взвилась тревожно неба к выси дивной

С грустным щебетаньем, с трелью заунывной.

Слышалось: «Вот люди! вот их постоянство!»

Ну да кто там слышал? - Воздух да пространство!

Нет, не утаится ветреное дело, -

В небе в это время облако летело -

Облако узнало... Ну да тайна ляжет

Всё же тут в могилу, облако не скажет,

Облако ведь немо; тут конец угрозы.

Да, тут нету речи, да найдутся слезы, -

Грудь земли иссохшей слезы те увлажат

И о темном деле внятно ей расскажут.

Облако надулось гневом благородным,

Стало черной тучей и дождем холодным

Землю напоило, - и уж тайна бродит

В черноземе поля, и потом выходит

Из земли наружу свежими цветками,

И, во ржи синея, смотрит васильками, -

И веночек Маши нежный, васильковый

Голову сдавил ей думою свинцовой;

Маша убралась лишь этими цветами -

Залилась бедняжка горькими слезами.

 

1857

 

Между скал

 

Белело море млечной пеной.

Татарский конь по берегу мчал

Меня к обрывам страшных скал

Меж Симеисом и Лименой,

И вот - они передо мной

Ужасной высятся преградой;

На камне камень вековой;

Стена задвинута стеной;

Громада стиснута громадой;

Скала задавлена скалой.

Нагромоздившиеся глыбы

Висят, спираясь над челом,

И дико брошены кругом

Куски, обломки и отшибы;

А время, став на их углы,

Их медленно грызет и режет:

Здесь слышен визг его пилы,

Его зубов здесь слышен скрежет.

Здесь бог, когда живую власть

Свою твореньем он прославил,

Хаоса дремлющего часть

На память смертному оставил.

Зияют челюсти громад;

Их ребра высунулись дико,

А там - под ними - вечный ад,

Где мрак - единственный владыко;

И в этой тьме рад - рад ездок,

Коль чрез прорыв междуутесный

Кой - где мелькает светоносный

Хоть скудный неба лоскуток.

А между тем растут преграды,

Все жмутся к морю скал громады,

И поперек путь узкий мой

Вдруг перехвачен: нет дороги!

Свернись, мой конь, ползи змеей,

Стели раскидистые ноги,

Иль в камень их вонзай! - Идет;

Подковы даром не иступит;

Опасный встретив переход,

Он станет - оком поведет -

Подумает - и переступит, -

И по осколкам роковым,

В скалах, чрез их нависший купол,

Копытом чутким он своим

Дорогу верную нащупал.

 

Уже я скалы миновал;

С конем разумным мы летели;

Ревел Евксин, валы белели,

И гром над бездной рокотал.

 

Средь ярких прелестей созданья

Взгрустнулось сердцу моему:

Оно там жаждет сочетанья;

Там тяжко, больно одному.

Но, путник, ежели порою

В сей край обрывов и стремнин

Закинут будешь ты судьбою, -

Здесь - прочь от людей! Здесь будь один!

Беги сопутствующих круга,

Оставь избранницу любви,

Оставь наперсника и друга,

От сердца сердце оторви!

С священным трепетом ты внидешь

В сей новый мир, в сей дивный свет:

Громады, бездны ты увидишь,

Но нет земли и неба нет;

Благоговенье трисвятое

В тебя прольется с высоты,

И коль тогда здесь будут двое,

То будут только - бог и ты.

 

1841

 

Мелочи жизни

 

Есть муки непрерывные: не видно,

Не слышно их, о них не говорят.

Скрывать их трудно, открывать их стыдно,

Их люди терпят, жмутся и молчат.

 

Зарыты в мрак душевного ненастья,

Они не входят в песнь твою, певец.

Их благородным именем несчастья

Назвать нельзя, - несчастие - венец,

 

Венец святой, надетый под грозою,

По приговору божьего суда.

Несчастье - терн, обрызнутый слезою

Иль кровию, но грязью - никогда.

 

Оно идет как буря - в тучах грозных,

С величьем, - тут его и тени нет.

Тут - пошлость зол и бед мелкозанозных,

Вседневных зол и ежечасных бед.

 

Житейский сор! - Едва лишь пережиты, -

Одни ушли, те сыплют пылью вновь, -

А на душе осадок ядовитый

От них растет и проникает в кровь;

 

Они язвят, подобно насекомым,

И с ними тщетна всякая борьба, -

Лишь вихрем бурным, молнией и громом

Разносит их могучая судьба.

 

1855

 

Мечтание

 

Мечта роковая о деве мучительной

Кипит и в полночной тиши;

Мне льётся сиянье звезды вдохновительной,

Ты блещешь мне, солнце души.

К тебе, моей жизни светило прекрасное,

Я страждущим сердцем лечу,

И как мне не тяжко мечтание страстное,

Расстаться я с ним не хочу.

 

Чу! Слышу: сон входит ко мне невидимкою

И веет воскрыльем одежд;

Уже он коснулся волшебною дымкою

Моих тяготеющих вежд.

«Склонись, - он мне шепчет, - покой усладительной

На ложе прими от меня.

Для дум, для забот, для мечты сокрушительной

Довольно мятежного дня».

 

Нет, пусть целый свет с его чадами сонными

Вкушает сей полночи пир!

Отдельно живёт под своими законами

Влюблённых таинственный мир.

Своё и них сердце: оно не скрывается,

Как жалкое сердце других;

Всегда его свет в их очах разливается,

А жар его в сердце у них.

 

Оставь меня, сон. Ты коварен: желанного

Не дашь ты мне видения мне!

И образа милой, красою венчанного,

Не встречу в томительном сне!

Уйди от меня: ты на дашь упоения,

Не дашь мне божественных слёз,

И, может быть, злые несёшь сновидения

Иль тучи бессмысленных грёз.

 

Но если... В виденьях предстанет мне дивная...

О, сон поспеши превозмочь!

Пусть будет вся жизнь моя - ночь непрерывная,

Одна беспробудная ночь!

Будь долог, ты сон мой! Любви и беспечности

Блаженством мне грудь спеленай,

И с призраком милым в объятия вечности

Украдкой меня передай!

 

1843

 

Мне были дороги мгновенья...

 

Мне были дороги мгновенья,

Когда, вдали людей, в таинственной тиши,

Ты доверял мне впечатленья

Своей взволнованной души.

Плененный девы красотою,

Ты так восторженно мне говорил о ней!

Ты, очарованный, со мною

Делился жизнию твоих кипучих дней.

Отживший сердцем, охладелый,

Я понимал любви твоей язык;

Мне в глубину души осиротелой

Он чем - то родственным проник.

И, мира гражданин опальный,

Тебе я с жадностью внимал,

Я забывал свой хлад печальный

И твой восторг благословлял!

Благое небо мне судило

Увидеть вместе наконец

Тебя и дней твоих светило,

Тебя и деву - твой венец!

Ты весь блистал перед собраньем,

В каком - то очерке святом,

Не всеми видимым сияньем,

Не всем понятным торжеством.

 

Твой вид тогда почиющую силу

В моей груди пустынной пробуждал

И всю прошедшего могилу

С его блаженством раскрывал.

Я мыслил: не придут минувшие волненья;

Кумир мой пал, разрушен храм;

Я не молюсь мне чуждым божествам,

Но в сердце есть еще следы благоговенья;

И я мой тяжкий рок в душе благословил,

Что он меня ценить святыню научил,

И втайне канули благоговенья слезы,

Что я еще ношу, по милости творца,

Хотя поблекнувшие розы

В священных терниях венца!

Не требуй от меня оценки хладнокровной

Достоинства владычицы твоей!

Где чувство говорит и сердца суд верховный,

Там жалок глас ума взыскательных судей.

Не спрашивай, заметен ли во взоре

Ее души твоей души ответ,

Иль нежный взор ее и сладость в разговоре

Лишь навык светскости и общий всем привет?

Мне ль разгадать? - Но верь: не тщетно предан

Ты чувству бурному; с прекрасною мечтой

Тебе от неба заповедан

Удел высокий и святой.

Награду сладкую сулит нам жар взаимный,

Но сердца песнь - любовь; не подданный судьбе,

Когда ж за сладостные гимны

Певец награды ждет себе?

Она перед тобой, как небо вдохновенья!

Молись и не скрывай божественной слезы,

Слезы восторга, умиленья;

Но помни: в небе есть алмазы освещенья

И семена крушительной грозы:

Жди светлых дней торжественной красы,

Но не страшись и молний отверженья!

Прекрасен вид, когда мечтателя слезой

Роскошно отражен луч солнца в полдень ясной,

Но и под бурею прекрасно

Его чело, обвитое грозой!

 

1838

 

Могила

 

Рассыпано много холмов полевых

  Из длани природы обильной;

Холмы те люблю я; но более их

  Мне холм полюбился могильный.

 

В тоске не утешусь я светлым цветком,

  Не им обновлю мою радость:

 

Взгляну на могилу - огнистым клубком

По сердцу прокатится сладость.

 

Любви ли сомнение в грудь залегло,

На сладостный холм посмотрю я -

И чище мне кажется девы чело,

И ярче огонь поцелуя.

 

Устану ли в тягостной с роком борьбе,

Изранен, избит исполином,

Лишь взгляну в могилу - и в очи судьбе

Взираю с могуществом львиным.

 

Я в мире боец; да, я биться хочу.

Смотрите: я бросил уж лиру;

Я меч захватил и открыто лечу

Навстречу нечистому миру.

 

И бог да поможет мне зло поразить,

И в битве глубоко, глубоко,

Могучей рукою сталь правды вонзить

В шипучее сердце порока!

 

Не бойтесь, друзья, не падет ваш певец!

Пусть грозно врагов ополченье!

Как лев я дерусь; как разумный боец,

Упрочил себе отступленье.

 

Могила за мною, как гений, стоит

И в сердце вливает отвагу;

Когда же боренье меня истомит,

Туда - и под насыпью лягу.

 

И пламенный дух из темницы своей

Торжественным крыльев размахом

К отцу возлетит, а ползучих гостей

Земля угостит моим прахом.

 

Но с миром не кончен кровавый расчет!

Нет, - в бурные силы природы

Вражда моя в новой красе перейдет,

И в воздух, и в пламя, и в воды.

 

На хладных людей я вулканом дохну,

Кипящею лавой нахлыну;

Средь водной равнины волною плесну -

Злодея ладью опрокину!

 

Порою злым вихрем прорвусь на простор,

И вихрей - собратий накличу,

И прахом засыплю я хищника взор,

Коварно следящий добычу!

 

Чрез горы преград путь свободный найду;

Сквозь камень стены беспредельной

К сатрапу в чертоги заразой войду

И язвою лягу смертельной!

 

1836

 

Могила в мансарде

 

Я вижу рощу. Божий храм

В древесной чаще скрыт глубоко.

Из моря зелени высоко

Крест яркий выдвинут; к стенам

Кусты прижались; рдеют розы;

Под алтарем кипят, журча,

Неиссякающие слезы

Животворящего ключа.

Вблизи - могильный холм; два сумрачные древа

Над ним сплели таинственный покров:

Под тем холмом почила дева -

Твоя, о юноша, любовь.

Твоей здесь милой прах. В цветах ее могила.

Быть может, стебли сих цветов

Идут из сердца, где любовь

Святые корни сохранила.

В живые чаши этих роз,

Как в ароматные слезницы,

И на закате дня, и с выходом денницы,

Заря хоронит тайну слез.

В возглавьи стройный тополь вырос

И в небо врезался стрелой,

Как мысль. А там, где звучный клирос

Великой храмины земной,

Залив в одежде светоносной

Гремит волною подутесной;

Кадят душистые цветы,

И пред часовнею с лампадой у иконы

Деревья гибкие творят свои поклоны,

И их сгущенные листы

Молитву шопотом читают. - Здесь, мечтатель,

Почившей вдовый обожатель,

Дай волю полную слезам!

Припав на холм сей скорбной грудью,

Доверься этому безлюдью

И этим кротким небесам:

Никто в глуши сей не увидит

Твоих заплаканных очей;

Никто насмешкой не обидит

Заветной горести твоей;

Никто холодным утешеньем

Или бездушным сожаленьем

Твоей тоски не оскорбит,

И ересь мнимого участья

На месте сем не осквернит

Святыню гордого несчастья.

Здесь слез не прячь: тут нет людей.

Один перед лицом природы

Дай чувству весь разгул свободы!

Упейся горестью своей!

Несчастлив ты, - но знай: судьбою

Иной безжалостней убит,

И на печаль твою порою

С невольной завистью глядит.

Твою невесту, в цвете века

Схватив, от мира увлекли

Объятья матери - земли,

Но не объятья человека.

Ее ты с миром уступил

Священной области могил,

Земле ты предал персть земную:

Стократ несчастлив, кто живую

Подругу сердца схоронил,

Когда, навек от взоров скрыта,

Она не в грудь земли зарыта,

А на земле к кому-нибудь

Случайно кинута на грудь.

 

1841

 

Могила любви

 

В груди у юноши есть гибельный вулкан.

Он пышет. Мир любви под пламенем построен.

Чредой прошли года; Везувий успокоен,

И в пепле погребён любовный Геркулан;

Под грудой лавы спят мечты, тоска и ревность;

Кипевший жизнью мир теперь - немая древность.

И память, наконец, как хладный рудокоп,

Врываясь в глубину, средь тех развалин бродит,

Могилу шевелит, откапывает гроб

И мумию любви нетленную находит:

У мёртвой на челе оттенки грёз лежат;

Есть прелести ещё в чертах оцепенелых;

В очах угаснувших блестят

Остатки слёз окаменелых.

Из двух венков, ей брошенных в удел,

Один давно исчез, другой всё свеж, как новый:

Венок из роз давно истлел,

и лишь один венок терновый

На вечных язвах уцелел.

Вотще и ласки дев и пламенные песни

Почившей говорят: восстань! изыдь! воскресни!

Её не оживят ни силы женских чар,

Ни взор прельстительный, ни уст румяных лепет,

И электрический удар

В ней возбудит не огнь и жар,

А только судорожный трепет.

Кругом есть надписи; но тщетно жадный ум

Покрывшую их пыль сметает и тревожит,

Напрасно их грызёт и гложет

Железный зуб голодных дум,

Когда и сердце их прочесть уже не может;

И факел уронив, и весь проникнут мглой,

Кривляясь в бешенстве пред спящею богиней,

В бессильи жалком разум злой

Кощунствует над древнею святыней.

 

1843

 

Моей звездочке

 

Путеводною звездою

Над пучиной бытия

И ты сияешь предо мною,

Дева светлая моя.

О, святи мне, друг небесный!

Сердца звездочка, блести!

И ко мне, в мой мир безвестный,

Тихим ангелом слети!

 

Перед чернию земною

Для чего твой блеск открыт?

Я поставлю пред тобою

Вдохновенья твердый щит,

Да язвительные люди

Не дохнут чумой страстей

на кристалл прозрачной груди,

На эмаль твоих очей.

 

Нет, все блещешь ты беспечно;

Ты не клонишься ко мне.

О, сияй, сияй же вечно

В недоступной вышине!

Будь небесною звездою,

Непорочностью сребрись,

И катяся предо мною,

В чуждый мир не закатись!

 

Нет! звезда, в морозе света

Ярким пламенем мечты

 

1836

 

Мой выбор

 

Я - гордый враг блистательной заразы

Тщеславия, которым полон мир, -

Люблю не вас, огнистые алмазы,

Люблю тебя, голубенький сапфир!

 

Не розою, не лилиею томной

Любуюсь я в быту своем простом:

Мой ландыш мне и беленький и скромный

В уюте под ракитовым кустом.

 

Прелестницы и жрицы буйной моды!

Вы, легкие, - неси вас прочь зефир!

Люблю тебя, дочь кроткая природы,

Тебя, мой друг, мой ландыш, мой сапфир!

 

1836

 

Молитва

 

Творец! Ниспошли мне беды и лишенья,

Пусть будет мне горе и спутник и друг!

Но в сердце оставь мне недуг вдохновенья,

Глубокий, прекрасный, священный недуг!

 

Я чувствую, боже: мне тяжко здоровье;

С ним жизни моей мне невидима цель.

Да будет же в мире мне грусть - изголовье,

Страдание - пища, терпенье - постель!

 

Земная надежда, как призрак исчезни!

Пусть мрачно иду я тропой бытия!

Но в сладких припадках небесной болезни

Да снидет мне в душу отрада моя!

 

Когда же, отозван небес произволом,

Меня он покинет - желанный недуг,

И дар мой исчезнет, и стройным глаголом

Не будет увенчан мой тщетный досуг, -

 

Дозволь мне, о небо, упадшему духом,

Лишенному силы, струнами владеть, -

На звуки склоняясь внимательным слухом,

Волшебные песни душой разуметь!

 

С земли воздымаясь до горнего мира,

Пророческий голос отрадой мне будь!

До сердца коснется знакомая лира -

Увлажатся очи и двигнется грудь!

 

1838

 

Молитва природы

 

Я вижу целый день мучение природы:

Ладьями тяжкими придавленные воды

Браздятся; сочных трав над бархатным ковром

Свирепствует коса; клонясь под топором,

Трещит столетний дуб в лесу непроходимом,

И ясный свет небес коптится нашим дымом.

Мы ветру не даем свободно пролететь:

Вот мельницы - изволь нам их вертеть!

Дуй в наши паруса! - природа помолиться

Не успевает днем предвечному творцу:

Томится человек и ей велит томиться

С утра до вечера... Но день идет к концу;

Вот вечер, - вот и ночь, - и небо с видом ласки

Раскрыла ясных звезд серебряные глазки,

А вот и лунный шар: лампада зажжена,

В молельню тихую земля превращена;

Замолкла жизнь людей. Да вот, - ее молитва!

 

1859

 

Монастыркам

 

Вот он, муз приют любимый,

Храм наук, обитель дев,

Оком царственным хранимый

Вертоград страны родимой,

Счастья пламенный посев,

Юных прелестей рассадник,

Блага чистого родник,

Неземных даров тайник,

Гроздий полный виноградник,

Небом дышащий цветник!

 

Это - мир, где жизнью вешней

Веет, дышит круглый год;

Это - мир, но мир не здешний,

В нем гроза цветов не рвет,

Вихрь не зыблет сей теплицы,

Терн не входит в сей венец, -

Чисты белые страницы

Этих бархатных сердец.

Здесь тлетворное страданье

Не тревожит райских снов,

Здесь одно лишь - обожанье,

Тайнам неба подражанье.

. . . . . . . . . . . . .

 

Срок придет, и под крылами

Разлучительных минут

Пред несметными очами

Многоцветными лучами

Девы белые блеснут;

Группой радужно летучей

Промелькнут, волшебный клир

Морем трепетных созвучий

Обольет прощальный пир;

И из райского чертога

Разлетится племя роз,

Оставляя у порога

В благодарность перлы слез.

 

Так, до дня миросозданья,

В слитный сплавлено венец,

Рдело божие сиянье,

Но едва изрек творец,

И творения убранство,

Звезды, перлы естества,

Вспыхнув, брызнули в пространство

С диадемы божества;

И, простясь одна с другою

И облекшись в благодать,

Стали розно над землею

Миру темному сиять;

И во мгле земного быта

Есть для каждого одна, -

Тайна жизни в ней сокрыта

И судьба заключена.

 

Так, но грозный миг разлуки, -

Чуя славу впереди,

Сжаты огненные звуки

В поэтической груди;

Зреют, спеют молодые,

Долго на сердце лежат -

Срок наступит, и родные

Крупным хором задрожат,

Хлынут звонкою слезою,

И, рассыпаны певцом,

Эти звуки под грозою

В мир уходят за венцом!

 

Срок настал: из врат науки,

Из священной глубины

Излетайте, божьи звуки,

Звезды русской стороны!

Свет проникнут ожиданьем, -

Взвейтесь, дивные, в эфир

И негаснущим сияньем

Очаруйте бедный мир!

 

1842

 

Море

 

В вечернем утишьи покоятся воды,

Подёрнуты лёгкой паров пеленой;

Лазурное море - зерцало природы -

Безрамной картиной лежит предо мной.

О море! - ты дремлешь, ты сладко уснуло

И сны навеваешь на душу мою;

Свинцовая дума в тебе потонула,

Мечта лобызает поверхность твою.

Отрадна, мила мне твоя бесконечность;

В тебе мне открыта красавица - вечность;

Брега твои гордым раскатом ушли

И скрылась от взора в дали безответной:

У вечности также есть берег заветный,

Далёкий, незримый для сына земли;

На дне твоём много сокровищ хранится,

Но нам недоступно, безвестно оно;

И в вечности также, быть может, таится

Под тёмной пучиной богатое дно,

Но, не дано силы уму - исполину:

Мысль кинется в бездну - она не робка,

Да груз её лёгок и нить коротка!

 

Солнце в облаке играет,

Запад пурпуром облит,

Море солнца ожидает,

Море золотом горит;

И из облачного края

Солнце, будто покидая

Пелены и колыбель,

К морю сладостно склонилось

И младенцем погрузилось

В необъятную купель;

И с волшебной полутьмою

Ниспадая свысока,

В море пышной бахромою

Окунулись облака.

 

Безлунна ночь. Кругом она

Небрежно звезды разметала,

Иные в тучах затеряла,

И неги тишь ее полна.

И небеса и море дремлют,

И ночь, одеянную мглой,

Как деву смуглую объемлют

И обнялись между собой.

Прекрасны братские объятья!

Эфир и море! - Вы ль не братья?

Не явны ль очерки родства

В вас, две таинственные бездны?

На море искры - проблеск звездный

На небе тучи - острова;

И, кажется, в ночном уборе

Волшебно опрокинут мир:

Там - горнее с землями море,

Здесь, долу - звезды и эфир.

 

Чу! там вздохи переводит

неги полный ветерок;

Солнце из моря выходит

На раскрашенный восток,

Будто бросило купальню

И, любовию горя,

Входит в пурпурную спальню

Где раскинулась заря,

И срывая тени ночи,

Через радужный туман

Миру в дремлющие очи

Бьет лучей его фонтан.

Солнце с морем дружбу водит,

Солнце на ночь к морю сходит, -

Вышло, по небу летит,

С неба на море глядит,

И за дружбу неба брату

От избытка своего

Дорогую сыплет плату,

Брызжет золотом в него;

Море злата не глотает,

Отшибает блеск луча,

Море гордо презирает

Дар ничтожный богача;

Светел лик хрустально - зыбкой,

Море тихо - и блестит,

Но под ясною улыбкой

Думу темную таит:

 

«Напрасно, о солнце, блестящею пылью

С высот осыпаешь мой вольный простор!

Одежда златая отрадна бессилью,

Гиганту не нужен роскошный убор.

Напрасно, царь света, с игрою жемчужной

Ты луч свой на персях моих раздробил:

Тому ль нужны блестки и жемчуг наружной,

Кто дивные перлы в груди затаил?

Ты радуешь, греешь пределы земные,

Но что мне, что стрелы твои калены!

По мне проскользая, лучи огневые

Не греют державной моей глубины».

 

Продумало море глубокую думу;

Смирна его влага: ни всплеска, ни шуму!

Но тишь его чем - то грозящим полна;

Заметно: гиганта томит тишина.

Сон тяжкий его оковал - и тревожит,

Смутил, взволновал - и сдавил его грудь;

Он мучится сном - и проснуться не может,

Он хочет взреветь - и не в силах дохнуть.

Взгляните: трепещет дневное светило.

Предвидя его пробуждения миг,

И нет ли где облака, смотрит уныло,

Где б спрятать подернутый бледностью лик...

 

Вихорь! Взрыв! - Гигант проснулся,

Встал из бездны мутный вал,

Развернулся, расплеснулся,

Закипел, заклокотал.

Как боец, он озирает

Взрытых волн степную ширь,

Рыщет, пенится, сверкает -

Среброглавый богатырь!

 

Кто ж идет на вал гремучий?

Это он - пучины царь,

Это он - корабль могучий,

Волноборец, храм пловучий,

Белопарусный алтарь!

Он летит, ширококрылый,

Режет моря крутизны,

В битве вервия, как жилы

У него напряжены,

И как конь, отваги полный,

Выбивает он свой путь,

Давит волны, топчит волны,

Гордо вверх заносит грудь.

И с упорными стенами,

С неизменною кормой,

Он, как гений над толпой,

Торжествует над волнами.

Тщетно бьют со всех сторон

Влажных гор в него громады:

Нет могучему преграды!

Не волнам уступит он -

Нет; пусть прежде вихрь небесный,

Молний пламень перекрестный

Мачту, парус и канат

Изорвут, испепелят!

Лишь тогда безвластной тенью

Труп тяжелый корабля

Влаги бурному стремленью

Покорится, без руля...

 

Свершилось... Кончен бег свободной

При вопле бешеных пучин

Летит на грань скалы подводной

Пустыни влажной бедуин.

Удар - и взят ревущей бездной,

Измят, разбит полужелезной,

И волны с плеском на хребтах

Разносят тяжкие обломки,

И с новым плеском этот прах

От волн приемлют их потомки.

О чем шумит мятежный рой

Сих чад безумных океана?

Они ль пришельца - великана

Разбили в схватке роковой?

Нет; силы с небом он изведал,

Под божьим громом сильный пал,

по вихрю мысли разметал,

Слепым волнам свой остров предал,

А груз - пучинам завещал;

И море в бездне сокровенной

тот груз навеки погребло

И дар богатый, многоценной

В свои кораллы заплело.

 

Рев бури затихнул, а шумные волны

Все идут, стремленья безумного полны; -

Одни исчезают, другим уступив

Широкое место на вечном просторе.

Не тот же ль бесчисленных волн перелив

В тебе, человечества шумное море?

Не так же ль над зыбкой твоей шириной

Вослед за явленьем восходит явленье,

И время торопит волну за волной,

И волны мгновенны, а вечно волненье?

 

Здесь - шар светоносный над бездной возник,

И солнце свой образ на влаге узнало,

А ты, море жизни, ты - божье зерцало,

Где видит он, вечный, свой огненный лик!

 

О море, широкое, вольное море!

Ты шумно, как радость, глубоко, как горе;

Грозна твоя буря, светла твоя тишь;

Ты сладко волненьем душе говоришь.

 

Люблю твою тишь я: в ней царствует нега;

На ясное, мирное лоно твое

Смотрю я спокойно с печального брега,

И бьется отраднее сердце мое;

Но я не хотел бы стекла голубого

В сей миг беспокойной ладьей возмутить

И след человека - скитальца земного -

На влаге небесной безумно чертить.

 

Когда ж над тобою накатятся тучи,

И ветер ударит по влаге крылом,

И ал твой разгульный, твой витязь могучий,

Серебряным гребнем заломит шелом,

И ты, в красоте величавой бушуя,

Встаешь, и стихий роковая вражда

Кипит предо мною - о море! тогда,

Угрюмый, от берега прочь отхожу я.

Дичусь я раскатов валов твоих зреть

С недвижной границы земного покоя:

Мне стыдно на бурю морскую смотреть,

Лениво на твердом подножьи стоя.

Тогда, если б взор мой упал на тебя,

Тобою бы дико душа взлюбовалась,

И взбитому страстью, тебе б показалась

Обидной насмешкой улыбка моя,

И занято небо торжественным спором,

Сияя в венце громового огня,

Ты б мне простонало понятным укором,

Презрительно влагой плеснуло в меня!

 

Я внемлю разливу гармонии дивной...

Откуда?.. Не волны ль играют вдали?

О море, я слышу твой голос призывной,

И рвусь, и грызу я оковы земли.

О, как бы я жадно окинул очами

Лазурную рябь и лазурную твердь!

Как жадно сроднился б с твоими волнами!

Как пламенно бился б с родными насмерть!

Я понял бы бури музыку святую,

Душой проглотил бы твой царственный гнев,

Забыл песни неги, и песнь громовую

Настроил под твой гармонический рев!

 

1838

 

Мороз

 

Чу! С двора стучится в ставни:

Узнаю богатыря.

Здравствуй, друг, знакомец давний!

Здравствуй, чадо декабря!

Дым из труб ползёт лениво;

Снег под полозом визжит;

Солнце бледное спесиво

Сквозь туман на мир глядит.

 

Я люблю сей благодатный

Острый холод зимних дней.

Сани мчатся. Кучер статный,

Окрылив младых коней,

Бодр и красен: кровь играет,

И окладисто - горда,

Серебрится и сверкает

В снежных искрах борода.

Кони полны рьяной прыти!

Дым в ноздрях, в ногах - метель!

А она - то? - Посмотрите:

Как мила теперь Адель!

Сколько блеску хлад ей придал!

Други! Это уж не тот

Бледный, мраморный ваш идол:

В этом лике жизнь цветёт;

Членов трепетом и дрожью

Обличён заветный жар,

И из уст, дышавших ложью,

Бьёт теперь - чистейший пар,

Грудь в движении волнистом;

Неги полное плечо,

Кроясь в соболе пушистом,

Шевелится горячо;

Летней, яркою денницей

Пышно искрятся глаза;

И по шёлковой реснице

Брызжет первая слеза.

 

Кто ж сей мрамор на досуге

Оживил? - Таков вопрос.

Это он - не льститесь, други, -

Это он - седой мороз!

Жадно лилии он щиплет,

И в лицо, взамен их, сыплет

Пламя свежих, алых роз.

Лишь его гигантской мочи

Эти гибельные очи

Удалось пронять до слёз.

 

1839

 

Москва

 

Близко... Сердце встрепенулось;

Ближе... ближе... Вот видна!

Вот раскрылась, развернулась, -

Храмы блещут: вот она!

Хоть старушка, хоть седая,

И вся пламенная,

Светозарная, святая,

Златоглавая, родная

Белокаменная!

Вот - она! - давно ль из пепла?

А взгляните: какова!

Встала, выросла, окрепла,

И по - прежнему жива!

И пожаром тем жестоким

Сладко память шевеля,

Вьётся поясом широким

Вкруг высокого Кремля.

И спокойный, величавый,

Бодрый сторож русской славы -

Кремль - и красен и велик,

Где, лишь божий час возник,

Ярким куполом венчанна

Колокольня Иоанна

Движет медный свой язык;

Где кресты церквей далече

По воздушным ступеням

Идут, в золоте, навстречу

К светлым, божьим небесам;

Где за гранями твердыни,

За щитом крутой стены.

Живы таинства святыни

И святыня старины.

Град старинный, град упорный,

Град, повитый красотой,

Град церковный, град соборный

И державный, и святой!

Он с весёлым русским нравом,

Тяжкой стройности уставам

Непокорный, вольно лёг

И раскинулся, как мог.

Старым навыкам послушной

Он с улыбкою радушной

Сквозь раствор своих ворот

Всех в объятия зовёт.

Много прожил он на свете.

Помнит предков времена,

И в живом его привете

Нараспашку Русь видна.

 

Русь... Блестящий в чинном строе

Ей Петрополь - голова,

Ты ей - сердце ретивое,

Православная Москва!

Чинный, строгий, многодумной

Он, суровый град Петра,

Полн заботою разумной

И стяжанием добра.

Чадо хладной полуночи -

Гордо к морю он проник:

У него России очи,

И неё судьбы язык.

А она - Москва родная -

В грудь России залегла,

Углубилась, вековая.

В недрах клады заперла.

И вскипая русской кровью

И могучею любовью

К славе царской горяча,

Исполинов коронует

И звонит и торжествует;

Но когда ей угрожает

Силы вражеской напор,

Для себя сама слагает

Славный жертвенный костёр

И, врагов завидя знамя,

К древней близкое стене,

Повергается во пламя

И красуется в огне!

Долго ждал я... грудь тоскою -

Думой ныне голова;

Наконец ты предо мною,

Ненаглядная Москва!

Дух тобою разволнован,

Взор к красам твоим прикован.

Чу! Зовут в обратный путь!

Торопливого привета

Вот мой голос: многи лета

И жива и здрава будь!

Да хранят твои раскаты

Русской доблести следы!

Да блестят твои палаты!

Да цветут твои сады!

И одета благодатью

И любви и тишины

И означена печатью

Незабвенной старины,

Без пятна, без укоризны,

Под наитием чудес,

Буди славою отчизны,

Буди радостью небес!

 

1845

 

Москва (Дума)

 

День гас, как в волны погружались

В туман окрестные поля,

Лишь храмы гордо возвышались

Из стен зубчатого Кремля.

Одета ризой вековою,

Воспоминания полна,

Явилась там передо мною

Страны родимой старина.

Когда над Русью тяготело

Иноплеменное ярмо

И рабство резко впечатлело

Свое постыдное клеймо,

Когда в ней распри возникали,

Князья, забыв и род и сан,

Престолы данью покупали,

В Москве явился Иоанн.

Потомок мудрый Ярослава

Крамол порывы обуздал,

И под единою державой

Колосс распадшийся восстал.

Соединенная Россия,

Изведав бедствия оков

Неотразимого Батыя,

Восстала грозно на врагов.

Почуя близкое паденье,

К востоку хлынули орды,

И их кровавые следы

Нещадно смыло истребленье.

Потом и Грозный, страшный в брани,

Надменный Новгород смирил

И за твердынями Казани

Татар враждебных покорил.

Но, жребий царства устрояя,

Владыка грозный перешел

От мира в вечность, оставляя

Младенцу-сыну свой престол;

А с ним, в чаду злоумышлении

Бояр, умолк закона глас -

И, жертва тайных ухищрений,

Младенец царственный угас.

Тогда, под маскою смиренья

Прикрыв обдуманный свой ков,

Взошел стезею преступленья

На трон московский Годунов.

Но власть, добытая коварством,

Шатка, непрочен чуждый трон,

Когда, поставленный над царством,

Попран наследия закон;

Борис под сению державной

Недолго бурю отклонял:

Венец, похищенный бесславно,

С главы развенчанной упал...

Тень убиенного явилась

В нетленном саване молвы -

И кровь ручьями заструилась

По стогнам страждущей Москвы,

И снова ужас безначалии

Витал над русскою землей, -

И снова царству угрожали

Крамолы бранною бедой.

Как божий гнев, без укоризны

Народ все бедствия сносил

И о спасении отчизны

Творца безропотно молил,

И не напрасно, - провиденье,

Источник вечного добра,

Из праха падших возрожденье

Явило в образе Петра.

Посланник боговдохновенный,

Всевышней благости завет,

Могучей волей облеченный,

Великий рек: да будет свет

В стране моей, - и Русь прозрела;

В ряду его великих дел

Звезда счастливая блестела -

И мрак невежества редел.

По мановенью исполина,

Кругом - на суше и морях -

Обстала стройная дружина,

Неотразимая в боях,

И, оперенные громами,

Орлы полночные взвились, -

И звуки грома меж строями

В подлунной славой раздались.

Так царство русское восстало!

Так провиденье, средь борьбы

Со мглою света, совершало

Законы тайные судьбы!

Так, славу Руси охраняя,

Творец миров, зиждитель сил

Бразды державные вручил

Деснице мощной Николая!

Престольный град! так я читал

Твои заветные преданья

И незабвенные деянья

Благоговейно созерцал!

 

Январь 1837

 

Московские цыганы

 

Хор готов. Вожатый ярый

Вышел; волю ждал плечу:

Заиграло; вспыхнул старый!

Стал, моргнул, качнул гитарой,

Топнул, брякнул; - тише! чу!

Груша поёт: голосок упоительный

Тонкой серебряной нитью дрожит,

Как замирает он в неге мучительной...

Чу!.. Гром!.. Взрыв!.. Буря шумит.

Грянул хор, сверкнули брызги

От каскада голосов.

Пламя молний! Ветра взвизги!

Моря вой и шум лесов!

Град ударов звонкой сечи!

Перекрёстная гроза!

Огнь из уст! Из глаз картечи!

Пышут груди; ноют плечи;

Рыщут дикие глаза.

Вот запевает Лебедь - чародейка:

Звонкий напев её душу сквозит,

Льётся, как струйка, и вьётся, как змейка.

Ластится к сердцу и сладко язвит.

Чу!.. Свист!.. Вопль!.. Пожар трескучий!

Гармоническая брань!

То разинул хор гремучий

Полну бешеных созвучий

Раскалённую гортань!

Вот разгульный крик несётся:

«Мы живём среди полей! «

Весь в огне Илья трясётся,

Размахнётся, развернётся:

«Живо! Веселей! «

А вот «В тёмном лесе» - Матрёна колотит.

Колотит, молотит, кипит и дробит,

Кипит и колотит, дробит и молотит.

И вот - поднялась, и взвилась, и дрожит...

Врозь руками размахнула -

Хочет целый мир обнять.

 

Вот плывёт... скользит... вздрогнула,

Кости старые тряхнула,

Повернулась - да опять!

Чудо - ведьма ты, злодейка!

Вне себя Илья стучит,

Рвётся, свищет и кричит:

«Жизнь для нас - копейка! «

 

1843

 

Мысль

 

Лампадным огнем своим жизнь возбуждая,

Сгоняя с земли всеобъемлющий мрак,

Пошла было по свету мысль молодая -

 

Глядь! - сверху нависнул уж старый кулак.

Кулак, соблюдая свой грозный обычай,

«Куда ты, - кричит, - не со мной ли в борьбу?

Ты знаешь, я этой страны городничий?

Негодная, прочь! А не то - пришибу,

Я сильный крушитель, всех дел я вершитель,

Зачем ты с огнем? Отвечай! Сокрушу!

Идешь поджигать?.. Но - всемирный тушитель  -

Я с этим огнем и тебя потушу».

- «Помилуй! - ответствует мысль молодая. -

К чему мне поджогами смертных мутить?

Где правишь ты делом, в потемках блуждая, -

Я только хотела тебе посветить.

Подумай - могу ль я бороться с тобою?

Ты плотно так свернут, а я, между тем

Как ты сотворен к зуболомному бою,

Воздушна, эфирна, бесплотна совсем.

С живым огоньком обтекаю я землю,

И мною нередко утешен бедняк.

Порой - виновата - я падших подъемлю,

Которых не ты ль опрокинул, кулак?

Порою сама я теряю дорогу

И в дичь углубляюсь на тысячи верст,

Но мне к отысканью пути на подмогу

Не выправлен твой указательный перст.

Одетая в слово, в приличные звуки,

Я - мирное чадо искусства, науки,

Я - признак единственный лучших людей,

Я - божьего храма святая молитва.

Одна мне на свете дозволена битва

Со встречными мыслями в царстве идей.

И что же? - Где в стычке кулак с кулаками,

Там кровь человечья струится реками,

Где ж мысль за священную к правде любовь

Разумно с противницей-мыслию бьется, -

Из ран наносимых там истина льется -

Один из чистейших небесных даров.

 

1858

 

Н. Б. Вележеву

 

Блюститель первого условья

Всех наслаждений жизни сей,

Вы - доктор наш, вы - страж здоровья,

И свят ваш подвиг средь людей.

Я - стихотворец, и на лире

Дано играть мне в этом мире -

В сей скудной сфере бытия,

Где мы живем, томимся, тужим;

Но не гармонии ль мы служим,

Почтенный доктор, вы и я?

Вникает в тайны механизма

Телесных сил ваш зоркий взгляд,

Чтоб наши струны организма

Порой настроивать на лад,

Чтоб вновь они, в их полном ходе,

Пристроясь к жизни торжеству,

Звучали песнию природе

И громким гимном божеству;

По строгим правилам науки

Соразмеряете вы их, -

А я ввожу в размеры звуки

И их слагаю в мерный стих -

И счастлив, ежели хоть слово,

Хоть звук, обдуманный в тиши,

Встает и живо, и здорово

Со дна болезненной души.

И так - мы сходными тропами

Идем, и - ваш слуга по гроб --

Кладу пред вашими стопами

Мое собранье рифм и стоп,

Да служат вам порой, хоть редко,

В забаву легкую оне,

Как все рецепты ваши метко

Всегда служили в пользу мне.

 

1856

 

Н. Ф. Щербине

 

Была пора - сияли храмы,

Под небо шли ряды колонн,

Благоухали фимиамы,

Венчался славой Парфенон, -

И всё, что в мире мысль проникла,

Что ум питало, сердце жгло,

В златом отечестве Перикла

На почве греческой цвело;

И быт богов, и быт народа

Встречались там один в другом,

И человечилась природа,

Обожествленная кругом.

Прошли века - умолк оракул,

Богов низринул человек -

И над могилой их оплакал

Свою свободу новый грек.

 

Ничто судеб не сдержит хода,

Но не погибла жизнь народа,

Который столько рьяных сил

В стремленьях духа проявил;

Под охранительною сенью

Сплетенных славою венков

Та жизнь широкою ступенью

Осталась в лестнице веков,

Осталась в мраморе, в обломках,

В скрижалях, в буквах вековых

И отразилась на потомках

В изящных образах своих...

 

И там, где льются наши слезы

О падших греческих богах,

Цветут аттические розы

Порой на северных снегах, -

И жизнью той, поэт-художник,

В тебе усилен сердца бой,

И вещей Пифии треножник

Огнем обхвачен под тобой.

 

27 января 1857

 

На 1861

 

«О господи! Как время-то идет!» -

Твердило встарь прабабушкино племя,

И соглашался с этим весь народ.

Да полно, так ли? Движется ли время?

У нас в речах подчас неверен слог,

Толкуем мы о прошлом, преходящем

И будущем, а в целом - мир и бог

Всегда живут в одном лишь настоящем.

 

И нету настоящему конца,

И нет начала. Люди вздор городят

О времени, - оно для мудреца

Всегда стоит, они ж идут, проходят

Или плывут по жизненной реке

И к берегам относят то движенье,

Которое на утлом челноке

Свершают сами. Всюду - заблужденье.

 

О род людской! Морщины лбов

Считает он, мытарства и невзгоды,

Число толчков, число своих гробов

И говорит: «Смотрите! Это - годы.

Вот счет годов - по надписям гробниц,

По памятникам, храмам, обелискам».

 

Не полно ль годы цифрами считать

И не пора ль меж новостей, открытий

Открытому сознанью место дать,

Что мир созрел для дел и для событий?

 

О, вознесись к творцу, хвалебный глас,

От всей России в упованье смелом,

Что новый год, быть может, и для нас

Означится великим, чудным делом!

О, если б только - в сторону мечи!

И если бы средь жизненного пира

Кровь не лилась! Господь нас научи

Творить дела путем любви и мира!

Воистину то был бы новый год,

И новый век, и юбилей наш новый

И весь людской возликовал бы род,

Объят всемирной церковью Христовой.

 

Декабрь 1860

 

На гулянье

 

Веет негой ночь лукавая,

В небесах луна горит

И, меж тучек тихо плавая,

Их волшебно серебрит.

 

Сад тенистый с изворотами

Темных липовых аллей,

Сад с беседками и гротами -

Полон множеством людей, -

 

И с июльским сладострастием

На гулянье дачном здесь

Дышит загородным счастием

Лиц пестреющая смесь.

 

Огневыми бриллиантами

Блещут сотни фонарей.

Вот - эстрада с музыкантами!

Капельмейстер-чародей

 

Рад смычок свой к небу взбрасывать,

Скрипку вдребезги разбить,

Приседать рад и приплясывать,

Чтоб оркестр одушевить.

 

Чу! Гремят рукоплескания;

Упоен народный слух, -

Я один среди собрания

Неподвижен, нем и глух.

 

Знать, одна лишь благодатная

Для больной души моей

Есть мне музыка понятная, -

Это - музыка речей!

 

Это, чуждые всесветного

Крика, шума, торжества,

Звуки горлышка заветного,

Уст пленительных слова,

 

Звуки ясные, родимые -

В царстве звучности цари,

Речи так произносимые,

Что прослушай - и умри!

 

Да меж горем и заботами

В промежуточный часок

Мне контральтовыми нотами

Сладок женский голосок.

 

Да еще есть мне отрадная

Музыкальность без конца:

Это - музыка наглядная,

Очерк милого лица.

 

Это - сладкая симфония,

Перелитая в черты, -

Это - высшая гармония

В виде женской красоты!

 

1857

 

На кончину А. Т. Корсаковой

 

Она угасла - отстрадала,

Страданье было ей венцом;

Она мучительным концом

Достигла светлого начала.

Грустна сей бренной жизни глушь,

В ней счастья нет для ясных душ, -

Их мучит тяжко и жестоко

Невольный взгляд на море зла,

На вид ликующий порока

И света скучные дела, -

И, гордо отвергая розы

И жизни праздничный сосуд,

Они на часть себе берут

Святые тернии и слезы.

Отрада их в житейской мгле

Одна - сочувствовать глубоко

Всему, что чисто и высоко,

Что светит богом на земле.

Удел их высших наслаждений

Не в блеске злата и сребра,

Но посреди благотворении,

В священных подвигах добра!

 

Так, перейдя сей дольней жизни

Добром запечатленный путь,

Она взлетела - отдохнуть

В своей божественной отчизне.

Тяжелый опыт превозмочь

Судьба при жизни ей судила, -

Она давно невесту-дочь

В тот мир нетленный отпустила.

И, переждав разлуки срок,

Спеша к родимой на свиданье,

Она другую на прощанье

Земле оставила в залог,

Чтоб там и здесь свой образ видеть

И, утешая лик небес,

Земли печальной не обидеть,

Где светлый быт ее исчез!

 

11 декабря 1842

 

На море

 

Ударил ветр. Валы Евксина

Шумят и блещут подо мной,

И гордо вздулся парус мой

На гордых персях исполина.

Мой мир, оторван от земли,

Летит, От берега вдали

Теряет власть земная сила;

Здесь только небо шлет грозу;

Кругом лишь небо, а внизу -

Одна широкая могила.

И лежа я, раздумья полн,

С размашистой качели волн -

От корня мачты - к небу очи

Приподнимал, и мнилось мне:

Над зыбью моря звезды ночи

Качались в темной вышине;

Всё небо мерно колыхалось,

И неподвижную досель

Перст божий зыблет, мне казалось,

Миров несметных колыбель, -

И тихо к горизонту падал

Мой взор: там вал разгульный прядал.

И из - за края корабля

Пучина грудь приподнимала

И глухо вздох свой разрешала

Седые кудри шевеля.

 

1840

 

На Новый 1857-й

 

Полночь бьет. - Готово!

Старый год - домой!

Что-то скажет новый

Пятьдесят седьмой?

 

Не судите строго, -

Старый год - наш друг

Сделал хоть немного,

Да нельзя же вдруг.

 

Мы и то уважим,

Что он был не дик,

И спасибо скажем, -

Добрый был старик.

 

Не был он взволнован

Лютою войной.

В нем был коронован

Царь земли родной.

 

С многих лиц унылость

Давняя сошла,

Царственная милость

Падших подняла.

 

Кое-что сказалось

С разных уголков,

Много завязалось

Новых узелков.

 

В ход пошли вопросы,

А ответы им,

Кривы или косы, -

Мы их распрямим.

 

Добрых действий семя

Сеет добрый царь;

Кипятится время,

Что дремало встарь.

 

Год как пронесется -

В год-то втиснут век.

Так вперед и рвется,

Лезет человек.

 

Кто, измят дорогой,

На минутку стал,

Да вздремнул немного -

Глядь! - уж и отстал.

 

Ну - и будь в последних,

Коль догнать не хват, -

Только уж передних

Не тяни назад!

 

Не вводи в свет знанья

С темной стороны

Духа отрицанья,

Духа сатаны.

 

Человек хлопочет,

Чтоб разлился свет, -

Недоимки хочет

Сгладить прошлых лет.

 

Ну - и слава богу!

Нам не надо тьмы,

Тщетно бьют тревогу

Задние умы.

 

«Как всё стало гласно! -

Говорят они. -

Это ведь опасно -

Боже сохрани!

 

Тех, что мысль колышут,

Надо бы связать.

Пишут, пишут, пишут...

А зачем писать?

 

Стало всё научно,

К свету рвется тварь,

Мы ж благополучно

Шли на ощупь встарь.

 

Тьма и впредь спасла бы

Нас от разных бед.

Мы же зреньем слабы, -

Нам и вреден свет». ~-

 

Но друзья ль тут Руси

С гласностью в борьбе?

Нет - ведь это гуси

На уме себе!

 

В маске патриотов

Мраколюбцы тут

Из своих расчетов

Голос подают.

 

Недруг просвещенья

Вопреки добру

Жаждет воспрещенья

Слову и перу;

 

В умственном движенье,

В правде честных слов -

«Тайное броженье»

Видеть он готов.

 

Где нечисто дело,

Там противен свет,

Страшно всё, что смело

Говорит поэт.

 

Там, где руки емки

В гуще барыша,

Норовит в потемки

Темная душа,

 

Жмется, лицемерит,

Вопиет к богам...

Только Русь не верит

Этим господам.

 

Время полюбило

Правду наголо.

Правде ж дай, чтоб было -

Всё вокруг светло!

 

Действуй, правду множа!

Будь хоть чином мал,

Да умом вельможа,

Сердцем генерал!

 

Бедствий чрезвычайных

Не сули нам, гусь!

Нет здесь ковов тайных, -

Не стращай же Русь!

 

Русь идет не труся

К свету через мглу.

Видно, голос гуся -

Не указ орлу.

 

Русь и в ус не дует,

Полная надежд,

Что восторжествует

Над судом невежд, -

 

Что венок лавровый

В стычке с этой тьмой

Принесет ей новый

Пятьдесят седьмой, -

 

И не одолеют

Чуждых стран мечи

Царства, где светлеют

Истины лучи, -

 

И разумной славы

Проблеснет заря

Нам из-под державы

Светлого царя.

 

1857

 

На пятидесятилетний юбилей Крылова

 

День счастливый, день прекрасный -

Он настал - и полный клир,

Душ отвёрстых клир согласный,

Возвестил нам праздник ясный,

Просвещенья светлый пир.

 

Небесам благодаренье

И владыке русских сил,

Кто в родном соединенье

Старца чуждого рожденье

Пировать благословил!

 

Духом юности моложе -

Он пред нами, ставы сын

Витых локонов пригоже,

Золотых кудрей дороже

Серебро его седин.

 

Не сожмут сердец морозы:

В нас горят к нему сердца.

Он пред нами - сыпьтесь, розы,

Лейтесь, радостные слёзы,

На листы его венца!

 

1844

 

На южном берегу

 

Природа здешняя светла,

Пышна, кудрява, лучезарна,

Как прелесть женская - мила,

И как прелестница коварна;

Полна красот со всех сторон,

Блистает и язвит - злодейка;

В руинах дремлет скорпион;

В роскошных злаках вьётся змейка;

В зелёных локонах кустов

Шипы таятся, иглы скрыты,

И между стеблями цветов

Пропущен стебель ядовитый.

А знойный воздух сей, огнём

В уста втекающий, как лава!..

Невидимо разлита в нем

Соблазна тайного отрава:

Вдыхая в грудь его струи,

Я вспомнил сон моей любви -

Тяжёлый сон! - Зачем любовью

Здесь дышит всё? - Зайдёт ли день:

Край неба весь нальётся кровью,

И соблазнительная тень

На холмы ляжет; из - за Понта,

Округлена, раскалена,

Восстав, огромная луна

Раздвинет обруч горизонта,

И выплывет, и разомкнёт

Свои прельстительные очи...

Она, бывало, перечтёт

Мне все недоспанные ночи,

Напомнит старые мечты,

Страстей изломанных картину

И всё, за чтобы отдал ты,

Скиталец, жизни половину.

Какой томительный упрёк,

Бывало, мне на сердце ляжет,

Когда луна мне томно скажет:

Страдай! Томись! Ты одинок.

 

1841

 

Над гробом О. И. Сенковского

 

И он угас. Он блеском парадокса

Нас поражал, страдая и шутя, -

И кто порой невольно не увлекся

Его статьей, как лакомством дитя?

 

Не дети ль мы!.. Оправив прибауткой

Живую речь, с игрушкой и с лозой,

Он действовал порой научной шуткой,

Порою - в смех завернутой слезой,

 

И средь трудов болезненных и шуток,

В которых жизнь писателя текла,

Смерть, уловив удобный промежуток,

Свой парадокс над ним произнесла.

 

К числу потерь еще одну причисли,

Убогий свет! Ликуй, земная тьма!

Еще ушел один служитель мысли,

Друг знания, с светильником ума.

 

Ушел, умолк - навек, без оговорок.

Прочтем слова последних тех «Листков».

Что он писал!.. Ведь для живущих дорог

И свят завет передмогильных слов.

 

Он там сказал: «Всё приводите в ясность!

Не бойтесь! Все иди на общий суд!

Нас оградит общественная гласность

От тайных язв и ядовитых смут».

 

Он осуждал тот взгляд тупой и узкой,

Что видит зло в лучах правдивых дум;

Невежеству и мудрости французской

Он воспрещал давить наш русский ум.

 

Он уяснял голов тех закоснелость,

Которым сплошь - под навык старых лет -

Родной наш ум является как смелость,

Как дерзкий крик, идущий под запрет.

 

Он говорил: «Друзья! Не заглушайте

Благих семян! Не тьмите нам зарю,

И нам читать и мыслить не мешайте

На пользу всем, в служение царю!»

 

Живущий брат! Пошли же на прощанье

Отшедшему, что между нами смолк,

Привет любви, и помни: завещанье

Умершего есть для живущих долг.

 

Не преграждай благих стремлений века

И светлых искр мышленья не туши!

Дай нам понять значенье человека!

Дай видеть нам бессмертие души!

 

Март 1858

 

Над рекой

 

Долго, по целым часам над широкой рекою

В думах сижу я и взоры на влаге покою,

Взгляд на реку представляет мне жизни теченье...

(Вы уж меня извините на старом сравненье:

Пусть и не ново оно, да лишь было б не дурно!)

Вот на реке - примечайте - то тихо, то бурно,

Чаще ж - ни то, ни другое, а так себе, хлябью

Ходит поверхность воды или морщится рябью.

Вот челноки, челноки, много лодочек разных,

Много гребцов, и пловцов, и рабочих, и праздных;

Ялики, боты плывут, и красивы и крепки,

Утлые идут ладьи, и скорлупки, и щепки.

Эти плавучие зданья нарядны, то принцы!

Прочие ж - мелочь, так - грязный народ, разночинцы.

Те по теченью плывут, обгоняя друг друга,

Этот же - против теченья, - ну, этому туго!

Крепче греби! - Вот сам бог ему силы прибавил, -

Ветер попутный подул, так он парус поставил,

Ладно! Режь воду да парус держи осторожно, -

Чуть что не так - и как раз опрокинуться можно, -

Лодке убогой под ветром погибнуть нетрудно. -

Вот выплывает большое, тяжелое судно,

Парус огромный, пузатый, с широкой каймою,

Шумно вода и сопит и храпит под кормою,

Под носом - пена, движение важное, - барин!

Даже и ветру не хочет сказать «благодарен».

Лодочка сзади привязана; панская ласка

Тащит вперед ее, плыть и легко... да привязка!

Я не желал бы такою быть лодкой - спасибо!

Лучше уж буду я биться, как на суше рыба,

Лучше в боренье с волной протащу свою долю

Сам по себе, полагаясь на божию волю! -

Вот, развалясь, величаясь своими правами,

Едет широкая барыня-барка с дровами,

С топливом славным; как север зимою повеет-

Многих она удовольствует, многих согреет,

Щедрая барыня! - Есть и в салонах такие,

Как поглядишь да послушаешь сплетни людские. -

Это же что? - Тут уж в быль перешла небылица:

Глядь! По волнам водяная летит колесница;

Словно пылит она, так от ней брызги крутятся,

Тряско стучит и гремит, и колеса вертятся.

Экой корабль! С середины глядит самоваром:

Искры летят из трубы между дымом и паром;

Пышет огнем, попирая послушную воду;

Пена вокруг, а на палубе - эко народу!

Мыслю, любуясь таким огневым организмом:

Этот вельможа устроен с большим механизмом,

Против теченья идет, как там ветер ни дует;

В тишь он далёко вокруг себя зыбь разволнует,

Так что кругом закачаются лодки и челны, -

И не хотел бы попасть я в подобные волны, -

Слабый челнок мой другие пусть волны встречает,

Только волны от вельможи боюсь - укачает. -

Мысленно я между тем над рекою гадаю:

Меж челноками один я за свой принимаю;

Вот - мой челнок, потихоньку, на веслах, на мале,

К берегу держит, от злых пароходов подале;

Вслед за иным не дойдет до величья он в мире,

Ну да он сам по себе, а иной - на буксире;

Песни поет мой гребец - не на славу, не звонко,

Было бы только лишь в меру его голосенка;

Жребий безвестный и бедность его не печалит,

Вот он еще поплывёт, поплывет - и причалит

К берегу - стой! Вот лесок, огородец, полянка!

Вот и дымок, огонек и на отдых - землянка!

 

1857

 

Наездница

 

Люблю я Матильду, когда амазонкой

Она воцарится над дамским седлом,

И дергает повод упрямой рученкой,

И действует буйно визгливым хлыстом.

Гордяся усестом красивым и плотным,

Из резвых очей рассыпая огонь,

Она - властелинка над статным животным,

И деве покорен неистовый конь, -

Скрежещет об сталь сокрушительным зубом,

И млечная пена свивается клубом,

И шея крутится упорным кольцом.

Красавец! - под девой он топчется, пляшет,

И мордой мотает, гривою машет,

И ноги, как нехотя, мечет потом,

И скупо идет прихотливою рысью,

И в резвых подскоках на мягком седле,

Сердечно довольная тряскою высью,

Наездница в пыльной рисуется мгле:

На губках пунцовых улыбка сверкает,

А ножка - малютка вся в стремя впилась;

Матильда в галоп бегуна подымает

И зыблется, хитро на нем избочась,

И носится вихрем, пока утомленье

На светлые глазки набросит туман...

Матильда спрыгнула - и в сладком волненьи

Кидается буйно на пышный диван.

 

1836

 

Наоборот

 

Набросать мне недавно случилось

Повесть, что ли, в десяток страниц,

Где немало на сцену явилось

Мною вольно придуманных лиц.

Много качеств нелестных я роздал

Этим лицам и тем наконец

Был доволен, что сам я их создал

И что, как я ни плох, но - творец, -

Что я в очерках вывел фигуры,

Отразив в них подобье людей,

Наугад, наизусть, без натуры,

Артистической силой моей.

Что же вышло? - Сказали иные,

Что обиды я им наношу,

Что пишу с них портреты живые,

С лиц их копии только пишу.

Нет, голубчики! В деле нечистом

Вы ж обиду наносите мне,

Называя меня копиистом,

Где я был сочинитель вполне.

Сами будучи гадки и низки

В непригожих натурах своих,

Вы собой мне подсунули списки

С самородных фантазий моих.

Наобум где рисунок творится -

Виновата ль художника блажь,

Что природа сама тут ложится

Под летучий его карандаш?

 

1858

 

Напоминание

 

Нина, помнишь ли мгновенья,

Как певец усердный твой,

Весь исполненный волненья,

Очарованный тобой,

В шумной зале и в гостиной

Взор твой естественно-невинной

Взором огненным ловил,

Иль мечтательно к окошку

Прислонясь, летунью-ножку

Тайной думою следил,

Иль, влеком мечтою сладкой,

В шуме общества, украдкой,

Вслед за Ниною своей

От людей бежал к безлюдью

С переполненною грудью,

С острым пламенем речей;

Как вносил я в вихрь круженья

Пред завистливой толпой

Стан твой, полный обольщенья,

На ладони огневой,

И рука моя лениво

Отделялась от огней

Бесконечно - прихотливой

Дивной талии твоей;

И когда ты утомлялась

И садилась отдохнуть,

Океаном мне явилась

Негой зыблемая грудь, -

И на этом океане,

В пене вечной белизны,

Через дымку, как в тумане,

Рисовались две волны.

То угрюм, то бурно - весел,

Я стоял у пышных кресел,

Где покоилася ты,

И прерывистою речью,

К твоему склонясь заплечью,

Поливал мои мечты;

Ты внимала мне приветно.

А шалун главы твоей -

Русый локон незаметно

По щеке скользил моей...

 

Нина, помнишь те мгновенья,

Или времени поток

В море хладного забвенья

Все заветное увлек?

 

1836

 

Напрасно

 

Напрасно, дева, бурю спрятать

В мятежном сердце хочешь ты

и тайну пламенной мечты

Молчаньем вечным запечатать:

Заветных дум твоих тайник

Давно взор опытный проник.

Признайся: мучима любовью

И в ночь, бессонницей томясь,

Младую голову не раз

Метала ты по изголовью?

Не зная, где её склонить,

Ты в страстном трепете хотела

Её от огненного тела

Совсем отбросить, отделить,

Себя от разума избавить

И только сердце лишь оставить

Пылать безумно и любить.

Слеза с ресниц твоих срывалась

И ночь - наперстница любви -

В глаза лазурные твои

Своими чёрными впивалась,

Гордяся тем, что возросло

Под тёмными её крылами

Двумя чудесными звездами

Несметных звёзд её число.

Едва уснув, ты пробуждалась,

Румянцем зарева горя, -

И ночь бледнела и пугалась,

И прочь хотела: ей казалось,

Что в небе вспыхнула заря.

 

1846

 

Напрасные жертвы

 

Степенных мудрецов уроки затвердив,

Как вредны пламенные страсти,

С усилием я каждый их порыв

Старался покорить рассудка грозной власти;

С мечтой сердечною вступая в тяжкий спор,

Я чувству шёл наперекор,

И может быть порой чистейшее участье

Созданий, милых мне, враждебно отвергал,

И где меня искало счастье -

Я сам от счастья убегал.

 

Рассудок хладный! - долго, строго

Я не без горя, не без слёз

Тебе служил, и много, много

Кровавых жертв тебе принёс;

Как в тайну высшего искусства,

Я вник в учение твоё -

И обокрал святыню чувства,

Ограбил сердце я своё;

И там, где жизнь порывом сильным

Из тесной рамы бытия

Стремилась выдвинуться, - я

Грозил ей заступом могильным,

И злой грозой поражена

Стихала грустная она.

 

За жертвы трудные, за горькие лишенья

Ты чем мне заплатил, холодный, жалкий ум?

Зажёг ли мне во тьме светильник утешенья

И много ли мне дал отрадных светлых дум?

Я с роком бился: что ж? - Что вынес я из боя?

Я жизнь вверял тебе - и не жил я вполне:

За жизнь мою ты дал ли мне

Хотя безжизненность покоя?

Нет, дни туманные мои

Полны, при проблесках минутных,

Печальных гроз, видений смутных

И тёмных призраков любви.

 

1844

 

Не верю

 

Когда на тебя устремляю

Я взоры в сердечном бреду, -

Где небо - я, право, не знаю,

И даже земли не найду.

 

Тут, кажется, вьется дорожка,

В тумане мелькают поля,

Но - тут пронеслась твоя ножка

Не верю, что это земля.

 

Есть где-то и солнце с луною,

И звезды, и все чудеса,

Но, ежели ты здесь со мною, -

Не верю, что там небеса.

 

1872

 

Не надо

 

Ты счастья сулишь мне. . Ох, знаю я, да!

Что счастье? - Волненье! Тревога!

Восторги! - бог с ними ! Совсем не туда.

Ведет меня жизни дорога.

 

Я знаю, что счастье поднять не легко.

Ну, мне ли тащить эту ношу?

Я с нею, поверь, не уйду далеко,

А скрючусь и вмиг ее сброшу.

 

Я в том виноват ли , что в пылких делах

Порывистых сил не имею,

Что прытко ходить не могу в кандалах,

Без крыльев летать не умею?

 

Устал я, устал. У судьбы под рукой

Душа моя отдыху рада.

Покоя хочу я; мне нужен покой,

А счастья мне даром не надо!

 

1859

 

Не тот

 

Не тот святитель настоящий

И добрый пастырь душ земных,

Кто облачен в покров блестящий,

В сиянье камней дорогих,

 

Кто проклинает жизнь людскую,

А сам тельцам служить готов,

Свой любит сан, и честь мирскую,

И преклонение голов, -

 

Но тот, кто, саном незаметный,

Проклятьем не разя наш слух,

Огнем любви новозаветной

Скорбящих возвышает дух.

 

Чья жизнь - не ветошь, но обнова,

Кто сердцем понял смысл креста

И в соке мысли, в пище слова

Дает нам кровь и плоть Христа.

 

1860

 

Недоверчивость

 

Нет, нет! Душа моя не может

Любить и веровать вполне!

Меня, красавица, тревожит

Твоё внимание ко мне.

Я так привык к любви бесплатной

И к неприветливой судьбе,

Что счастье милым быть тебе

Мне дико, странно, непонятно;

В груди суровой и немой

Храня безрадостную твёрдость,

Я так привык питать тоской

Мою страдальческую гордость

И бед числом, числом потерь

Среди счастливцев величаться,

Что светлым счастием теперь

Мне было б стыдно наслаждаться.

 

1843

 

Недолго

 

Нет, - смысла жизни не постиг,

Кто в ней клянет недолготечность.

Один блаженства полный миг

Не всю ль обхватывает вечность?

Недолго держится роса,

Блестя слезой, на розе алой,

Но всею бездной небеса

Отражены тут в капле малой.

 

Иной цветок живет лишь день

Но он зато - краса природы,

А неизменно черный пень

Стоит бесчисленные годы.

 

1859

 

Недоумение

 

Нет! При распре духа с телом,

Между верою и знаньем,

Невозможно мне быть целым,

Гармоническим созданьем.

 

Спорных сил разорван властью,

Я являюсь, весь в лоскутьях,

Там и здесь - отрывком, частью,

И теряюсь на распутьях.

 

Полн заботами с рассвета

О жилище да о хлебе

Слышу голос: «Брось все это!

Помышляй о божьем деле! «

 

Там внушает мне другое

Наших знаний окаянство:

Небо! ... Что оно? Пустое

Беспредельное пространство.

 

Там, быть может, все нелепо,

Как и здесь! А тут иное

Вновь я слышу: «Веруй слепо

И отвергни все земное!

 

Божьих птиц, что в небе реют.

Кормит госпола десница:

Птицы ж те не жнут не сеют».

Это так - да я не птица.

 

Воробья хранит всевышний;

Воробей на ветку сядет

И клюет чужие вишни;

Клюнь-ка смертный: скажут крадет

 

Вот, терплю я все лишенья,

Жесткой все иду дорогой,

Дохожу до наслажденья -

Говорят: «Грешно; не трогай!

 

Смерть придет - и что здесь больн,

Там тебе отрадой станет».

Так!.. Да думаю невольно:

А как смерть меня обманет?

 

1859

 

Незабвенная

 

В дни, когда в груди моей чувство развивалося

Так свежо и молодо

И мечтой согретое сердце не сжималося

От земного холода, -

В сумраке безвестности за Невой широкою,

Небом сокровенная,

Как она несла свою тихо и торжественно

Грудь полуразвитую!

Как глубоко принял я взор ее божественной

В душу ей открытую!

На младом челе ее - над очей алмазами

Дивно отражалося,

Как ее мысль тихая, зрея в светлом разуме

Искрой разгоралася,

А потом из уст ее, словом оперенная,

Голубем пленительным

Вылетала чистая, в краски облеченная,

С шумом упоительным.

Если ж дева взорами иль улыбкой дружнею

Юношу лелеяла -

Негою полуденной, теплотою южною

От прелестной веяло.

 

Помните ль, друзья мои? там ее видали мы

Вечно безмятежную,

С радостями темными, с ясными печалями

И с улыбкой нежною.

С ней влеклись мечтатели в области надзвездные

Помыслами скрытными;

Чудная влекла к себе и сердца железные

Персями магнитными.

 

Время промчалося: скрылся ангел сладостной!

Все исчезло с младостью -

Все, что только смертные на земле безрадостной

Называют радостью...

Перед девой новою сердца беспокойного

Тлело чувство новое;

Но уж было чувство то - после лета знойного

Солнце сентябревое.

Предаю забвению новую прелестницу,

В грудь опустошенную

Заключив лишь первую счастья провозвестницу

Деву незабвенную.

 

Всюду в жизни суетной - в бурях испытания

Бедность обнаружена;

Но, друзья, не беден я: в терниях страдания

Светится жемчужина -

И по граням памяти ходит перекатная,

Блещет многоценная:

Это перл души моей - дева невозвратная,

Дева незабвенная!

 

1836

 

Неотвязная мысль

 

Как привяжется, как прилепится

К уму - разуму думка праздная,

Мысль докучная в мозг твой вцепится

И клюет его, неотвязная,

И подобная птице - ворону

Так и каркает в самом темени:

Норовлю от ней как бы в сторону,

Говорю: «Пусти! Нету времени.

День рабочий мне начинается

И кончается он заботою"; -

А несносная упирается:

Я с тобой, дескать, поработаю!

И становится мне помехою,

И с помехою той досадною,

Что ни сделаю - все с прорехою

Иль с заплаткою неприглядною.

Вспомнишь прошлое: были случаи -

Сердце юное поразнежится,

Забурлят в уме мысли жгучие,

И одна из них в душу врежется

И займет она всю головушку -

Мысль про тайную ласку дружнюю,

Аль про девушку, аль про вдовушку,

Аль - на грех - беду - про замужнюю,

Да как жаркое сердце свяжется

С этой думкою полюбовною -

Вся вселенная тебе кажется

Софьей Павловной; Ольгой Львовною;

Всюду прелести совершенные,

Всюду милые да прекрасные,

Ненаглядные, незабвенные!

В небе Лидии очи ясные

Во звездах тебе зажигаются,

Ветерок звенит Маши голосом,

Ветки дерева завиваются

Насти локонов мягким волосом;

Стих горит в уме с рифмой бешеной -

Стих, откованный сердца молотом;

На людей глядит, как помешанной;

Мишуру дают - платишь золотом.

Дело прошлое! Дело древности!

Сколько дел моих ты расстроило!

Сколько было там глупой ревности!..

Да с любовью - то хоть уж стоило

Побезумствовать, покуражиться;

А теперь - то что? - Словно старая

Баба хилая, мысль привяжется

Худощавая, сухопарая;

С теми ль встретишься, с кем ты водишься, -

Речь их сладкая - мед малиновый,

Ты уж словце сказать не находишься!

Как чурбан какой, пень осиновый,

С головою своей бесталанною

Дураком стоишь, заминаешься,

И на мысль свою окаянную

Всеми силами ополчаешься;

Гонишь прочь ее речью грубою:

«Вон из Питера! В подмосковную!

Не сравню ж тебя я, беззубую,

С Софьей Павловной, с Ольгой Львовною.

Отцепись же ты, сухопарая,

Неотвязная, безотходная!

Убирайся прочь, баба старая!

Фекла Савишна ты негодная! «

Я гоню ее с криком, топотом,

Не стихом кричу - прозой рубленной,

А она в ответ полушепотом:

«Не узнал меня , мой возлюбленной!

А все та же я, только смолоду

Я жила с тобой в женской прелести,

Но прибавилось в жизни холоду -

И осунулись бабьи челюсти;

Целовать меня не потянешься,

Счастья дать тебе не могущую,

Да зато во мне не обманешься,

Говорю тебе правду сущую,

И служу тебе верной парою,

И угрюмая, и суровая,

За тобой хожу бабой старою,

А за мной идет баба новая:

В белизне она появляется,

И суха, суха - одни косточки,

А идет она - ухмыляется,

А коса у ней вместо тросточки.

То не та коса благовонная,

Что, обвитая лентой тонкою

И тройным жгутом заплетенная,

Гордо держится под гребенкою,

Что сушит, крушит сердце юноши,

Что - корона днем самопышная,

А рассыплется до полуночи -

Покрывало сбрось: вещь излишняя!

Для двоих тут есть чем закутаться,

Да останется - сердцу ярому,

Чем на век еще перепутаться

И веревку вить мужу старому.

То не та коса! - как свистящая

Сабля острая, круто - гнутая,

То коса всех кос, всекосящая;

С той косой идет баба лютая.

Нет кудрей у ней - нечем встряхивать,

Голова у ней безволосая,

Лишь косой вертеть да помахивать

Любит бабушка та курносая».

 

1859

 

Несколько строк о Крылове

 

Довольно и беглого взгляда:

Воссел - вы узнали без слов -

Средь зелени Летнего Сада

Отлитый из бронзы Крылов,

И, видимо, в думе глубок он,

И чтоб то дума была -

Подслушать навесился локон

На умную складку чела.

Разогнута книга; страницу

Открыл себе дедушка наш,

И ловко на льва и лисицу

Намечен его карандаш.

У ног баснописца во славе

Рассыпан зверей его мир:

Квартет в его полном составе,

Ворона, добывшая сыр,

И львы и болотные твари,

Петух над жемчужным зерном,

Мартышек лукавые хари,

Барашки с пушистым руном.

Не вся ль тут живность предстала

Металлом себя облила

И группами вкруг пьедестала

К ногам чародея легла?

 

Вы помните, люди: меж вами

Жил этот мастистый старик,

Правдивых уроков словами

И жизненным смыслом велик.

Как меткий был взгляд его ясен!

Какие он вам истины он

Развертывал в образах басен,

На притчи творцом умудрен!

Умел же он истины эти

В такие одежды облечь,

Что разом смекали и дети,

О чем ведет дедушка речь.

Представил он матушке-Руси

Рассказ про гусиных детей,

И слушали глупые гуси -

Потомки великих гусей.

При басне его о соседе

Сосед на соседа кивал,

А притчу о Мишке-медведе

С улыбкой сам Мишка читал.

Приятно и всем безобидно

Жил дедушка, правду рубя.

Иной... да ведь это же стыдно

Узнать в побасенке себя!

И кто предъявил бы, что колки

Намеки его на волков,

Тот сам напросился бы в волки,

Признался, что сам он таков.

Он создал особое царство,

Где умного деда перо

Карало и злость и коварство,

Венчая святое добро.

То царство звериного рода:

Все лев иль орел его царь,

Какой-нибудь слон воевода,

Плутовка-лиса - секретарь;

Там жадная щука - исправник,

А с парой поддельных ушей

Всеобщий знакомец - наставник,

И набран совет из мышей.

Ведь, кажется, всё небылицы:

С котлом так дружится горшок,

И сшитый из старой тряпицы

В великом почёте мешок;

Там есть говорящие реки

И в споре с ручьём водопад,

И словно как мы - человеки -

Там камни, пруды говорят.

Кажись баснописец усвоил,

Чего в нашем мире и нет;

Подумаешь - старец построил

Какой фантастический свет,

А после, когда оглядишься,

Захваченной деда стихом,

И в бездну житейского толка

Найдёшь в его складных речах:

Увидишь двуногого волка

с ягнёнком на двух же ногах:

Там в перьях павлиньих по моде

Воронья распущена спесь,

А вот и осёл в огороде:

«Здорово, приятель, ты здесь? «

Увидишь тех в горьких утехах,

А эту в почётной тоске:

Беззубою белку в орехах

И пляшущих рыб на песке,

И взор наблюдателей встретит

Там - рыльце в пушку, там - судью,

Что дел не касаяся, метит

На первое место в раю.

Мы все в этих баснях; нам больно

Признаться, но в хоть взаймы

Крыловскую правду, невольно,

Как вол здесь мычу я : «и мы! «

Сам грешен я всем возвещаю:

Нередко читая стихи,

Друзей я котлом угощаю,

Демьяновой страшной ухи.

 

Довольно и беглого взгляда:

Воссел - вы узнали без слов -

Средь зелени Летнего Сада

Отлитый из бронзы Крылов, -

И станут мелькать мимоходом

Пред ликом певца своего

С текущим в аллее народом

Ходячие басни его:

Пойдут в человеческих лицах

Козлы, обезьяны в очках;

Подъедут и львы в колесницах

На скачущих бурно конях;

Примчатся в каретах кукушки,

Рогатые звери придут,

На памятник деда лягушки,

Вздуваясь, лорнет наведут, -

И в Клодта живых изваяньях

Увидят подобья свои,

И в сладостных дам замечаньях

Радастся: «mais oui, c’est joli»

Порой подойдёт к великану

И серый кафтан с бородой

И скажет другому кафтану:

«Митюха, сынишко ты мой

Читает про Мишку, мартышку

Давно уж, - понятлив, хоть мал:

На память всю вызубрил книжку,

Что этот старик написал».

О, если б был в силах нагнуться

Бессмертный народу в привет!

О, если б мог хоть улыбнуться

Задумчивый бронзовый дед!

Нет, - тою ж всё думою полный

Над группой звериных голов

Зрим будет недвижный, безмолвный

Из бронзы отлитый Крылов.

 

1859

 

Нетайное признание

 

Давно сроднив с судьбой моей печальной

Поэзии заносчивую блажь,

Всегда был рад свой стих многострадальной

Вам посвящать усердный чтитель ваш.

И признаюсь: я был не бескорыстен; -

Тут был расчет: я этим украшал

Непышный склад мной выраженных истин,

И, славя вас, себя я возвышал.

Что та, кого я славил, не уронит

Моей мечты, - я в том был убежден,

И как поэт всегда был вами понят

И тем всегда с избытком награждён.

 

Да! И на ту, кому самолюбиво

Часть лучших дум моих посвящена,

Всегда могу я указать нелживо

и с гордостью воскликнуть: вот она!

 

Достоинство умел я без ошибки

В вас ценить, - к кому ж - сказать ли? - да!

Умел ценить и прелесть той улыбки,

Что с ваших уст слетала иногда.

 

И голосу сознания послушен,

Я чту в себе сан вашего певца.

Скажу при всех: я к вам неравнодушен

И был, и есмь, и буду до конца.

 

Не льщу себе: могу ли тут не видеть,

Что я стою со всеми наравне?

Вас любят все. Холодностью обидеть

Вас можно ли?.. Но нет... хотелось мне

 

Не то сказать... С вниманьем постоянным

Вам преданный и ныне так, как встарь,

Проникнут я вам чувством безымянным,

И потому не вставленный в словарь.

 

О нём молчать я мог бы... но к чему же

То чувство мне, как плод запретный, крыть,

Когда при всех, и при ревнивом муже,

О нём могу я смело говорить?

 

Оно не так бессмысленно, как служба

Поклонников, ласкателей, рабов;

Оно не так бестрепетно, как дружба;

Оно не так опасно, как любовь.

 

Оно милей и братского сближенья

И уз родства, заложенных в крови;

Оно теплей, нежнее уваженья

И - может быть - возвышенней любви.

 

1848

 

Ничего

 

Братцы! Беда! Вот сближается с нашим фрегатом,

Высясь горою над ним, роковая волна,

Круто свернулась и страшным, тяжелым накатом,

Мутно-зеленая, с ревом подходит она;

Кажется, так и накроет, сомнет и проглотит,

Мир наш плавучий, как щепку, вверх дном поворотит...

Грянула... Хвать через борт!.. Миг удара приспел...

В скрепах, в основах своих весь фрегат заскрипел,

Вздрогнул, шатнулся, хлестнула по палубной крыше

Пена, а брызги кругом так и душат его...

Замер... Кончается... Люди! Безмолвствуйте! Тише!

Тс! Он подъемлется грудью всё выше, всё выше -

И на хребет той волны наступил... Ничего!

 

Лето 1858

 

Новое признание

 

Поэта сердце в дар примите!

Вот вам оно! в нем пышет жар.

Молчите вы - ужель хотите

Отринуть мой священный дар?

О, как лукаво вы взглянули!

Понятен мне язык очей:

О прежней вы любви моей

Мне превосходно намекнули.

Вы говорите: «Бог с тобой!

Ты перед девою другой

Все сердце сжег, поэт беспечный,

И хочешь искру предо мной

Теперь раздуть в золе сердечной».

Нет, вы ошиблись, говорю,

Не прежним сердцем я горю:

Оно давно испепелилось,

Из новое родилось, -

И я вам Феникса дарю!

 

1836

 

Ночная беседа

 

Ночь немая, ночь Ерусалима

В черных ризах шла невозмутимо,

Обнимая с высоты Сиона

Портики, чертоги Соломона

И Давида. Царство иудеев,

Где парила слава Маккавеев,

Почивало со своим Сионом,

Без царей, под кесаревым троном,

И казалось, под десницей Рима

То была лишь тень Ерусалима.

Но иная слава блещет снова

В божьем граде: эта слава - Слово;

Эта слава - не в доспехах бранных,

Не в венках из роз благоуханных,

Не в сиянье позлащенных храмов,

Не в куренье сладких фимиамов,

Эта слава - агнец, сын эдема,

Он, рожденный в яслях Вифлеема,

Правды друг, нечестья обличитель;

Не вельможен сан его - учитель.

Ночь немая, ночь Ерусалима

В черных ризах шла невозмутимо.

Не привыкший к блеску и к чертогам,

Отдыхал он в домике убогом.

Кто же сей полночный посетитель,

Что, войдя, воззвал к нему: «Учитель!»

 

Это взросший в хитрости житейской,

Мудрости исполнен фарисейской -

Никодим. В глухую ночь, негласно

Он пришел к тому, что самовластно

Всюду ходит смелою стопою,

Окружен народною толпою,

И, власы рассыпав по заплечью,

Говорит могучей, вольной речью,

И глаголом нового закона

Оглашает портик Соломона.

 

Вот они: один - с челом открытым,

Озаренным мыслью и облитым

Прядями волос золотоцветных,

С словом жизни на устах приветных,

Тихо-мощный, кротко-величавый, -

И другой - с главой темно-курчавой,

Крепкий в мышцах, смуглый, черноокой,

Отенен брадой своей широкой,

Слушает, облокотясь, и в диво

Углублен лукаво и пытливо

Думами. - Беседуя в час ночи,

Свет и тень глядят друг другу в очи.

Что ж? О чем беседа их ночная?

О делах ли, в коих жизнь земная

Вся погрязла? - Нет, их рассужденья -

О великом деле _возрожденья_.

Никодим! Внимай сердечным слухом:

Смертный должен возродиться духом,

Лишь тогда и жизнь его земная

Обновится, - взыдет жизнь иная.

 

Человек! Вотще твои стремленья

К благодатной манне обновленья

На нечистом поприще, где каждый

Дышит благ материальных жаждой.

Возродись! - И да не идет мимо

Та с Христом беседа Никодима!

 

1872

 

Ночь

 

Всё смолкло. Тишина в чертогах и во храмах;

Ночь над Петрополем прозрачна и тепла;

С отливом пурпурным, подвижна и светла

Нева красуется в своих гранитных рамах,

И так торжественно полна её краса,

Что, кажется, небес хрустальных полоса

Отрезана, взята с каймой зари кровавой

И кинута к ногам столицы величавой,

Чтобы восставшая в час утренний от сна

Над этим зеркалом оправилась она.

Скользит по влаге челн. Свободно, без усилья

Летит он; вёслами бока окрылены;

Грудь острая крепка, размашистые крылья

Росли в родных лесах, в дубравах рождены;

Они склоняются и с шумом тонут дружно,

Вдруг вынырнут они, - с них прыснет дождь

жемчужной,

И брызги окропят поверхность гладких струй.

Задумчив юноша над гладкою равниной

Плывёт. Ему незрим челна спокойный бег;

А этот каменный великолепный брег

Проходит перед ним широкою картиной,

И пышно тянется необозримый ряд

Сих зданий вековых, сна царственных громад,

И каждая из них, приблизясь постепенно,

Взглянув на путника сурово и надменно,

Отводит медленно от грустного пловца

И стёкла и врата блестящего лица.

И вот заветный дом, где вьётся чёрный локон,

Где ножка дивная паркет животворит;

И тот на юношу бесчувственно глядит

Недвижной синевой своих широких окон,

И пуст на высоте привешенный балкон.

Молчит ночной гребец. Везде глубокий сон.

 

1843

 

Ночь близ м. Якац

 

Как сон невинности, как ангелов молитва,

Спокойна ночи тень;

А завтра - грозная воспламенится битва,

Настанет бурный день.

 

Роскошно озарен бивачными огнями,

Здесь ружей целый лес

Торжественно глядит трехгранными штыками

На звездный свод небес -

 

И воина очам ко звездам беспредельный

Указывает путь:

Нам нужен только миг - один удар

смертельный,

Чтоб чрез него шагнуть.

 

Усталых ратников рассеянные тучи

На краткий сон легли,

Не ведая, кого с зарей свинец летучий

Сорвет с лица земли.

 

При мысли о конце душа моя не стонет,

Но рвусь от думы злой,

Что в сумрачных волнах забвения потонет

Туманный жребий мой;

 

Кипящая душа в немую вечность ляжет

Без отблеска небес;

Лишь дева милая подруге томно скажет:

«Он был, любил, исчез! «

 

1836

 

Ночью

 

Ночь темна и тепла;

Благодатная мгла

На долины легла.

 

Горы в дымке ночной

Восстают предо мной

Необъятной стеной.

 

Вышина! Тишина!

Люди... Ночь их полна

Обаянием сна.

 

Но где шум их заглох, -

Принимают мой вздох

И природа и бог.

 

1859

 

Ну вот - всё ладится, идет всё понемногу...

 

Ну вот - всё ладится, идет всё понемногу

Вперед. Надежда есть: жить будем, слава богу!

Вот и устроились! - И светлый день блестит

В грядущем... Поглядишь - и рухнет всё мгновенно,

И всё, что строил ты так долго, постепенно,

В один прекрасный день всё к черту полетит!

 

1872

 

О, если б

 

О, если б знал я наперёд,

Когда мой смертный час придёт,

И знал, что тихо, без терзанья,

Я кончу путь существованья, -

Я жил бы легче и смелей,

Страдал и плакал веселей,

Не только б жизнь мою злословил,

И постепенно бы готовил

Я душу слабую к концу,

Как деву к брачному венцу;

И каждый год, в тот день известной.

Собрав друзей семьёю тесной

И пеня дружеский фиал,

Себе я сам бы отправлял

Среди отрадной вечеринки,

В зачёт грядущего поминки,

Чтобы потом не заставлять

Себя по смерти поминать.

В последний год, в конце дороги,

Я свёл бы все свои итоги,

Поверил все: мои грехи,

Мою любовь, мои стихи,

Что я слагал в тоске по милой

(Прости мне, боже, и помилуй! ) ,

И может быть ещ5е бы раз,

Припомнив пару чёрных глаз,

Да злые кудри девы дальной,

Ей брякнул рифмою прощальной.

Потом - всему и всем поклон!

И, осмотрясь со всех сторон,

В последний раз бы в божьем мире

Раскланялся на все четыре,

Окинул взором неба синь,

Родным, друзьям, в раздумьи тихом

Сказал: не поминайте лихом!

Закрыл бы очи - и аминь!

 

1844

 

Обвинение

 

И твой мне милый лик запечатлен виной.

Неотразимое готов обвиненье.

Да - ты виновна предо мной

В невольном, страшном похищеньи.

Одним сокровищем я в мире обладал,

Гордился им, над ним рыдал.

Его таил от взоров света

В непроницаемой глуши,

Таил - под рубищем поэта

На дне измученной души.

Ты унесла его лукаво:

На лоно счастья мне голову склоня,

Ты отняла навеки у меня

Моё великое, единственное право:

То право - никогда, кончая жизни путь,

С усмешкою горькою на прошлое взглянуть,

На всё, что рок мне в мире заповедал,

На всё, что знал и проклял я,

И с торжеством сказать друзьям моим: друзья!

Вот жизнь моя. Я счастия не ведал

Теперь - застенчиво я буду умирать.

Начав минувшего черты перебирать,

Блаженства образ я увижу

Среди моих предсмертных грёз

И мой последний час увижу

Среди моих предсмертных грёз

И мой последний час унижу

До сожаленья и до слёз, -

И в совести упрём родится беспокойный:

Зачем я, счастья недостойный,

Сосуд его к устам горящим приближал?

Зачем не умер я в тоске перегорая?

Зачем у неба похищал

Частицы божеского рая?

И боязливо я взгляну на небеса

И остывающей рукою

С последним трепетом прикрою

Слезами полные глаза.

 

1847

 

Облака

 

Ветра прихотям послушной,

Разряженный, как на пир,

Как пригож в стране воздушной

Облаков летучий мир!

Клубятся дымчатые груды,

Восходят, стелются, растут,

И, женской полные причуды,

Роскошно тёмны кудри вьют.

Привольно в очерках их странных

Играть мечтами. Там взор найдёт

Эфирной армии полёт

На грозный бой в нарядах бранных,

Или, в венках, красот туманных

Неуловимый хоровод.

 

Вот, облаков покинув круг волнистой,

Нахмурилось одно - и отошло;

В его груди черно и тяжело,

А верх горит в опушке золотистой;

Как царь оно глядит на лик земной:

Чело в венце, а грудь полна тоской.

Вот - ширится и крыльями густыми

Объемлет дол, - и слёзы потекли

В обитель слёз, на яблоко земли,

А между тем кудрями золотыми

С его хребта воздушно понеслись

Янтарные, живые кольца в высь.

 

Всё мрачное мраку, а фебово Фебу!

Всё дольное долу, небесное небу!

 

Снова ясно; вся блистая,

Знаменуя вечный пир,

Чаша неба голубая

Опрокинута на мир.

Разлетаюсь вольным взглядом:

Облака, ваш круг исчез!

Только там вы мелким стадом

Мчитесь в темени небес.

Тех высот не сыщут бури;

Агнцам неба суждено

Там рассыпать по лазури

Белокурое руно;

Там роскошна пажить ваша;

Дивной сладости полна,

Вам лазуревая чаша

Открывается до дна.

Тщетно вас слежу очами:

Вас уж нет в моих очах!

Лёгкой думой вместе с вами

Я теряюсь в небесах.

 

1836

 

Обновление

 

Растворяйся, рай мечтаний!

из - за темных грусти туч

Вновь пробился яркий луч

Золотых очарований.

 

Муза, дай мне поцелуй!

Грудь разнежь и разволнуйся!

И из крыльев Купидона

Подари певцу перо,

Да огнем Анакреона

Блещет рифм моим сребро!

 

Да сверкнут в моем напеве

Блестки пламенной души!

Да спою в моей тиши

Песню сердца милой деве!

Да поймаю в море хвал

Чистый жемчуг и коралл

И создам венец чудесной,

И да будет им светло

Лучшей девой поднебесной

Херувимское чело!

 

Миновался мрак разлуки;

Налетают те же дни,

В сердце те же вновь огни,

Та же сила, те же звуки,

Та же дева предо мной

С той же райской красотой,

И с таинственной лаской,

С электричеством очей,

С восхитительной краской,

С чистым золотом речей!

 

Я затеплил вновь лампаду

Пред святынею любви

И молюсь, - мольбы мои

Льют мне на сердце прохладу,

Будто горный серафим

Машет крылышком над ним...

Рою бездну выражений;

Для любви она пуста, -

И молчанья гордый гений

Замыкает мне уста.

 

Повергаюсь онемелой

Пред богинею стихов;

Да пошлет мне силу слов

На возвышенное дело!

Да промчится мой напев

И прославит деву дев!

Да о ней благовествую,

Возгремлю и воспою,

И главу ее святую

Морем звуков оболью!

 

1838

 

Образец смирения

 

Боже! Как безумна гордость человека!

«Для меня всё в мире от начала века, -

Он сказал когда-то с дерзостью незнанья. -

Царь я всей природы, я - венец созданья,

Средь светил небесных, средь пучин эфира

Я стою с Землею в средоточье мира.

Вкруг меня вертится от зимы до лета

Солнце - мой источник теплоты и света.

Там Луна - фонарь мой, звездочки - лампадки -

Светят, чтоб всё было у меня в порядке».

- «Лжешь, гордец безумный! Лжешь, глупец надменный:

Сам с своей Землею в уголку вселенной,

Глядя только в щелку узкого оконца,

Кубарем кружишься около ты Солнца;

С Солнцем вдаль несешься - и не знаешь, где ты,

Призраки лишь только видишь - не предметы.

Лунный шар - твой спутник, а тех звезд лампады -

Океаны света, страшные громады,

При которых весь твой мир в его убранстве -

Жалкая пылинка в мировом пространстве».

Он сказал: «Я -разум: мыслю, размышляю,

Лишь инстинкт животным я предоставляю;

В рабстве их держу я, создан - быть вельможей;

Я с душой бессмертной вечный образ божий.

Для меня всевышний так весь мир устроил,

Чтоб себя я только тешил и покоил.

Вождь я грозных армий, властелин творенья!»

Вот он - полюбуйтесь - образец смиренья!

Сам себя он громко, величая, славит,

Бьет себе подобных и природу давит;

Ничего не смысля, он за бога смело

Судит и решает божеское дело!

 

1860

 

Одесса

 

Пёрл земли новороссийской

Он цветёт, блестящий град,

Полон славы мусикийской

И возвышенных отрад;

На морском высоком бреге

Он вознёсся в южной неге

Над окрестною страной

И пред дольними красами

Щеголяет небесами,

Морем, солнцем и луной.

 

И акация и тополь

Привились к брегам крутым;

Под рукой - Константинополь,

Под другой - цветущий Крым

И евксински бурны воды

Шумно пенят пароходы,

Хлеб идёт с конца в конец,

А Одесса, что царица:

У подножия пшеница,

Из червонцев слит венец.

 

А бульвар? - Приволье лени.

Где сквозь вешний аромат

По ковру вечерней тени

Ножки лёгкие скользят,

Моря вид и отблеск дальний

И целебные купальни,

Где в заветные часы

Сквозь ревнивые завесы

Блещут прелести Одессы

Иль заезжие красы...

 

И светла и благодатна

Жизнь Одессы, сладок юг;

Но и в солнце видим пятна,

Чист не весь и лунный круг:

Нов, спесив, от зноя бешен,

Может быть в ином и грешен

Юный город, а притом

Сколь он небу не угоден, -

Пылен, грязен и безводен.

Эгоизм и степь кругом!

 

1844

 

Одно из двух

 

Мне надобно его иль огорчить ужасно

Честнейшей правдою, или схитрить, солгать.

Что ж выбрать? Первое? Но это ведь напрасно:

Он не поймет меня и станет проклинать.

 

Он истину сочтет за личную обиду;

Он с детства рос во лжи и в ней окаменел -

А - добрый человек! Такой почтенный с виду!

Как быть? - Он в кривизне житейской закоснел.

 

Попробую: начну уклончивым намеком -

Вполправды! - Он дрожит... Мне жаль его, ей-ей!

Щажу его - и лгу, и тягостным упреком

Ложится эта ложь на совести моей, -

 

И после я грущу, упреки эти чуя,

И от него ж вопрос наивный слышу я:

«Что с вами?» Но уж тут, чтоб не солгать, молчу я

И только думаю: «Мне грустно - от тебя».

 

1860

 

Озеро

 

Я помню приволье широких дубрав;

Я помню край дики. Там в годы забав,

Невинной беспечности полный,

Я видел - синелась, шумела вода, -

Далеко, далеко, не знаю куда,

Катились все волны да волны.

 

Я отроком часто на бреге стоял,

Без мысли, но с чувством на влагу взирал,

И всплески мне ноги лобзали.

В дали бесконечной виднелись леса

Туда не хотелось: у них небеса

На самых вершинах лежали.

С детских лет я полюбил

Пенистую влагу,

Я, играя в ней, растил

Волю и отвагу.

В полдень, с брега ниспустясь,

В резвости свободной

Обнимался я не раз

С нимфою подводной;

Сладко было с ней играть,

И с волною чистой

Встретясь, грудью расшибать

Гребень серебристой.

Было весело потом

Мчатся под водою,

Гордо действуя веслом

Детскою рукою,

И закинув с челнока

Уду роковую,

Приманить на червяка

Рыбку молодую.

 

Как я боялся и вместе любил,

когда вдруг налеты неведомых сил

Могучую влагу сердили,

И вздутые в бешенстве яром валы

Ровесницы мира - кудрявой скалы

Чело недоступное мыли!

 

Пловец ослабелый рулем не водил -

Пред ним разверзался ряд зыбких могил -

Волна погребальная выла...

При проблесках молний, под гулом громов

Свершалася свадьба озерных духов:

Так темная чернь говорила.

 

Помню - под роскошной мглой

Все покой вкушало;

Сладкой свежестью ночной

Озеро дышало.

Стройно двигалась ладья;

Средь родного круга

В нем сидела близ меня

Шалостей подруга -

Милый ангел детских лет;

Я смотрел ей в очи;

С весел брызгал чудный свет

Через дымку ночи;

В ясных, зеркальных зыбях

Небо отражалось;

На разнеженных водах

Звездочка качалась;

И к Адели на плечо

Жадно вдруг припал я.

Сердцу стало горячо,

От чего - не знал я.

Жар лицо мое зажег

И - не смейтесь, люди! -

У ребенка чудный вздох

Вырвался из груди.

 

Забуду ль ваш вольный, стремительный бег,

Вы, полные силы и полные нег,

Разгульные шумные воды?

Забуду ль тот берег, где, дик и суров,

Певал заунывно певец - рыболов

На лоне безлюдной природы?

 

Нет, врезалось, озеро, в память ты мне!

В твоей благодатной, святой тишине,

В твоем бушеваньи угрюмом -

Душа научилась кипеть и любить,

И ныне летела бы ропот свой слить

С твоим упоительным шумом!

 

1836

 

Он

 

Посвящено тем,

которые его помнят и чтят его память

 

Я помню: был старик - высокий, худощавый,

Лик бледный, свод чела разумно-величавый,

Весь лысый, на висках седых волос клочки,

Глаза под зонтиком и темные очки.

Правительственный сан! Огромные заботы!

Согбен под колесом полезной всем работы,

Угодничества чужд, он был во весь свой век

Советный муж везде и всюду - человек,

Всегда доступен всем для нужд, и просьб, и жалоб,

Выслушивает всех, очки поднимет на лоб,

И видится, как мысль бьет в виде двух лучей

Из синих, наискось приподнятых очей;

Иного ободрит улыбкою привета,

Другому, ждущему на свой вопрос ответа,

На иностранный лад слова произнося,

Спокойно говорит: «Нет, патушка, нелься» {*}.

{* «Нет, батюшка, нельзя».}

Народным голосом и милостью престольной

Увенчанный старик, под шляпой треугольной,

В шинели серенькой, надетой в рукава,

В прогулке утренней протащится сперва -

И возвращается в свой кабинет рабочий,

Где труд его кипит с утра до поздней ночи.

Угодно ль заглянуть вам в этот кабинет?

Здесь нету роскоши, удобств излишних нет,

Всё дышит простотой студентской кельи скромной:

Здесь к спинке кресел сам хозяин экономный,

Чтоб слабых глаз его свет лишний не терзал,

Большой картонный лист бечевкой привязал;

Тут - груды книг, бумаг, а тут запас дешевых

Неслиндовских сигар и трубок тростниковых,

Линейки, циркули; а дальше - на полу -

Различных свертков ряд, уставленный в углу:

Там планы, чертежи, таблицы, счеты, сметы;

Здесь - письменный прибор. Вот все почти предметы!

И посреди всего -он сам, едва живой,

Он - пара тощих ног с могучей головой!

Крест-накрест две руки, двух метких глаз оглядка

Да тонко сжатых губ изогнутая складка -

Вот всё! - Но он тут - вождь, он тут душа всего,

А там орудия и армия его:

Вокруг него кишат и движутся, как тени,

Директоры, главы различных отделений,

Вице-начальники, светила разных мест,

Навыйные кресты и сотни лент и звезд;

Те в деле уж под ним, а те на изготовке,

Те перьями скрипят и пишут по диктовке,

А он, по комнате печатая свой шаг,

Проходит, не смотря на бренный склад бумаг,

С сигарою в зубах, в исканье целей важных,

Дум нечернильных полн и мыслей небумажных.

Вдруг: «Болен, - говорят, - подагрой поражен», -

И подчиненный мир в унынье погружен,

Собрались поутру в приемной, - словно ропот

Смятенных волн морских - вопросы, говор, шепот:

«Что? - Как? - Не лучше ли? - Недосланных ночей

Последствие! - Упрям! Не слушает врачей.

Он всем необходим; сам царь его так ценит!

Что, если он... того... ну кто его заменит?»

 

1857

 

Она была добра

 

Забуду ли ее? - Она вилась, как змейка,

Сверкая искрами язвительных очей,

А всё ж была добра мне милая злодейка,

И за свою любовь я благодарен ей.

Мою докучливость она переносила,

Мое присутствие терпела; даже грусть,

Грусть вечную мою, глубокую - щадила,

Страдать позволила и говорила: «Пусть!

Пускай он мучится! Страдание полезно.

Пусть любит он меня, хоть любит нелюбезно!

Пускай надеется! Зачем ему мешать

И вдохновляться мной, и рифмы совершать?

Для песен пламенных ему я буду темой,

И он потешит нас гремучею поэмой!»

Я пел, - и между тем как с легкого пера

Катился бурный стих, мучительный и сладкой,

Она, лукавая, смеялась... но украдкой -

Итак, - не правда ли? - она была добра?

 

1846

 

Опять мятежная проснулась...

 

Опять мятежная проснулась

Давно затихнувшая страсть,

И вновь пред бурною шатнулась

Рассудка царственная власть.

В груди, как прежде, сердцу тесно;

Гроза любви бушует в нем;

Оно горит мечтой небесной,

 

Пылает выспренним огнём.

Но обаятельной надежде

Уразумлённое, оно

Уже не верует, как прежде,

Ему предвиденье дано;

Оно грядущее предвидит,

Оно, скорбя, предузнаёт,

Что вновь судьба его обидит

И чашей неги обойдёт.

В любви не встреченный любовью,

Ещё не раз паду я вновь

С душевным воплем к изголовью:

Страдальца слёзы брызнут кровью.

И в сердце ядом хлынет кровь!

 

1838

 

Ореланна

 

Взгляните, как льется, как вьется она -

Красивая, злая, крутая волна!

Это мчится Ореланна,

Величава, глубока,

Шибче, шибче - и близка

К черной бездне Океана.

Бурлит и ревет Океан - великан, -

Гроза на хребте, на плечах ураган;

Вздулся - высится приливом,

Горы волн шумя крутит -

Будет схватка: он сердит,

И река полна порывом.

 

Летит в Океан Ореланна стрелой -

И вот налетела, рвет волны волной,

Где ж победа? где уклонка?

Ты нейдешь назад, река,

Ты упряма и дика!

Бейся, бейся, амазонка!

 

Свое взяла сила: река не сдалась

И в грудь Океану, как жалко, впилась.

Уязвлен боец огромной

Захрипел и застонал;

Тише, тише - и помчал

Волны с жалобою томной.

 

1836

 

Орианда

 

Прелесть и прелесть! Вглядитесь:

Сколько ее на земле!

Шапку долой! Поклонитесь

Этой чудесной скале!

Зеленью заткан богатой

Что за роскошный утес,

Став здесь твердыней зубчатой,

Плечи под небо занес!

Но извините: с почтеньем

Сколько ни кланяйтесь вы, -

Он не воздаст вам склоненьем

Гордой своей головы -

Нет! - но услужит вам втрое

Пышным в подножье ковром,

Тенью прохладной при зное,

Водных ключей серебром.

Гордая стать - не обида:

Пусть же, при благости тверд,

Дивный утес твой, Таврида,

Кажется смертному горд!

Вспомним: средь скал благовонных,

В свете, над лоском полов,

Мало ль пустых, беспоклонных,

Вздернутых кверху голов?

Тщетно бы тени и крова

Близкий от них тут искал:

Блещут, но блещут сурово

Выси живых этих скал.

 

1842

 

Оставь!

 

«Оставь ее: она чужая, -

Мне говорят, - у ней есть он.

Святыню храма уважая,

Изыди, оглашенный, вон!»

 

О, не гоните, не гоните!

Я не присвою не свою;

Я не во храме, посмотрите,

Ведь я на паперти стою...

Иль нет - я дальше, за оградой,

Где, как дозволенный приют,

Сажень земли с ее прохладой

Порой и мертвому дают.

 

Я - не кадило, я - не пламень,

Не светоч храма восковой,

Нет: я - согретый чувством камень,

Фундамент урны гробовой;

Я - тень; я - надпись роковая

На перекладине креста;

Я - надмогильная, живая,

Любовью полная плита.

 

Мной не нарушится святыня,

Не оскорбится мной она, -

И бог простит, что мне богиня -

Другого смертного жена.

 

1857

 

Остров

 

Плывут мореходцы - и вдруг озадачен

Их взор выступающим краем земли;

Подъехали: остров! - Но он не означен

На карте; они этот остров нашли,

Открыли; - и в их он владенье по праву

Поступит, усилит страны их державу.

 

Пристали: там бездна природы красот,

Еще не страдавших от силы воинской, -

Жемчужные горы! Лесами встает

Из гротов коралловых мох исполинской.

Какие растенья! Какие цветы!

Таких еще, смертный, не видывал ты.

 

Там почва долин и цветных междугорий

Вся сшита из жизни, отжившей едва, -

Из раковин чудных, из масс инфузорий;

Вглядишься в пылинку: пылинка жива;

К цветку ль - великану прохожий нагнулся:

Крылатый цветок мотыльком встрепенулся,

 

Иль резвою птичкой, и птичка летит

И звонко несется к небесным преддверьям,

И луч всепалящего солнца скользит

По радужным крыльям, по огненным перьям;

Пришлец вдруг испуган извитой змеей:

То стебель ползучий блеснул чешуей.

 

И видно, как всходит, - и слышно, как дышит

Там каждая травка и каждый лесок;

Там дерево жизни ветвями колышет,

И каплет из трещин живительный сок,

И брызжет, - и тут же другое с ним рядом:

То дерево жизни с убийственным ядом.

И рад мореходец. «Хвала мне и честь! -

Он мыслит. - Вот новость для нашего века -

Земля неизвестная! Все на ней есть

И - слава всевышнему! - нет человека!

Еще здесь дороги себе на просек

Мой ближний» - так мыслит и рад человек.

«А если там дальше и водятся люди

На острове этом прижмем дикарей!

Заспорят: железо направим им в груди

И сдвинем их глубже - в берлоги зверей,

И выстрелы будут на вопль их ответом;

Причем озарим их евангельским светом.

 

Встречая здесь новые тени и свет,

Потом пусть картины здесь пишет художник

Трудится ученный, и тощий поэт,

Беснуясь, восходит на шаткий треножник!

Нам надобно дело: все прочее блажь.

нам надо, во-первых, чтоб остров был наш.

 

Мы срежем мохнатые леса опушки;

здесь будет дорога; тут станет наш флот,

Там выстроим крепость и выставим пушки, -

И если отсюда сосед подойдет,

Как силы его ни явились бы крепки,

От вражьей армады останутся щепки

 

Какую торговлю мы здесь заведем!

Давай потом ездить и в даль и к соседям!

Каких им диковин с собой навезем!

С каким небывалом товарцем подъедем!

Вот новая пряность Европе на пир!

Вот новые яды! Пусть кушает мир! «

 

Земля под ногами гостей шевелится,

Кряхтит или охает: тягостен ей

Под новым животным пришедшим селиться

Средь выросших дико на персях у ней

Животно-кристалов, Животно-растений,

Полуминералов, полупрозябений.

 

А гости мечтают: «Хозяева мы.

Без нас - тут дремала пустая природа,

И солнце без нас не умолило б тьмы,

Без пошлин сияя, блестя без дохода,

В бесплодном венце неразумных лучей.

 

 

Что солнце, где нет человека очей? «

Но прежде чем здесь пришлецы утвердились,

 

Другого народа плывут корабли.

 

Прибывшие в право владений вступились.

У первых с последними споры пошли

«Сей берег впервые не нам ли встречен? « -

«Конечно, - да нами он прежде замечен».

 

И вот - забелели еще паруса,

И нации новой явились пришельцы:

«Постойте! - приезжих гудят голоса, -

По праву природы не мы ль здесь владельцы?

В соседстве тут наша земля - материк.

Оторванный лоскут ее здесь возник».

В три царства пошли донесенья, как надо,

Об острове чудном; проснулись дворы;

Толкуют о найденном вновь Эльдорадо,

Где золото прыщет из каждой горы;

Волной красноречья хлестнули палаты,

И тонкие скачут на съезд дипломаты.

 

Съезжаются: сколько ума в головах!

Какая премудрость у них в договорах!

А там между тем в их родимых землях

Готовятся флоты и пушки, и порох -

На случай. Все было средь тех уже дней,

Где эта премудрость казалась верней.

 

Лишь древность седая, пленяясь витийством

Речей плутоватых, им верить могла;

А впрочем, и древле все тем же убийством,

Войной нареченным, решались дела,

И место давали губительным сценам

Афины со Спартой и Рим с Карфагеном.

 

И вот за пленительный остров борьба

Как раз бы кровавым котлом закипела,

Но страшное зло отвратила судьба,

И лютая вспыхнуть война не успела:

Тот остров плавучий под бурный разгул,

Однажды средь яростных волн потонул,

 

Иль, сорван могучим крылом урагана

С подводной, его подпиравшей, скалы,

Умчался в безвестную даль океана

И скрылся навеки за тучами мглы;

А там еще длились и толки и споры,

Готовились пушки, и шли договоры.

 

1859

 

Ответ

 

Есть цветок: его на лире

Вечно б славить я готов.

Есть цветок: он в этом мире

Краше всех других цветов.

То цветок не однолетний:

Всё милее, всё приветней

Он растёт из года в год

И, пленяя всю природу,

По восьмнадцатому году

Дивной прелестью цветёт.

Поднимается он статно.

Шейка гибкая бела,

А головка ароматна,

И кудрява, и светла,

Он витает в свете горнем,

И мечтательно - живой

Он не связан грязным корнем

С нашей бедною землёй.

Не на стебле при дорожках

Неподвижно - одинок -

нет, на двух летучих ножках

Вьётся резвый тот цветок.

от невзгод зимы упрямой

Жизнь его сохранена

За двойною плотной рамой

Осторожного окна,

И, беспечный, он не слышит

Бурь, свистящих в хладной мгле:

Он в светлице негой дышит,

Рдеет в комнатном тепле.

Что за чудное растенье!

Тонок, хрупок каждый сгиб:

Лишь одно прикосновенье -

И прекрасный цвет погиб;

Увлекая наши взоры,

Слабый, ищет он опоры...

Но - смотрите: он порой,

Нежный, розово - лилейный

Дышит силой чародейной,

Колдовством и ворожбой;

Полный прелестей, он разом

Сердце ядом напоит,

Отуманит бедный разум

И прельстит, и улетит.

 

1844

 

Отзыв на вызов

 

Вдоль жизни проходя средь терний, я привык

Спокойно попирать колючую дорогу,

Но чувствую в душе невольную тревогу,

Когда вокруг меня колышется цветник,

И девы юные - земные херувимы -

В своих движениях легки, неуловимы,

Живым подобием роскошного венка

Свиваются вокруг поэта-старика,

И зыблющийся круг существ полуэфирных

Ждет песен от меня и свежих звуков лирных,

А я, растерянный, смотрю, боясь дохнуть

Тлетворным холодом на их цветистый путь,

Боюсь на их восторг - невинных душ одежду -

Набросить невзначай угрюмой мысли тень,

Мечту их подломить или измять надежду

И сумраком задеть их восходящий день...

Нет! Нет, не требуйте, цветущие созданья,

От ослабелых струн могучего бряцанья!

Всё поле жизни вам я скоро уступлю,

А сам, как ветеран, уж утомленный битвой,

Безмолвно, с тайною сердечною молитвой,

Вас, дети, трепетной рукой благословлю

 

1856

 

Отплата

 

Красоте в угожденьях бесплодных

Посвящая мой страстный напев,

Много пел я красавиц холодных,

Много пел я бесчувственных дев.

Для тебя ж не слагал я ни строчки, -

Если ж начал бы славить тебя,

Вместо слов я одни только точки

Всё бы ставил, безмолвно любя.

Между тем ты одна из прелестных

На земле, где всё горе да труд,

Подарила мне искры небесных,

Золотых, незабвенных минут.

Что ж? Какие мои воздаянья?

Не отраду тебе я принес,

Но, как жрец при святыне страданья,

Посвятил тебя в таинство слез.

Ты мне к счастию путь указала,

Но - увы! - я не мог им идти.

На привет, где ты «здравствуй» сказала,

Я печально ответил «прости».

Перед нами могила разлуки...

Да, прости! - С этим словом должны

Оборваться все стройные звуки,

Все аккорды блаженства и муки

Стоном лопнувшей в сердце струны.

 

1872

 

Певец

 

Бездомный скиталец - пустынный певец -

Один, с непогодою в споре,

Он реет над бездной, певучий пловец

Безъякорный в жизненном море;

Всё в даль его манит неведомый свет:

Он к берегу рвётся, а берега нет.

 

Он странен; исполнен несбыточных дум,

Бывает он весел - ошибкой;

Он к людям на праздник приходит - угрюм,

К гробам их подходит - с улыбкой;

Всеобщий кумир их ему не кумир; -

Недаром безумцем зовёт его мир!

 

Он ищет печалей - и всюду найдёт.

Он вызовет, вымыслит муки,

Взлелеет их в сердце, а там перельёт

В волшебные, стройные звуки,

И сам же, обманутый ложью своей,

Безумно ей верит и плачет над ней.

 

Мир чёрный бранит он и громы со струн

Срывает карающей дланью:

Мир ловит безвредно сей пышный перун,

Доволен прекрасною бранью;

Ему для забавы кидает певец

Потешное пламя на мрамор сердец!

 

Перед девой застенчив; он милой своей

Не смеет смутить разговором;

Он, робкий, трепещет приблизиться к ней,

Коснуться к ней пламенным взором; -

Святое молчанье смыкает уста,

Кипучая тайна в груди заперта;

 

И если признаньем язык задрожит -

Певец не находит напева,

Из уст его буря тогда излетит,

И вздрогнет небесная дева,

И трепетный ангел сквозь пламя и гром

Умчится, взмахнув опалённым крылом.

 

Захочет ли дружбе тогда протянуть

Страдалец безбрачную руку -

На чью упадёт он отверстую грудь?

Родной всему свету по звуку,

Он тонет в печальном избытке связей.

 

Врагов он находит, - но это рабы,

Завистников рой беспокойных;

Для жарких объятий кровавой борьбы

Врагов ему нету достойных:

Один, разрушитель всех собственных благ

Он сам себе в мире достойнейший враг!

 

1838

 

Перевороты

 

Когда - то далеко от нашего века

Не зрелось нигде человека;

Как лес исполинский, всходила трава,

И высилась палима - растений глава,

Средь рощ тонкоствольных подъемлясь престольно.

Но крупным твореньем своим недовольна,

Природа земною корой потрясла,

Дохнула вулканом морями плеснула

И, бездна разверзнув, наш мир повернула

И те организмы в морях погребла.

 

И новый был опыт зиждительной силы.

В быту земноводном пошли крокодилы,

Далеко влача свой растянутый хвост;

Драконов, удавов и ящериц рост

Был страшен. С волнами, с утесами споря,

Различные гады и суши и моря

Являлись гигантами мира тогда...

И снова стихийный удар разразился,

А сверху вновь стали земля и вода.

 

И твари живые в открытых им сферах

Опять начинали в широких размерах:

Горы попирая муравчатый склон,

Там мамонт тяжелый, чудовищный слон -

Тогдашней земли великан толстоногой -

Шагал, как гора по горе; но тревогой

Стихий возмущенных застигнутый вдруг,

В бегу, на шагу, вдруг застыл, цепенеет...

Глядь! жизни другая эпоха яснеет,

И новых живущих является круг.

 

И вот при дальнейшей попытке природы,

Не раз обновляющей земли и воды

И виды менявшей созданий своих, -

Средь мошек, букашек и тварей иных,

В мир божий вступил из таинственной двери,

Возник человек - и попятились звери.

И в страхе потомка узнав своего

И больше предвидя в орехах изъяна,

Лукаво моргнула, смеясь, обезьяна,

Сей дед человека - предтеча его.

 

И начал он жить поживать понемногу,

Сквозь глушь, чрез леса пролагая дорогу,

Гоня всех животных. Стрелок, рыболов,

Сдиратель всех шкур, пожиратель волов,

Взрыватель всех почв - он в трудах землекопных

Дорылся до многих костей допотопных,

Отживших творений; он видит могилы,

Где плезиозавры, слоны, крокодилы,

Недвижные, сном ископаемым спят.

 

Он видит той лестницы темной ступени,

Где образ былых, первородных растений

На камне оттиснут; в коре ледяной

Труп мамонта найден с подъятой ногой;

Там мумии древних фантазий природы -

Египет подземного мира; там - своды

Кряжей известковых и глинистых глыб

С циклоповой кладкой из черепов плотных,

Из раковин мелких, чуть зримых животных

И моря там след с отпечатками рыб.

 

Над слоем там слой и пласты над пластами

Являются книгой с живыми листами.

Читает ее по складам геолог.

Старинная книга! Не нынешний слог!

Иные страницы размыты, разбиты,

А глубже под ними - граниты, граниты,

А дальше - все скрыто в таинственной мгле

И нет ни малейших следов организма;

Один указует лишь дух вулканизма

На жар вековечный в центральном котле

 

И мнит человек: вот - времен в переходе,

Как много работать досталось природе,

Покуда , добившись до светлого дня,

С усильем она добралась до меня!

И шутка ль? Посмотришь - ее же созданье

Господствует, взяв и ее в обладанье!

Природа ж все вдаль свое дело ведет,

 

И втайне день новый готовит, быть может,

Когда и его в слой подземный уложит,

А сверху иной царь творенья пойдет.

 

И скажет сын нового, высшего века,

Отрыв ископаемый труп человека:

«Вот - это музею предложим мы в дар -

Какой драгоценный для нас экземпляр!

Зверь этот когда - то был в мир нередок,

Он глуп был ужасно, но это - наш предок!

Весь род наш от этой породы идет».

И древних пород при образе отчетом,

Об этом курьезном двуногом животном

Нам лекцию новый профессор прочтет.

 

1859

 

Перед бокалами

 

Кубки наполнены. Пена, как младость,

Резвится шумно на гранях стекла.

Други! Какая ж внезапная радость

Нас на вакхический пир собрала?

 

Радость? - О нет! Если б с горнего неба

Луч её в сердце случайно запал -

Прочь все напитки, хотя бы нам Геба

Вышла поднесть олимпийский фиал!

Прочь! Не хотим! Оттолкнём её дружно!

Радостью дух наш да полнится весь!

Двух упоений сердцу не нужно;

Вкусу обидна преступная смесь.

Если ж кто может струёй виноградной,

Бурно - кипящей и искристо - хладной,

Радость усилить и, грудь пламеня,

Сердцу подбавить вящую сладость, -

Други! То бедная, жалкая радость;

Радость такая - горю родня.

 

Кубки высокие, полны шипенья,

Блещут, - и круг умножается наш.

Други! Ужели в бедах утешенья

Ищем мы ныне на празднике чаш?

Нет! - лютой горести зуб всегрызущий

Душу терзал бы средь оргии пуще.

Духа в печали вино не свежит:

Злая настигнет и злобно укусит,

Если кто в битве с судьбиною трусит

И малодушно за чашу бежит.

Сердцу покоя вином не воротишь:

Горе увидишь и в самом вине;

С каждою каплею горе проглотишь,

Выпьешь до капли, а горе на дне.

Над ж кто в страхе над жизненным морем

Дух врачевал свой кипучим клико, -

Други, поверьте, тот хвастал лишь горем,

Скорби не знал, не страдал глубоко.

 

нет! Мы не в радости, мы и не в горе

Действуем видно в сём дружном соборе:

Жизнь мы сухую сошлись окропить

и потому равнодушно, спокойно,

Так, как мужам средь беседы пристойно,

Будем степенно, обдуманно пить!

 

1847

 

Переложение псалма СХХV

 

Израиль! Жди: глас божий грянет -

Исчезнет рабства тяжкий сон,

И пробудится и воспрянет

Возвеселившийся Сион, -

 

И славу горного владыки

По всей вселенной известят

Твои торжественные клики

И вольных песен звучный склад,

И глас пойдет меж племенами:

«Се богом полная страна! «

Его величьем над странами

Днесь возвеличилась она!

Как ветр несясь от знойной степи,

Срывает льды от знойных вод,

Господь расторгнет наши цепи

И к славе двинет свой народ.

Кто сеял слезы терпеливо

На почву горя и труда,

Тому воздаст благая нива

Обильем сладкого плода.

И хлынут с громами напева

Жнецов ликующих толпы,

Неся от горького посева

Чистейшей радости снопы.

 

1859

 

Переселение

 

Срок настал. Оставив город шумной,

От него я скрылся, как беглец:

От тревог той жизни неразумной

Отдохнуть пора мне наконец.

 

Душно там; громадность да огромность

Ждут меня, - и посреди всего

Сознаю я горькую бездомность:

Нет нигде домишка моего.

 

Что я там? - Не гость и не хозяин;

Чувствую - там не по мне земля.

«Город - мой» - мне всюду шепчет Каин,

Авелю отведены поля.

 

То ли дело в мирной сельской доле;

Вольное, широкое житьё!

Выйду ль я, да разгуляюсь в поле -

Это поле, кажется, моё.

 

Где себе ни выберу я место,

Лягу тут: точь - в - точь пришёл домой;

Ну, а лес - то... боже мой! А лес - то -

Тёмный лес - весь совершенно мой!

 

Там - посев; там хижины, строенья.

Прохожу по каждому двору:

Кажется - тут все мои владенья,

Только я оброка не беру.

 

У меня ковёр тут под ногами -

Шелковистый, бархатный ковёр,

Мягкий, пышный, затканный цветами -

Злаки, мох и травка вперебор.

 

Там просвет, там тени по утёсам;

Виды, виды - любо посмотреть!

А с лугов мне веет сенокосом...

Запах - то! Дохнуть - и умереть!

 

Я иду: колосья ржи - взгляните! .

Все под ветром кланяются мне.

«Здравствуйте, друзья мои, растите, -

Мыслю я, - и полнитесь в зерне! «

 

Царь я; солнце у меня в короне;

У меня вот зеркало - река!

У меня на голубом плафоне

В позолоте ходят облака.

 

Живопись - то, живопись какая!

Вы всмотритесь: что за колорит!

Эта краска, искрясь и сверкая,

Семьдесят столетий так горит.

 

Утром встал я: мне заря блеснула

Алой лентой; пред моим окном

Мельница мне крылья распахнула

И глядит торжественным крестом.

 

Жизнь ведёт под тем крестом отшельник...

Не ищи других завидных мест!

Этот крест - твой орден, добрый мельник,

И тебя питает этот крест.

 

Всех здесь будит утра в час обычный

Гласом трубным мой герольд - пастух,

Иль повеса и крикун публичный

С красным гребнем либерал - петух.

 

В полдень вся горит моя палата

Золотом; всё в красках, всё пестро;

Вечер мне шлёт пурпур свой с заката;

Ночь в звездах мне сыплет серебро.

 

А роса - то - перлы, бриллианты!

Эти слёзы чище всяких слёз;

Птички мне певцы и музыканты,

Соловей - мой первый виртуоз.

 

Церковь тут, - и сельское кладбище

Близко так и ельник тут в виду.

Вот мое последнее жилище!

Хорошо. Я дальше не пойду.

 

1859

 

Переход

 

Видали ль вы преображенный лик

Жильца земли в священный миг кончины -

В сей пополам распределенный миг,

Где жизнь глядит на обе половины?

 

Уж край небес душе полуоткрыт;

Ее глаза туда уж устремились,

А отражать ее бессмертный вид

Черты лица еще не разучились, -

 

И неземной в них отразился б день

Во всех лучах великого сиянья,

Но те лучи еще сжимает тень

Последнего бессмертного страданья.

 

Но вот - конец! - Спокоен стал больной.

Спокоен врач. Сама прошла опасность -

Опасность жить. Редеет мрак земной,

И мертвый лик воспринимает ясность

 

Так над землей, глядишь, ни ночь, ни день;

Но холодом вдруг утро засвежело,

Прорезалась рассветая ступень, -

И решено сомнительное дело.

 

Всмотритесь в лик отшедшего туда,

В известный час он ясностью своею

Торжественно вам, кажется, тогда

Готов сказать: «Я понял! разумею!

 

Узнал! « - Устам как будто нарушать

Не хочется святыню безглагольства.

А на челе оттиснута печать

Всезнания и вечного довольства.

 

Здесь, кажется, душа, разоблачась,

Извне глядит на это облаченье,

Чтоб в зеркале своем в последний раз

Последних дум проверить выраженье.

 

Но тленье ждет добычи - и летит

Бессмертная, и, бросив тело наше,

Она земным стихиям говорит:

Голодные, возьмите: , это ваше!

 

1859

 

Перл

 

Что такое счастье наше?

Други милые, оно -

Бытия в железной чаше

Перл, опущенный на дно.

Кто лениво влагу тянет

И боится, что хмельна,

Слабый смертный, - не достанет

Он жемчужного зерна!

Кто ж, согрев в душе отвагу,

Вдруг из чаши дочиста

Гонит жизненную брагу

В распаленные уста -

Вот счастливец! - Дотянулся -

Смело чашу об земь хлоп!

Браво! Браво! - Оглянулся:

А за ним отверстый гроб!

 

1838

 

Песнь радости

 

Радость! Ты искра небес; ты божественна

Дочь Елисейских полей!

Мы, упоенные, входим торжественно

В область святыни твоей.

Все, что разрозненно светским дыханьем,

Вяжешь ты братства узлом;

Люди там - братья, где ты над сознанием

Легким повеешь крылом.

 

(Хор)

 

Всем - простые объятья!

Люди! Всех лобзаем вас.

Там - над звездным сводом, братья,

  Должен быть отец у нас.

 

С нами пируй, кто подругу желанную,

Дружбы нашел благодать,

Кто хоть единую душу избранную

Может своею назвать,

Знает, как бьется любовию сладкою

Жаркая грудь на груди!..

Если ж кто благ сих не ведал, - украдкою,

С плачем от нас отойди!

 

(Хор)

 

Все, над чем лик солнца ходит,

Пусть обет любви творит!

Нас туда любовь возводит,

Где неведомый царит.

 

К персям природы припав, упивается

Радостью каждая тварь:

Добрый и злой неудержно кидается

К этой богине в алтарь.

Радость - путь к дружбе, к сердечному счастию,

К чаше с вином золотым;

Червь упоенный ползет к сладострастию,

К богу летит херувим.

 

Хор

 

Люди, ниц! Во прах главами!

Сердце чует: есть творец.

Там он, люди, над звездами -

Царь ваш, бог ваш и отец.

 

Радость - пружина в часах мироздания.

Маятник этих часов.

Радость! Ты - пульс в организме создания,

В жилах вселенной ты - кровь.

Долу - ты цвет вызываешь из семени;

В небе - средь вечной игры,

Водишь по безднам пространства и времени

Солнцы, планеты, миры.

 

Хор

 

Как летят небес светила,

Так по дольнему пути

Каждый, братья, в ком есть сила,

Как герой на бой - лети!

 

Радость! ты путь указуешь искателю

К благу - к венцу бытия;

В огненном зеркале правды - пытателю

Зрима улыбка твоя;

Смертному веешь ты солнечным знаменем

Веры с крутой высоты;

В щели гробов проникающим пламенем

Блещешь меж ангелов ты.

 

Хор

 

Люди! Наш удел - терпенье.

Всяк неси свой в жизни крест!

Братья! Там возногражденье -

У отца, что выше звезд.

 

Будем богам подражать! На творение

Милость их сходит равно.

Бедный, убогий! Приди - наслаждение

С нами вкусить заодно!

Злоба! останься навеки забытою!

Враг наш да будет прощен!

Пусть обретет он слезу ядовитую!

Пусть не терзается он!

 

Хор

 

В пламя - книгу долговую!

Всепрощение врагам!

Бог за нашу мировую

Примирится с нами - там.

 

Пенится радость и в чаши вливается,

Золотом гроздий горя;

В робкого с нею дух бодрый вселяется,

Кротости дух - в дикаря.

Встанем, о братья, и к своду небесному

Брызнем вином золотым!

Встанем - и доброму духу безвестному

Этот бокал посвятим!

 

Хор

 

В хорах звездных кто прославлен,

Серафимами воспет,

Выше звезд чей трон поставлен -

Здесь да внемлет наш привет!

 

Братья! Терпенье и твердость - в страданиях!

Помощь невинным в беде!

Строгая верность - в святых обещаниях!

Честность и правда - везде!

Пред утеснителем - гордость спокойная!

Губит: умри - не дрожи!

Правому делу - награда достойная!

Гибель - исчадиям лжи!

 

Хор

 

Лейся, нектар! Пеньтесь, чаши!

Круг! Теснее становись!

Каждый вторь обеты наши!

Божьим именем клянись!

 

Братья! Пощада - злодея раскаянью!

Цепи долой навсегда!

Смерти есть место: нет места отчаянью!

Милость - и в громе суда!

И да услышим из уст бесконечного

Глас его: мертвый! живи!

Ада нет боле! Нет скрежета вечного!

Вечность есть царство любви.

 

Хор

 

Буди светел час прощанья!

По могилам - сладкий сон!

В день же судный, в день восстанья

Благость - суд, любовь - закон!

 

1860

 

Песнь соловья

 

Средь воскреснувших полей

Гений звуков - соловей

Песнью весь излиться хочет,

В перекатах страстных мрет,

Вот неистово хохочет,

Тише, тише стал - и вот

К нежным стонам переходит

И, разлившись, как свирель,

Упоительно выводит

Они серебряную трель.

 

О милая! певец в воздушном круге

Поет любовь и к неге нас зовет -

Так шепчет страстный юноша подруге, -

И пламенна, как солнечный восход,

Прекрасная к устам его прильнула;

Его рука лукавою змеей

Перевила стан девы молодой

Всползла на грудь - и на груди уснула...

А там - один - без девы, без венца,

Таясь в глуши, питомец злополучья

Прислушался: меж звуками певца

И он сыскал душе своей созвучья;

Блестит слеза отрадная в очах;

Нежданная, к устам она скатилась,

И дружно со слезою засветилась

Могильная улыбка на устах.

 

Пой, греми, полей глашатай!

Песнью чудной и богатой

Ты счастливому звучишь

Так роскошно, бурно, страстно,

А с печальным так согласно,

Гармонически грустишь.

Пой, звучи, дитя свободы!

Мне понятна песнь твоя;

Кликам матери - природы

Грудь откликнулась моя.

 

1836

 

Песня

 

Ох, ты - звездочка моя ясная!

Моя пташечка сизокрылая!

Дочь отецкая распрекрасная!

Я любил тебя, моя милая.

 

Но любовь моя сумасбродная,

Что бедой звалась, горем кликалась,

Отцу - батюшке неугодная, -

Во слезах, в тоске вся измыкалась.

 

Где удачу взять неудачному?

Прировняется ль что к неровному?

Не сошлись с тобой мы по - брачному

И не сведались по - любовному.

 

Суждена тебе жизнь дворцовая,

Сребром - золотом осиянная;

А моя судьба - ох! - свинцовая

Моя долюшка - оловянная.

 

Серебро твое - чисто золото

Не пошло на сплав свинцу - олову.

Дума черная стуком молота

Простучала мне буйну голову

 

И я с звездочкой моей яркою,

С моей пташечкой сизокрылою

Разлучась, пошел - горькой чаркою

Изводит мою жизнь постылую.

 

1859

 

Пещеры Кизиль-коба

 

Где я? - Брожу во мгле сырой;

Тяжелый свод над головой:

Я посреди подземных сфер

В безвестной области пещер.

Но вот - лампады зажжены,

Пространства вдруг озарены:

Прекрасен, ты подземный дом!

Лежат сокровища кругом;

Весь в перлах влаги сталактит

Холодной накипью блестит;

Там в тяжких массах вывел он

Ряд фантастических колон;

Здесь облачный накинул свод;

Тут пышным пологом идет

И, забран в складках, надо мной

Висит кистями с бахромой

И манит путника прилечь,

Заботы жизни сбросить с плеч,

Волненья грустные забыть,

На камень голову склонить,

На камень сердце опереть,

И с ним слиясь - окаменеть.

 

Идем вперед - ползем - скользим

Подземный ход неизмерим.

Свод каждый, каждая стена

Хранит прохожих имена,

И силой хищной их руки

От стен отшиблены куски;

Рубцы и язвы сих громад

След их грабительства хранят,

И сами собственной рукой

Они здесь чертят вензель свой,

И в сих чертах заповедных -

Печать подземной славы их.

И кто здесь имя не вписал?

И кто от этих чудных скал

Куска на память не отсек?

Таков тщеславный человек!

Созданьем, делом ли благим,

Иль разрушеньем роковым,

Бедой ли свой означив путь,

Чертой ли слабой - чем-нибудь -

Он любит след оставить свой

И на земле, и под землей.

 

1843

 

Пир

 

Крыт лазурным пышным сводом,

Вековой чертог стоит,

И пирующим народом

Он семь тысяч лет кипит.

В шесть великих дней построен

Он так прочно, а в седьмой

Мощный зодчий успокоен

В лоне вечности самой.

Чудно яркое убранство,

И негаснущим огнем

Необъятное пространство

Озаряется кругом.

То, взносясь на свод хрустальный,

Блещет светоч колоссальный;

То сверкает вышина

Миллионом люстр алмазных,

Морем брызг огнеобразных,

И средь бездны их одна,

Будто пастырь в группе стада,

Величавая лампада

И елейна, и ясна,

Светом матовым полна.

В блеске праздничной одежды

Здесь ликует сибарит;

Тут и бедный чуть прикрыт

Ветхим лоскутом надежды,

Мудрецы, глупцы, невежды, -

Всем гостям места даны;

Все равно приглашены.

Но не всем удел веселья,

Угощенье не одно;

Тем - отрава злого зелья,

Тем - кипящее вино;

Тот блестящими глазами

Смотрит сверху; тот - внизу,

И под старыми слезами

Прячет новую слезу.

Брат! Мгновенна доля наша:

Пей и пой, пока стоит

Пред тобою жизни чаша!

«Пью, да горько» - говорит.

Те выносят для приличья

Груз улыбки на устах;

Терны грустного величья

Скрыты в царственных венцах.

Много всякой тут забавы:

Там - под диким воплем славы

Оклик избранных имен,

Удостоенных огласки;

Там - под музыкой времен

Окровавленные пляски

Поколений и племен, -

Крики, брань, приветы, ласки,

Хор поэтов, нищий клир,

Арлекинов пестрый мир

И бесчисленные маски:

Чудный пир! Великий пир!

 

Ежечасны перемены:

Те уходят с общей сцены,

Те на смену им идут;

После праздничной тревоги

Гостя мирного на дроги

С должной почестью кладут.

Упоили, угостили,

Проводили, отпустили.

И недвижный, и немой,

Он отправился домой;

Чашу горького веселья

Он до капли осушил

И до страшного похмелья

Сном глубоким опочил;

И во дни чередовые

Вслед за ним ушли другие:

Остаются от гостей

Груды тлеющих костей.

 

Взглянешь: многие постыдно

На пиру себя ведут,

А хозяина не видно,

А невидимый - он тут.

Час придет - он бурей грянет,

И смятенный мир предстанет

Перед ним на грозный суд.

 

1839

 

Письма

 

Послания милой, блаженства уроки,

Прелестные буквы, волшебные строки,

Заветные письма - я вами богат;

Всегда вас читаю, и слезы глотаю,

И знаю насквозь, наизусть, наугад.

 

Любуюсь я слогом сих нежных посланий;

Не вижу тут жалких крючков препинаний;

В узлах запятых здесь не путаюсь я:

Грамматику сердца лишь вижу святую,

Ловлю недомолвки, ошибки целую

И подпись бесценную: «вечно твоя».

 

Бывало посланник, являясь украдкой,

Вручит мне пакетец, скрепленный облаткой.

Глядь: вензель знакомый. На адрес смотрю:

Так почерк неровен, так сизо чернило,

И ять не на месте... как все это мило! -

«Так это от... знаю"; а сам уж горю.

 

От друга, я от брата - бегу, как от пугал,

Куда-нибудь в сумрак, куда-нибудь в угол,

Читаю... те смотрят; я дух затая,

Боюсь, что и мысль мою кто-нибудь слышит;

А тут мне вопросы: кто это к вам пишет? -

«Так - старый знакомый. Пустое, друзья»

 

В глазах моих каждая строчка струится,

И каждая буква, вгляжусь, шевелится,

Прислушаюсь: дышит и шепчет: живи!

Тут брызга с пера - род нечаянной точки -

Родимое пятнышко милой мне щечки

Так живо рисует пред оком любви.

 

Хранитесь, хранитесь, блаженства уроки,

Без знаков, без точек - заветные строки!

Кто знает? Быть может, под рока грозой,

Когда-нибудь после на каждую строчку

Сих тайных посланий я грустную точку

Поставлю тяжелой, сердечной слезой.

 

1859

 

Письмо Абдель-Кадера

 

В плену у французов - светило Алжира -

Эмир знаменитый. Содержат эмира

Они в Амбуазе, где замка стена

Крепка и надежна, - и пленник, доныне

Летавший на бурном коне по пустыне,

Уныло глядит в амбразуру окна.

 

И вдруг под окном, как другая денница,

Блестящая юной красою девица

Несется на белом арабском коне,

И взор - _коя-нур_ - этот пламенник мира -

Девицею брошен в окно на эмира, -

И вспыхнула дева, и рдеет в огне.

 

И завтра опять проезжает, и снова

Взглянула, краснеет. Не надобно слова, -

Тут сердце открыто - смотри и читай!

Упрямится конь, но с отвагою ловкой

Наездница с поднятой гордо головкой

Его укрощает: эмир, замечай!

 

И смотрит он, смотрит, с улыбкой любуясь,

Как милая скачет, картинно рисуясь;

Блеснул в его взоре невольный привет,

Замеченный ею... Как быстро и круто

Она повернула! - Такая минута

И в сумраке плена для пленника - свет,

 

Сн сам уже ждет ее завтра, и взгляды

Кидает в окно, в ожиданье отрады,

И светлым явленьем утешен опять;

Но ревностью зоркой подмечена скоро

Цель выездов девы, - и строгость надзора

Спешила немые свиданья прервать.

 

Эмир с этих пор в заключенье два года

Не мог ее видеть. Когда же свобода

Ему возвратилась, узнал он потом,

Кто та, кем бывал он так радуем, пленный,

И в память ей перстень прислал драгоценный

С исполненным кроткого чувства письмом.

 

«Хвала тебе, - пишет он, - ангел прелестный!

Аллах да хранит в тебе дар свой небесный -

Святую невинность! - О ангел любви!

Прими без смущенья привет иноверца!

В очах твоих - небо, ночь - в области сердца.

О, будь осторожна, в молитве живи!

 

О белая горлица! Бел, как лилея,

Твой конь аравийский, но лик твой белее.

Врага берегись: он и вкрадчив и тих,

Но хищен и лют, хоть прикрашен любовью:

Неопытной девы ползя к изголовью,

Он девственных прелестей жаждет твоих.

 

Змий хочет подкрасться и перси младые

Твои опозорить: отталкивай змия,

Доколе аллах не пошлет, как жену,

Тебя с благодатью к супружеской сени!

Прими этот перстень на память мгновений,

Блеснувших мне радостью чистой в плену.

 

Пред хитрым соблазном, пред низким обманом -

Сей перстень да будет тебе талисманом!

Сама ль поколеблешься ты - и тогда

Скажи себе: «Нет! Быть хочу непреклонной.

Нет, сердце, ты лжешь; пыл любви незаконной -

Напиток позора и праздник стыда».

 

И буди - светило домашнего круга,

Хранящая верность супругу супруга!

Будь добрая матерь и чадам упрочь

И радость, и счастье! Когда не забудешь

Священного долга - жить в вечности будешь,

Младая аллаха прекрасная дочь!»

 

1856

 

Пиши, поэт! слагай для милой девы...

 

Пиши, поэт! слагай для милой девы

Симфонии любовные свои!

Переливай в могучие напевы

Палящий жар страдальческой любви!

Чтоб выразить таинственные муки,

Чтоб сердца огнь в словах твоих изник.

Изобретай неслыханные звуки.

Выдумывай неведомый язык

 

И он поёт. Любовью к милой дышит

Откованный в горниле сердца стих;

Певец поёт: она его не слышит;

Он слёзы льёт: она не видит их.

Когда ж молва, все тайны расторгая,

Песнь жаркую по свету разнесёт,

И, может быть, красавица другая

Прочувствует её, не понимая,

Она её бесчувственно поймёт;

Она пройдёт, измерит без раздумья

Всю глубину поэта тяжких дум;

Её живой, быстро - летучий ум

Поймёт язык сердечного безумья,

И, гордая могуществом своим

Пред данником и робким, и немым,

На бурный стих она ему укажет,

Где страсть его та бешено горит,

С улыбкою: как это мило! - скажет,

И, лёгкая, к забавам улетит.

А ты ступай, мечтатель умиленный,

Вновь расточать бесплатные мечты!

Иди опять красавице надменной

Ковать венец, работник вдохновенный,

Ремесленник во славу красоты!

 

1838

 

Плач остающегося в городе при виде переезжающих на дачу

 

Уж май. Весь Петербург сбирается на дачу.

Все едут: я один смотрю и горько плачу.

Все едут: я один, опальный сын земли,

Жить должен в городе, томясь в сухой пыли,

Средь раскаленных плит и толстых стен кирпичных,

Понурив голову над грудой дел обычных!

Уж пусть бы, думаю, богатство лишь одно

На дачу ехало! Ему уж суждено

Все блага пить! так нет ; - туда ж несет и бедность

Сбою лохмотьями обвернутую бледность,

Свой волчий аппетит - природы щедрый дар,

Своих чреватых жен и свой любовный жар.

Весною бедность та в грязи со мною ж вязнет,

А тут и поднялась и мимоездом дразнит

Меня, бездачного. Мы едем: погляди! -

Все это говорит , - а ты себе сиди!

Какой прекрасный день! Как солнце светит ярко !

Посмотришь : тянется с домашним скарбом воз

И разной утварью наполненная барка, -

И кофе пить спешит в страну лилей и роз

С блаженной прачкою счастливая кухарка.

И сколько чудных встреч на барке, на возу!

Подушка встретилась со щеткою в тазу;

Там, поглядишь, с бельем в союзе небывалом,

Фарфор или хрусталь под старым одеялом;

Перина и сундук знакомиться спешат,

И сколько тайных чувств выходит на поверку:

К кофейной мельнице тут ластится ушат,

А тут тюфяк привстал и обнял этажерку;

Там - хлама разного громадные узлы;

И - что за дерзкий вид! - И стулья и столы

Пред всею публикой (у них стыда ни крошки)

Сцепились, ножки вверх, и ножки через ножки

Продеты так и сяк, - трясутся, дребезжат,

Являя чудный вид подвижных баррикад;

Метла глядит в ведро и в спину трет гитару;

Там «здравствуй» говорит корыто самовару,

Который, уж давно не ездит со двора,

Прегордо высунул Свой кран из - под ковра;

С вещами дамскими вверху бечевкой тонкой

Крест - накрест связаны картонка над картонкой,

Где скипетр и венец из кружев, блонд и лент

С державой газовой до времени сокрыты,

Где все, пред чем потом поникнут без защиты

И свежий прапорщик, и розовый студент.

Вот едут курицы в корзине под лоханью,

Вот глиняный горшок с чахоточной геранью!

Ну вот, я думаю, поправится и та,

Когда ее свезут в эдемские места!

И эта тощая герань полуживая,

Держась позадь всего, меж кадок и корыт,

Колышется и, мне насмешливо кивая,

«На дачу едем мы: прощайте! « - говорит,

И кланяется всем проезжим и прохожим:

«Прощайте! - говорит: - вас взять с собой не можем;

На дачу едем мы». - И тронутый до слез,

Глазами грустными слежу я этот воз.

Вдруг взор мой поражен знакомым мне диваном,

С горбатой спинкою, обтянутой сафьяном,

Где прошлою зимой я часто восседал,

Как в дремлющем кругу стихи свои читал;

И словно Архимед, решивший вдруг задачу,

Кричу: открыл! Они поехали на дачу -

Они! - И стол их - вот! И этот мне знаком;

Он был опорою моих торжеств минувших;

В него я ударял, бывало, кулаком,

Чтоб стих усилить мой и разбудить уснувших,

А бедный стол страдал; на дачу едет он.

Быть может, и диван в пружинах изнурен:

Лечиться надобно. Все это поюнеет,

Телесность всякая воскреснет, пополнеет

И поздоровеет, - и в платьице ином

Придется уширять прекрасных мест объем.

Все вспрянет - каждая чуть дышащая личность,

И бодрость петуха, и курицы яичность,

Цыплята явятся. Не только мир живой,

Но и бездушное как - будто обновится,

И мебель дряблая, трещавшая зимой,

Там трещины сожмет и в силах укрепиться.

Воображаю я: приедет этот воз

К жилищу, Скрытому под сению берез,

И разгрузит свое торжественное лоно;

Адель уж там - и ждет: она из пансиона

Недавно вырвалась и вдруг на дачу - прыг!

Сюда! Скорей - сюда! И нежный детский лик

Сияет прелестью и новостью заботы.

Помада, скляночки, флаконы, книги, ноты,

Картонки, зеркало, собачка - все ли тут?

И милой барышни все это подают.

О кухне между тем ее maman хлопочет;

Разбилось кое - что... дочь смотрит и хохочет:

«Оставьте, - говорит, - оставьте всё! Да вы

Взгляните, маменька, места - то каковы!

Ведь это - прелести! Вам разве не понятно,

Что воздухом одним питаться здесь приятно!

На это время пусть уж будет позабыт

Весь прозаический хозяйственный ваш быт! «

А маменька - свое, все о своей потере

Толкует, думает: к какой прибегнуть мере

И все устроить так, чтобы не быть беде.

«Где ж рынок? - говорит: - говядину - то где

Мы будем покупать? Ты, Адичка, пустого

Мне не рассказывай: захочется мясного! «

А Адичка, давно стан легкий округля,

Подвысив платьице и выправляя ножки,

По полисаднику несется вдоль дорожки

И делает шасси с припевом: тра - ля - ля.

А там, преплыв Неву, у радостного брега

Явилась ладия - род ноева ковчега -

И высадку творит. А там уже давно

Все наслаждается и все населено:

Поутру на крыльцо с приветным звоном чашек

Выносится поднос; кудрява, как барашек,

Выходит Лидия; в пиджаке и в очках

Эрнест, с дымящейся гаванною в зубах,

Идёт с небрежностью, не чуждою претензий,

И сел, раскинувшись под шапками гортензий;

Проснулся самовар, зафыркал, заворчал,

И с моккским нектаром кофейник зажурчал, -

Живой источник сил и всякого здоровья,

Тут масло, сливки, сыр - вся благодать коровья -

Соседней фермы дар. Уж подан тайный знак

Из меткого окна пригоженькой соседке...

И пёстрый попинька, в своей качаясь клетке,

В привет хозяину, уж прокричал: дурак!

И Васька - старый кот, чтоб милую картину

Дополнить, развалясь на солнце, выгнул спину

И лёг философом; - он чужд огня в крови,

Быв в юности лишён способности к любви.

Но что картины все, без них - моих любимых -

Сих истых дачников - детей неукротимых?

Вот, вот они - друзья! В бездетности своей

Я - старый холостяк - боготворю детей:

Не этих скованных, одетых по рисунку,

Учёных напоказ и вытянутых в струнку,

Но этих маленьких разбойников земных,

Растущих весело в разгульной их свободе,

Где светской петли нет на детской их природе,

И, кажется, что я люблю так крепко их,

Как крепко не люблю разбойников больших.

Творец мой! Как хорош раскинутый по дачам

Сей шумный мир детей с их смехом, визгом, плачем!

Вот вечер! Поглядишь: там садик, здесь балкон

Приезжих группами приятно оживлён:

Тут гости; в их кругу и старичок почтенный,

С звездой и лысиной, совета президент,

И Бетси, и Мими, и он - вышереченный -

Тот свежий прапорщик и розовый студент.

В саду скрипит качель; там сквозь деревьев ветки

Блаженная чета мелькает у беседки.

Вот август подойдёт, стемнеют вечера:

Там музыка гремит, там - пенье, там - игра,

Блестят фонарики и хлопают ракеты;

У Излера восторг и прелестям нет сметы.

Там угол оглашён весёлым звоном чаш;

Там хохот; тут любовь; здесь шум и ералаш.

О боже! Май настал, а я сижу и плачу

При виде едущих на летний пир - на дачу.

 

1859

 

Пляска

 

В улику неправд был Израилю дан

Предтеча - креститель Христа - Иоанн.

«О Ирод, -  взывал он, - владыко земной!

Преступно владеешь ты братней женой».

Глагол Иоанна тревожил царя

Досадным укором, но, гневом горя,

Царь Ирод смирял свое сердце над ним -

Зане Иоанн был народом любим, -

И долго в темнице предтеча сидел,

И царь над ним казни свершать не хотел, -

Тем паче, что в дни испытаний и бед

Нередко его призывал на совет.

 

И молчит Иродиада,

Втайне яростью дыша, -

В ней глубоко силу яда

Скрыла женская душа.

Лишь порой, при том укоре,

Вдруг в чертах ее и взоре

Проявляется гроза.

Жилы стянуты над бровью,

И отсвечивают кровью

В злобном выступе глаза.

 

Месть ехидны палестинской

Зреет... Мысль проведена -

И усмешкой сатанинской

Осклабляется она.

О пророк! За дерзновенье

Ждет тебя усекновенье.

За правдивые слова,

За святую смелость речи -

У крестителя-предтечи

Отсечется голова!

 

В царский праздник пир был велий.

Вечер. Трапеза полна.

Много всяческих веселий,

Много брашен, пряных зелий

И янтарного вина.

Весел Ирод, - царской лаской

Взыскан двор... Но царь глядит, -

Кто ему искусной пляской

В этот вечер угодит?

Струн кимвальных мириады

Потряслись... Отверзлась дверь -

И внеслась Иродиады

Соблазнительная дщерь.

 

Пляшущая плавает роз в благоухании,

В пламени зениц ее - сила чародейская,

Стан ее сгибается в мерном колыхании -

Стройный, как высокая пальма иудейская;

Кудри умащенные блещут украшеньями

Перлов, камней царственных, радужно мерцающих;

Воздух рассекается быстрыми движеньями

Рук ее, запястьями звонкими бряцающих.

Вихрем вдруг взвилась она - и, взмахнув

прельстительно

Легкими одеждами звездно-серебристыми,

Стала вдруг поникшая пред царем почтительно,

Взор потмив ресницами трепетно-пушистыми.

 

И плясавшую так чудно

Царь готов вознаградить,

И клянется безрассудно

Ей - что хочет - подарить.

Требуй, дочь Иродиады,

Той убийственной награды,

Что утешна будет ей -

Злобной матери твоей!

«Царь! Ты видел пляску-чудо,

Так обет исполни ж свой -

Подавай плясунье блюдо

С Иоанна головой!

 

И, пустивший зло в огласку,

Вестник правды меж людей

Заплатил за эту пляску

Честной кровию своей!

Пусть ликует в силах ада

На земле Иродиада!

В божьем небе твой престол.

Здесь безглавье есть венчанье

За святое немолчанье,

За торжественный глагол.

 

Пляска смерти завершилась, -

Голова усечена.

Кончен пир. Угомонилась

Змеедушная жена.

Но рассказывали люди,

Что святая голова

Повторяла и на блюде

Те же смелые слова.

 

1860

 

По прочтении одного из творений Шекспира

 

Когда в творении великом

Творца великость вижу я -

Пред гениальным этим ликом

Простерта ниц душа моя;

Благоговейным полон страхом,

Дрожу, поникнув головой,

Я под торжественным размахом

Шекспира мысли вековой.

Несется гений огнекрылый

В лучах, в пространстве голубом, -

И я, подавлен этой силой,

Вмиг становлюсь ее рабом.

Но это рабство не обидно, -

Свободы вечной в нем залог;

Мое подвластье не постыдно

Затем, что мой властитель - бог.

Он поражает - я покорен,

Он бьет - и я, приняв удар,

Ударом тем не опозорен,

Зане удар тот - божий дар.

Могучий в громы обращает

Величье сродное ему

И, поражая, приобщает

Меня к величью своему.

Когда пред вещим на колени

Я становлюсь, чело склоня,

Он, став на горние ступени

И молнией обвив меня,

Просторожденца благородит,

Раба подъемлет и сплеча

Плебея в рыцари возводит

Ударом божьего меча.

 

1857

 

По синим волнам океана

 

Из гроба твой стих нам гремит,

Поэт, опочивший так рано.

Воздушный корабль твой летит

«По синим волнам океана».

 

Всегда твоя песня жива,

И сладки, как звуки органа,

Твои золотые слова:

«По синим волнам океана».

 

И музыку кто-то творит

Для песни певца-великана,

И музыка та говорит:

«По синим волнам океана».

 

И, вызвав обдуманных нот

Аккорды из струн фортепьяно,

Садится она и поет:

«По синим волнам океана»,

 

И глаз ее светлых эмаль,

Мне кажется, дымку тумана

Пронзая, кидается вдаль -

«По синим волнам океана»,

 

И, думами, думами полн,

Дрожу я, как в миг урагана

Бросаемый бурею челн

«По синим волнам океана».

 

И вместе с певицей тогда

Я рад бы без цели и плана

Умчаться бог знает куда

«По синим волнам океана»

 

1857

 

Подражание испанскому

 

Только б ты, кого так пылко

Я люблю, - была со мной,

Ты да хересу бутылка,

Ты да конь мой вороной,

Ты да добрая сигара,

Ты да меткое ружье,

Ты да звонкая гитара -

Вот всё счастие мое!

 

Легким станом, ножкой ловкой

Ты мне гибельно мила,

Ты глядишь такой плутовкой,

Что с ума меня свела.

Ты танцуешь - упоенье!

Каждый нерв во мне дрожит;

Юбки сборчатой круженье

Всю мне голову кружит.

 

Как в качуче это тельце

Ты совьешь да перевьешь -

Замков гордого владельца

Прямо в плен меня ведешь.

Взвейся ж выше в вихре пляски,

В позе неги и любви

И хоть только до подвязки

Видеть ножки дай свои!

 

1860

 

Подражание персидскому

 

Не мечи из-под ресницы

Стрел разящих на меня!

Под огнем твоей зеницы

Уж и так повержен я.

Ты красою всемогущей

Всех богаче в сей стране -

Я убогий, неимущий, -

Дай же милостину мне!

 

1842

 

Пожар

 

Ночь. Сомкнувшееся тучи

Лунный лик заволокли.

Лёг по ветру дым летучий,

Миг - и вспыхнуло в дали!

Встало пурпурное знамя,

Искор высыпала рать,

И пошёл младенец - пламя

Вольным юношей гулять.

 

Идёт и растёт он - красавец опасной!

Над хладной добычей он бурно восстал,

К ней жадною грудью прильнул сладострастно,

А кудри в воздушных кругах разметал;

Сверкают объятья, дымятся лобзанья...

Воитель природы, во мраке ночном,

На млеющих грудах роскошного зданья

Сияет победным любви торжеством.

Высоко он мечет живые изгибы,

Вздымается к тучам - в эфирный чертог;

Он обдал румянцем их тёмные глыбы;

Взгляните: он заревом небо зажёг!

 

Царствуй, мощная стихия!

Раздирай покровы ночи!

Обнимай холодный мир!

Вейтесь, вихри огневые!

Упивайтесь ими, очи!

Длись, огня разгульный пир!

Ветер воет; пламя вьётся;

С треском рухнула громада;

Заклубился дым густой.

Диким грудь восторгом бьётся;

Предо мною вся прелесть ада,

Демон! ад прекрасен твой!

 

Но буря стихает, и пламя слабеет;

Не заревом небо - зарёю алеет;

То пламя потухло, а огненный шар

С высока выводит свой вечный пожар.

 

Что ж? - На месте, где картина

Так торжественна была,

Труп лишь зданья - исполина,

Хладный пепел и зола.

Рдела пурпуром сраженья

Ночь на празднике огня;

След печальный разрушенья

Oзарён лучами дня.

В ночь пленялся я красою,

Пламень буйства твоего:

Днём я выкуплю слезою

Злость восторга моего!

 

Слеза прокатилась, обсохли ресницы,

И взор устремился к пожару денницы,

К пожару светила - алмаза миров; -

Издавна следимый очами веков,

Являет он пламени дивные силы;

Земля на могилах воздвигла могилы,

А он, то открытый, то в облачной мгле,

Всё пышет, пылает и светит земле.

Невольно порою мечтателю мниться:

Он на небе блещет последней красою,

И вдруг, истощённый, замрёт, задымится,

И сирую землю осыплет золой!

 

1838

 

Позволь

 

Планетой чудной мне Анета,

Очам являешься моим.

Позволь мне, милая планета,

Позволь - быть спутником твоим -

Твоей луной! - Я не забуду

Моих обязанностей: я

Как ни кружись, усердно буду

Идти, кружась вокруг тебя.

Днем не помеха я: тут очи

Ты можешь к солнцу обратить;

Я буду рад хоть в мраке ночи

Тебе немножко посветить;

С зарёй уйду; потом обратно

Приду в лучах другой зари,

Лишь на мои ущербы, пятна

Ты снисходительно смотри!

С тобою с узах тяготенья

Я буду вместе; чрез тебя

Воспринимать свои затменья

И проясняться буду я;

Свершая вкруг себя обходы,

Я буду - страж твоей погоды -

Блюсти, чтобы она была

Не слишком ветрена, светла

Покорный твоему капризу,

То поднимусь, то съеду книзу,

Пойду и сбоку иногда

И, свято чтя твои приказы,

Свои менять я буду фазы,

Подобно месяцу, всегда

По прихоти твоей единой,

С почтеньем стоя пред тобой

То целиком, то половиной,

А то хоть четвертью одной.

Довольно близкие сравненья

Я проводить без затрудненья

Гораздо дальше был бы рад

В чаду любви, в моём безумье,

Но вдруг меня берёт раздумье:

Ведь месяц иногда рогат!

 

1847

 

Поздно

 

Время шло. Время шло. Не считали мы дней,

Нас надежда всё вдаль завлекала,

Мы судили-рядили о жизни своей,

А она между тем утекала.

 

Мы всё жить собирались, но как? - был вопрос.

Разгорались у нас разговоры,

Простирались до мук, доходили до слез

Бесконечные споры и ссоры.

 

Сколько светлых минут перепортили мы

Тем, что лучших минут еще ждали,

Изнуряли сердца, напрягали умы

Да о будущем всё рассуждали.

 

Настоящему всё мы кричали: «Иди!»

Но вдруг холодно стало, морозно...

Оглянулись - и видим: вся жизнь - назади,

Так что жить-то теперь уж и поздно!

 

1866

 

Пора!

 

О христиане, братья, братья!

Когда ж затихнет гул проклятья?

Когда анафемы замрут?

Пора! Мы ждем. Века идут.

Учитель, преданный распятью

И водворявший благодать, -

Христос - учил ли вас проклятью?

Нет! Он учил благословлять,

Благословлять врага, злодея,

Гореть к нему любви огнем

И, о заблудшем сожалея,

Молиться господу о нем.

А вы? - Вы, осуждая строго

Co-человека своего,

Пред алтарем, во имя бога

Зовете кару на него.

Вы над душой его и телом

Готовы клятвы произнесть,

Каких в пылу остервенелом

Сам ад не в силах изобресть.

И вам не страшно имя божье

Взять на язык, хулу творя?

Навет на бога - при подножье

Его святого алтаря!

Кощунство в храме благодати!

Уж если клясть вы рождены -

 

Не богом проклинайте братии,

А черным автором проклятий,

Что носит имя Сатаны!

И вам же будет посрамленьем,

Коль проклинаемый ваш брат

Ответит вам благословеньем,

Сказав: «Не ведят, что творят!

 

1860

 

Порыв

 

Как в кованной клетке дубравная птица,

Все жажду я, грустный, свободного дня.

Напрасно мне блещут приветные лица,

И добрые люди ласкают меня:

Мне тяжко встречаться с улыбкою ясной;

Мне больно смотреть, как играет заря;

Нет, милые люди, напрасно, напрасно

Хотите вы сделать ручным дикаря!

Вы сами видали, как странно и тщетно,

Скрывая унынье, притворствовал я,

Как в обществе чинном и стройном заметна

Глухая, лесная природа моя.

Природа была мне в притворстве уликой:

Впиваясь в ее вековую красу,

Я помню, в минуты прощальной поры

Как слезы катились у вас смоляные

Живым янтарем из - под темной коры,

Как вы мне, сгибаясь, главами кивали.

Даря свой последний, унылый привет,

Как ваши мне листья по ветру шептали:

«Куда ты уходишь? - Там счастия нет».

О, я разорвал бы печали завесу,

Забытою жизнью дохнул бы вполне, -

Лишь дайте мне лесу, дремучего лесу!

Отдайте лишь волю широкую мне,

Где б мог я по - своему горе размыкать,

Объятья природе опять распахнуть,

И праздно бродящую радость закликать

На миг перепутья в отверстую грудь!

 

1840

 

Поселившись в новой кельи...

 

Поселившись в новой кельи

Стран измайловских в глуши,

За привет на новоселье

Благодарность от души

Лавроносному поэту

Всеусердно приношу

Я любезность, и прошу

Озарять мой темный угол

Поэтическим лучом,

Хоть иные - то как пугал

Рифм боятся, да и в чем

Не дано им как-то вкусу:

Пусть боятся. Храбрость трусу

И несродна; - их потреб

Музы чужды; что им Феб?

Мы ж - присяжники искусства -

Стариною как тряхнем,

Новичков - то силой чувства

Всех мы за пояс заткнем.

современные вопросы,

Канканируя, они

Пусть решают! Мы ж в тени

Гаркнем: прочь, молокососы!

Тяжба с нами вам невмочь.

Знайте: можем всех вас в купе

Мы в парнасской нашей ступе

В прах мельчайший истолочь.

 

1860

 

Посещение

 

Как? и ночью нет покою!

Нет, уж это вон из рук!

Кто-то дерзкою рукою

Всё мне в двери стук да стук,

 

«Кто там?» - брызнув ярым взглядом,

Крикнул я, - и у дверей,

Вялый, заспанный, с докладом

Появился мой лакей.

 

«Кто там?» - «Женщина-с». - «Какая?»

- «Так - бабенка - ничего».

- «Что ей нужно? Молодая?»

- «Нет, уж так себе - того».

 

«Ну, впусти!» - Вошла, и села,

И беседу повела,

И неробко так глядела,

Словно званая была;

 

Словно старая знакомка,

Не сочтясь со мной в чинах,

Начала пускаться громко

В рассужденья о делах.

 

Речь вела она разумно

Про движенье и застой,

Только слишком вольнодумно...

«Э, голубушка, постой!

 

Понимаю». После стала

Порицать весь белый свет;

На судьбу свою роптала,

Что нигде ей ходу нет;

 

Говорила, что приюта

Нет ей в мире, нет житья,

Что везде гонима люто...

«А! - так вот что!» - думал я.

 

Вот сейчас же, верно, взбросит

Взор молящий к небесам

Да на бедность и попросит:

Откажу. Я беден сам.

 

Только - нет! Потом так твердо

На меня направя взор,

Посетительница гордо

Продолжала разговор.

 

Кто б такая?.. Не из граций,

И - конечно - не из муз!

Никаких рекомендаций!

Очень странно, признаюсь.

 

Хоть одета не по моде,

Но - пристойно, скважин нет,

Всё заветное в природе

Платьем взято под секрет.

 

Кто б такая? - Напоследок

(Кто ей дал на то права?)

Начала мне так и эдак

Сыпать резкие слова,

 

Хлещет бранью преобидной,

Словно градом с высоты:

Ты - такой, сякой, бесстыдный! -

И давай со мной на ты.

 

«Ну, беда мне: нажил гостью!»

Я уж смолк, глаза склоня, -

Ни гугу! - А та со злостью

Так и лезет на меня.

 

«Нет сомнения нисколько, -

Я размыслил, - как тут быть?

Сумасшедшая - и только!

Как мне бабу с рук-то сбыть?

 

Как спровадить? - Тут извольте

Дипломатику подвесть!»

Вот и начал я: «Позвольте...

То есть... с кем имею честь?..

 

Кто вы? Есть у вас родные?»

А она: «Мне бог - родня.

_Правда_ - имя мне; иные

Кличут _истиной_ меня».

 

«Вы себя принарядили, -

Не узнал вас оттого;

Прежде, кажется, ходили

Просто так - безо всего».

 

«Да, бывало мне привычно

Появляться в наготе,

Да сказали - неприлично!

Времена пошли не те.

 

Приоделась. Спорить с веком

Не хочу, а всё же - нет -

Не сошлась я с человеком,

Всё меня не любит свет.

 

Прежде многих гнула круто

При Великом я Петре,

И порою в виде шута

Появлялась при дворе.

 

Царь мою прощал мне дикость

И доволен был вполне.

Чем сильнее в ком великость,

Тем сильней любовь ко мне.

 

Говорю, бывало, грубо

И со злостью натощак, -

Многим было и не любо,

А терпели кое-как.

 

Ведь и нынче без уклонок

Правдолюбья полон царь,

Да уж свет стал больно тонок

И хитер - не то что встарь.

 

Уж к иным теперь и с лаской

Подойдешь - кричат: «Назад!»

Что тут делать? - Раз под маской

Забралась я в маскарад, -

 

И, под важностью пустою

Видя темные дела,

К господину со звездою

Там я с книксом подошла.

 

Он зевал, а тут от скуки

Обратился вмиг ко мне,

И дрожит, и жмет мне руки;

«Ah! Beau masque! Je te connais» {*}.

{* «Ax! Прекрасная маска!

Я тебя знаю» (франц.). - Ред.}

 

«Ты узнал меня, - я рада.

С откровенностью прямой

В пестрой свалке маскарада

Потолкуем, милый мой!

 

Правда - я. Со мной ты знался,

Обо мне ты хлопотал,

Как туда-сюда метался

Да бессилен был и мал.

 

А теперь, как вздул ты перья,

Что раскормленный петух,

Стал ты чужд ко мне доверья

И к моим намекам глух.

 

Обо мне где слово к речи,

Там ты мастер - ух какой -

Пожимать картинно плечи

Да помахивать рукой.

 

Здравствуй! Вот мы где столкнулись!

Тут я шепотом, тайком

Начала лишь... Отвернулись -

И пошли бочком, бочком.

 

Я к другому. То был тучный,

Ловкий, бойкий на язык

И весьма благополучный

Полновесный откупщик,

 

С виду добрый, круглолицый...

Хвать я под руку его

Да насчет винца с водицей...

Он смеется... «Ничего, -

 

Говорит, - такого рода

Это дельце... не могу...

Я-де нравственность народа

Этой штучкой берегу.

 

Я люблю мою отчизну, -

Говорит, - люблю я Русь;

Видя сплошь дороговизну,

Всё о бедных я пекусь.

 

Там сиротку, там вдовицу

Утешаю. Вот - вдвоем

Хочешь ехать за границу?

Едем! - Славно поживем».

 

«Бог с тобою! - говорю я. -

У меня в уме не то.

За границу не хочу я,

И тебе туда на что?

 

Ведь и здесь тебе знакома

Роскошь всех земных столиц.

За границу! - Ведь и дома

Ты выходишь из границ.

 

У тебя за чудом чудо,

Дом твой золотом горит».

- «Ну так что ж? А ты откуда

Здесь явилась?» - говорит,

 

«Да сейчас из кабака я,

Где ты много плутней ввел».

- «Тьфу! Несносная какая!

Убирайся ж!» -И пошел.

 

К звездоносцу-то лихому

Подошел и стал с ним в ряд.

Я потом к тому, к другому -

Нет, - и слушать не хотят:

 

Мы-де знаем эти сказки!

Подошла бы к одному,

Да кругом толпятся маски,

Нет и доступа к нему;

 

Те лишь прочь, уж те подскочут,

Те и те его хотят,

Рвут его, визжат, хохочут.

«Милый! Милый!» - говорят,

 

Это - нежный, легкокрылый

Друг веселья, скуки бич,

Был сын Курочкина милый,

Вечно милый Петр Ильич,

 

Между тем гроза висела

В черной туче надо мной, -

Те, кому я надоела,

Объяснились меж собой:

 

Так и так. Пошла огласка!

«Здесь, с другими зауряд,

Неприличная есть маска -

Надо вывесть, - говорят. --

 

Как змея с опасным жалом,

Здесь та маска с языком.

Надо вывесть со скандалом,

Сиречь - с полным торжеством,

 

Ишь, себя средь маскарада

Правдой дерзкая зовет!

Разыскать, разведать надо,

Где и как она живет».

 

Но по счастью, кров и пища

Мне менялись в день из дня,

Постоянного ж жилища

Не имелось у меня -

 

Не нашли. И рады были,

Что исчез мой в мире след,

И в газетах объявили:

«Успокойтесь! Правды нет;

 

Где-то без вести пропала,

Страхом быв поражена,

Так как прежде проживала

Всё без паспорта она

 

И при наглом самозванстве

Замечалась кое в чем,

Как-то: в пьянстве, и буянстве,

И шатании ночном.

 

Ныне - всё благополучно»,

Я ж тихонько здесь и там

Укрывалась где сподручно -

По каморкам, по углам.

 

Вижу - бал. Под ночи дымкой

Люди пляшут до зари.

Что ж мне так быть - нелюдимкой?

Повернулась - раз-два-три -

 

И на бал влетела мухой -

И, чтоб скуки избежать,

Над танцующей старухой

Завертясь, давай жужжать:

 

«Стыдно! Стыдно! Из танцорок

Вышла, вышла, - ей жужжу. -

С лишком сорок! С лишком сорок!

Стыдно! Стыдно! Всем скажу».

 

Мучу бедную старуху:

Чуть немного отлечу,

Да опять, опять ей к уху,

И опять застрекочу.

 

Та смутилась, побледнела.

Кавалер ей: «Ах! Ваш вид...

Что вдруг с вами?» - «Зашумело

Что-то в ухе, - говорит, -

 

Что-то скверное такое...

Ах, несносно! Дурно мне!»

Я ж, прервав жужжанье злое,

Поскорее - к стороне.

 

Подлетела к молодежи:

Дай послушаю, что тут!

И прислушалась: о боже!

О творец мой! Страшно лгут!

 

Лгут мужчины без границы, -

Ну, уж те на то пошли!

Как же дамы, как девицы -

Эти ангелы земли?..

 

Одного со мною пола!

В подражанье, верно, мне

Кое-что у них и голо, -

И как бойко лгут оне!

 

Лгут - и нет средь бальной речи

Откровенности следа:

Только груди, только плечи

Откровенны хоть куда!

 

Всюду сплетни, ковы, путы,

Лепет женской клеветы;

Платья ж пышно, пышно вздуты

Полнотою пустоты.

 

Ложь - в глазах, в рукопожатьях, -

Ложь - и шепотом, и вслух!

Там - ломбардный запах в платьях,

В бриллиантах тот же дух.

 

В том углу долгами пахнет,

В этом - взятками несет,

Там карман, тут совесть чахнет;

Всех змей роскоши сосет.

 

Вот сошлись в сторонке двое.

Разговор их: «Что вы? как?»

- «Ничего». - «Нет - что такое?

Вы невеселы». - «Да так -

 

Скучно! Денег нет, признаться».

- «На себя должны пенять, -

Вам бы чем-нибудь заняться!»

- «Нет, мне лучше бы занять».

 

Там - девицы. Шепот: «Нина!

Как ты ласкова к тому!..

Разве любишь? - Старичина!

Можно ль чувствовать к нему?..»

 

«Quelle idee, ma chere! {*} Он сходен

С чертом! Гадок! Вижу я -

Для любви уж он не годен,

А годился бы в мужья!»

{* «Какая мысль, моя дорогая!» (Франц.). - Ред.}

 

Тошно стало мне на бале, -

Всё обман, как погляжу, -

И давай летать по зале

Я с жужжаньем - жу-жу-жу, -

 

Зашумела что есть духу...

Тут поднялся ропот злой -

Закричали: «Выгнать муху!»

И вошел лакей с метлой.

 

Я ж, все тайны обнаружив, -

Между лент и марабу,

Между блонд, цветов и кружев

Поскорей - в камин, в трубу -

 

И на воздух! - И помчалась,

Проклиная эту ложь,

И потом где ни металась-

В разных видах всюду то ж.

 

Там в театр я залетела

И на сцену забралась,

Да Шекспиром так взгремела,

Что вся зала потряслась.

 

Что же пользы? - Огневая

Без следов прошла гроза, -

Тот при выходе, зевая,

Протирал себе глаза,

 

Тот чихнул: стихом гигантским

Как Шекспир в него метал,

Он ему лишь, как шампанским,

Только нос пощекотал.

 

И любви моей и дружбы,

Словно тяжкого креста,

Все бегут. Искала службы, -

Не даются мне места.

 

Обращалась и к вельможам,

Говорят: «На этот раз

Вас принять к себе не можем;

Мы совсем не знаем вас.

 

Эдак бродят и беглянки!

Вы во что б пошли скорей?»

Говорю: «Хоть в гувернантки -

К воспитанию детей».

 

«А! Вы разве иностранка?»

- «Нет, мой край - и здесь, и там».

- «Что же вы за гувернантка?

Как детей доверить вам?

 

Вы б учили жить их в свете

По каким же образцам?»

- «Я б старалась-де, чтоб дети

Не подобились отцам».

 

«А! Так вот вы как хотите!

Люди! Эй!» - Пошел трезвон.

Раскричались: «Прогоните

Эту бешеную вон!»

 

Убралась. Потом попала

Я за дерзость в съезжий дом

И везде перебывала -

И в суде, и под судом.

 

Там - продажность, там - интриги, -

Всех язвят слова мои;

Я совалась уж и в книги,

И в журнальные статьи.

 

Прежде «Стой, - кричали, - дура!»

А теперь коё-куда

Благородная цензура

Пропускает иногда.

 

Место есть мне и в законе,

И в евангельских чертах,

Место - с кесарем на троне,

Место - в мыслях и словах.

 

Эта сфера мне готова,

Дальше ж, как ни стерегу -

Ни из мысли, ни из слова

В жизнь ворваться не могу;

 

Не могу вломиться в дело:

Не пускают. Тьма преград!

Всех нечестье одолело,

В деле правды не хотят.

 

Против этой лжи проклятой,

Чтоб пройти между теснин, -

Нужен мощный мне ходатай,

Нужен крепкий гражданин».

 

«От меня чего ж ты хочешь? -

Наконец я вопросил. -

Ждешь чего? О чем хлопочешь?

У меня не много сил.

 

Если бедный стихотворец

И пойдет, в твой рог трубя,

Воевать - он ратоборец

Ненадежный за тебя.

 

Он дороги не прорубит

Сквозь дремучий лес тебе,

А себя лишь только сгубит,

Наживет врагов себе.

 

Закричат: «Да он - несносный!

Он мутит наш мирный век,

На беду - звонкоголосный,

Беспокойный человек!»

 

Ты всё рвешься в безграничность,

Если ж нет тебе границ -

Ты как раз заденешь личность,

А коснись-ка только лиц!

 

И меня с тобой прогонят,

И меня с тобой убьют,

И с тобою похоронят,

Память вечную споют.

 

Мир на нас восстанет целый:

Он ведь лжи могучий сын.

На Руси твой голос смелый

Царь лишь выдержит один -

 

Оттого что, в высшей доле,

Рыцарь божьей правоты -

Он на царственном престоле

И высок и прям, как ты.

 

Не зови ж меня к тревогам!

Поздно! Дай мне отдохнуть!

Спать хочу я. С богом! С богом!

Отправляйся! Добрый путь!

 

Если ж хочешь - в извещенье,

Как с тобой я речь держу,

О твоем я посещенье

Добрым людям расскажу».

 

1857

 

Послание о визитах

 

Вы правы. Рад я был сердечно

От вас услышанным словам:

Визиты - варварство, конечно!

Итак - не еду нынче к вам

И, кстати, одержу победу

Над предрассудком: ни к кому

В сей светлый праздник не поеду

И сам визитов не приму;

Святого дня не поковеркав,

Схожу я утром только в церковь,

Смиренно богу помолюсь,

Потом, с почтеньем к генеральству,

Как должно, съезжу по начальству

И крепко дома затворюсь.

 

Обычай истинно безумный!

Китайских нравов образец!

День целый по столице шумной

Таскайся из конца в конец!

Составив список презатейный

Своим визитам, всюду будь -

На Острову и на Литейной,

Изволь в Коломну заглянуть.

И на Песках - и там быть надо,

Будь у Таврического сада,

На Петербургской стороне,

Будь моря Финского на дне,

В пределах рая, в безднах ада,

На всех планетах, на луне!

 

Блажен, коль слышишь: «Нету дома»

«Не принимают». - Как огня,

Как страшной молнии и грома

Боишься длинного приема:

Изочтены минуты дня -

Нельзя терять их; полтораста

Еще осталось разных мест,

Где надо быть, тогда как часто

Несносно длинен переезд.

Рад просто никого не видеть

И всех проклясть до одного,

 

Лишь только б в праздник никого

Своим забвеньем не обидеть, -

Лишь только б кинуть в каждый дом

Билетец с загнутым углом,

Не видеть лиц - сих адских пугал..,

Что лица? - Дело тут не в том,

А вот в чем: карточка и угол!

Лишь только б карточку швырнуть,

Ее где следует удвоить,

И тут загнуть, и там загнуть,

И совесть, совесть успокоить!

Ярлык свой бросил, хлоп дверьми:

Вот - на! - и черт тебя возьми!

 

Порою ветер, дождь и слякоть,

А тут визиты предстоят;

Бедняк и празднику не рад -

Чего? Приходится хоть плакать.

Вот он выходит на крыльцо,

Зовет возниц, в карманах шарит...

Лицом хоть в грязь он не ударит,

Да грязь-то бьет ему в лицо.

Дорога - ад, чернее ваксы;

Извозчик за угол скорей

На кляче тощенькой своей

Свернул - от столь же тощей таксы,

Прочтенной им в чертах лица,

К нему ревущего с крыльца.

 

Забрызган с первого же шага,

Пешком пускается бедняга,

И очень рад уже потом,

Когда с товарищем он в паре

Хоть как-нибудь, тычком, бочком,

На тряской держится «гитаре»:

Так называют инструмент

Хоть звучный, но не музыкальный,

Который в жизни сей печальной

Старинный получил патент

На громкий чин и титул «дрожек»,

И поглядишь - дрожит как лист,

Воссев на этот острый ножик,

Поэт убогий иль артист.

Я сам... Но, сколь нам ни привычно,

Всё ж трогать личность - неприлично

Свою тем более... Имен

Не нужно здесь; итак - NN,

Визитных карточек навьючен

Колодой целою, плывет

И, тяжким странствием измучен,

К дверям по лестнице ползет,

Стучится с робостью плебейской

Или торжественно звонит.

Дверь отперлась; привет лакейской

Как раз в ушах его гремит:

«Имеем честь, дескать, поздравить

Вас, сударь, с праздником"; молчит

Пришлец иль глухо «м-м» мычит,

Да карточку спешит оставить

Иль расписаться, а рука

Лакея, вслед за тем приветом,

И как-то тянется слегка,

И, шевелясь исподтишка,

Престранно действует при этом,

Как будто ловит что-нибудь

Перстами в области воздушной,

А гость тупой и равнодушный

Рад поскорее ускользнуть,

Чтоб продолжить свой трудный путь;

Он защитит, покуда в силах,

От наступательных невзгод

Кармана узкого проход,

Как Леонид при Фермопилах.

О, мой герой! Вперед! Вперед!

Вкруг света, вдаль по океану

Плыви сквозь бурю, хлад и тьму,

Подобно Куку, Магеллану

Или Колумбу самому,

И в этой сфере безграничной

Для географии столичной

Трудись! - Ты можешь под шумок

Открыть среди таких прогулок

Иль неизвестный закоулок,

Иль безымянный островок;

Полузнакомого припомня,

Что там у Покрова живет,

Узнать, что самая Коломня

Есть остров средь канавных вод, -

Открыть полярных стран границы,

Забраться в Индию столицы,

Сто раз проехать вверх и вниз

Через Надежды Доброй мыс.

Тут филолог для корнесловья

Отыщет новые условья,

Найдет, что русский корень есть

И слову чуждому «визиты»,

Успев стократно произнесть

Извозчику: «Да ну ж! вези ты!»

Язык наш - ключ заморских слов:

Восстань, возрадуйся, Шишков!

Не так твои потомки глупы;

В них руссицизм твоей души,

Твои родные «мокроступы»

И для визитов хороши.

Зачем же всё в чужой кумирне

Молиться нам? - Шишков! Ты прав,

Хотя - увы! - в твоей «ходырне»

Звук русский несколько дырав.

Тебя ль не чтить нам сердца вздохом,

В проезд визитный бросив взгляд

И зря, как, грозно бородат,

Маркер трактирный с «шаропёхом»

Стоит, склонясь на «шарокат»?

Но - я отвлекся от предмета,

И кончить, кажется, пора.

А чем же кончится всё это?

Да тем, что нынче со двора

Не еду я, останусь дома.

Пускай весь мир меня винит!

Пусть всё, что родственно, знакомо

И близко мне, меня бранит!

Я остаюсь. Прямым безумцем

Довольно рыскал прежде я,

Пускай считают вольнодумцем

Меня почтенные друзья,

А я под старость начинаю

С благословенного «аминь";

Да только вот беда: я знаю -

Чуть день настанет - динь, динь, динь

Мой колокольчик, - и покою

Мне не дадут; один, другой,

И тот, и тот, и нет отбою -

Держись, Иван - служитель мой!

Ну, он не впустит, предположим;

И всё же буду я тревожим

Несносным звоном целый день,

Заняться делом как-то лень -

И всё помеха! - С уголками

Иван обеими руками

Начнет мне карточки сдавать,

А там еще, а там опять.

Как нескончаемая повесть,

Всё это скучно; изорвешь

Все эти листики, а всё ж

Ворчит визитная-то совесть,

Ее не вдруг угомонишь:

«Вот, вот тебе, а ты сидишь!»

Неловко как-то, неспокойно.

Уж разве так мне поступить,

Как некто - муж весьма достойный

Он в праздник наглухо забить

Придумал дверь, и, в полной мере

Чтоб обеспечить свой покой,

Своею ж собственной рукой

Он начертал и надпись к двери:

«Такой-то-де, склонив чело,

Визитщикам поклон приносит

И не звонить покорно просит -

Уехал в Царское Село».

И дома дал он пищу лени,

Остался целый день в тиши, -

И что ж? Потом вдруг слышит пени:

«Вы обманули - хороши!

Чрез вас мы время потеряли -

Час битый ехали, да час

В Селе мы Царском вас искали,

Тогда как не было там вас».

Я тоже б надписал, да кстати ль?

Прочтя ту надпись, как назло,

Пожалуй, ведь иной приятель

Махнет и в Царское Село!

 

Апрель 1856

 

После

 

То на горе, то в долине,

Часом на палубе в море -

Весело мне на чужбине,

Любо гулять на просторе.

После ж веселья чужбины,

Радостей суши и моря -

Дайте родной мне кручины!

Дайте родимого горя!

 

Лето 1858

 

После праздника

 

Недавно был праздник, итак было весело, шумно,

И было так много прекрасных там дев светлокудрых,

Что радостью общей и я увлекался безумно.

Оставив беседу мужей и наставников мудрых.

 

Так часами порой вдаешься в чужое веселье,

И будто бы счастлив, и будто бы сызнова молод;

Но после минувшего пира мне тяжко похмелье,

И в душу вливается все больше язвительный холод.

 

И после стыжусь я, зачем, изменяя порядку,

Как школьник, не во-время я так шалил и резвился,

И совестно, как бы с жизни я взял грешную взятку,

Как будто неправо чужим я добром поживился.

 

И голос упрека в душе так пронзительно звонок

И так повторяется тайным, насмешливым эхом,

Что если бы слезы... заплакал бы я, как ребенок!

 

Нет! Снова смеюсь я, но горьким мучительным смехом.

 

1859

 

После чтения А. П. Гартонг

 

Когда в ее очах небесных пламень блещет

И полный, звонкий стих в устах ее трепещет,

То бурно катится, сверкает и звучит,

То млеет, нежится, струится и журчит, -

Я жадно слушаю страстей язык могучий

И таю под огнем пронзительных созвучий;

Всё глубже ноет грудь, и сердцу горячей,

И просится слеза из каменных очей.

 

1842

 

Посмотри!

 

Тихий вечера час.

Свет зари на закате угас.

Всею ширью река

Отражает в себе облака,

Отражает леса,

Отражает судов паруса, -

А на той стороне

Сосны темные видятся мне;

Огоньки там горят, -

Рыбаки себе кашу варят.

Посмотри, куманек,

Как хорош за рекой огонек!

Как он лег кое-где

Золотистым снопом по воде,

А где струйка бежит -

Он червонной там нитью дрожит!

Струйке той вперелом

Легкий ялик ударил веслом,

И нет перлам числа,

Что забрызгали разом с весла.

Эка роскошь! Вокруг

Загребай хоть лопатой жемчуг!

А меж тем вдалеке

Песня стелется вдоль по реке.

Посмотри, куманек,

Как хорош за рекой огонек!

 

1872

 

Потоки

 

Не широки, не глубоки

Крыма водные потоки,

Но зато их целый рой

Сброшен горною стеной,

И бегут они в долины,

И через камни и стремнины

Звонкой прыгают волной,

Там виясь в живом узоре,

Там теряясь между скал

Или всасываясь в море

Острее змеиных жал.

Смотришь: вот - земля вогнулась

В глубину глухим котлом,

И растительность кругом

Густо, пышно развернулась.

Чу! Ключи, ручьи кипят, -

И потоков быстрых змейки

Сквозь подземные лазейки

Пробираются, шипят;

Под кустарников кудрями

То скрываются в тени,

То блестящими шнурами

Меж зелеными коврами

Передернуты они,

И, открыты лишь частями,

Шелковистый режут дол

И жемчужными кистями

Низвергаются в котел.

 

И порой седых утесов

Расплываются глаза,

И из щелей их с откосов

Брызжет хладная слеза;

По уступам вперехватку,

Впересыпку, вперекатку,

Слезы те бегут, летят,

И снопами водопад,

То вприпрыжку, то вприсядку,

Бьет с раската на раскат;

То висит жемчужной нитью,

 

То ударив с новой прытью,

Вперегиб и вперелом,

Он клубами млечной пены

Мылит скал крутые стены,

Скачет в воздух серебром,

На мгновенье в безднах вязнет

И опять летит вперед,

Пляшет, отпрысками бьет,

Небо радугами дразнит,

Сам себя на части рвет.

Вам случалось ли от жажды

Умирать и шелест каждый

Шопотливого листка,

Трепетанье мотылька,

Шум шагов своих тоскливых

Принимать за шум в извивах

Родника иль ручейка?

Нет воды! Нет мер страданью;

Смерть в глазах, а ты иди

С пересохшею гортанью,

С адским пламенем в груди!

Пыльно, - душно, - зной, - усталость!

Мать-природа! Где же жалость?

Дай воды! Хоть каплю! - Нет!

Словно высох целый свет.

Нет, поверьте, нетерпеньем

Вы не мучились таким,

Ожидая, чтоб явленьем

Вас утешила своим

Ваша милая: как слабы

Те мученья! - И когда бы

В миг подобный вам она

Вдруг явилась, вся полна

Красоты и обаянья,

Неги, страсти и желанья,

Вся готовая любить, -

Вмиг сей мыслью, может быть,

Вы б исполнились единой:

О, когда б она Ундиной

Или нимфой водяной

Здесь явилась предо мной!

И ручьями б разбежалась

Шелковистая коса,

И на струйки бы распалась

Влажных локонов краса,

И струи те, пробегая

Через свод ее чела

Слоем водного стекла,

И чрез очи ниспадая,

Повлекли б и из очей

Охлажденных слез ручей,

И потом две водных течи

Справа, слева и кругом

На окатистые плечи

Ей низверглись, - И потом

С плеч, где скрыт огонь под снегом

Тая с каждого плеча,

Снег тот вдруг хрустальным бегом

Покатился бы, журча,

Влагой чистого ключа, -

И, к объятиям отверсты,

Две лилейные руки,

Растеклись в фонтанах персты,

И - не с жаркой глубиной,

Но с святым бесстрастным хладом -

Грудь рассыпалась каскадом

И расхлынулась волной!

Как бы я втянул отрадно

Эти прелести в себя!

Ангел - дева! Как бы жадно

Вмиг я выпил всю тебя!

Тяжести мои смущает мысли.

Может быть, сдается мне, сейчас -

В этот миг - сорвется этих масс

Надо мной висящая громада

С грохотом и скрежетаньем ада,

И моей венчая жизни блажь,

Здесь меня раздавит этот кряж,

И, почет соединив с обидой,

Надо мной он станет пирамидой,

Сложенной из каменных пластов.

Лишь мелькнет последние мгновенье, -

В тот же миг свершится погребенье,

В тот же миг и памятник готов.

Похорон торжественных расходы:

Памятник - громаднее, чем своды

Всех гробниц, и залп громов, и треск,

Певчий - ветер, а факел - солнца блеск,

Слезы - дождь, все, все на счет природы,

Все от ней, и где? В каком краю? -

За любовь к ней страстную мою!

 

1843

 

Поэзия

 

Поэзия! Нет, - ты не чадо мира;

Наш дольный мир родить тебя не мог:

Среди пучин предвечного эфира

В день творчества в тебя облекся бог:

 

Возникла ты до нашего начала,

Ты в семенах хаоса началась,

В великом ты «да будет» прозвучала

И в дивном «бысть» всемирно разлилась, -

 

И взятому под божию опеку,

Средь райских грез первых дней весны,

Ты первому явилась человеку

В лице небес, природы и жены.

 

От звездного нисшедшая чертога

К жильцу земли, в младенческой тиши,

Прямым была ты отраженьем бога

В его очах и в зеркале души.

 

Готовую нашли тебя народы.

Ты - лучший дар, алмаз в венце даров,

Сладчайший звук в симфонии природы,

Разыгранный оркестром всех миров.

 

Пал человек, но и в его паденьи

Все с небом ты стоишь лицом к лицу:

Созданья ты к создателю стремленье,

Живой порыв творения к творцу.

 

Тобою полн, смотря на мир плачевный,

На этот мир, подавленный грехом,

Поэт и царь державно-псалмопевный,

Гремел Давид пророческим стихом,

 

И таинством любви и искупленья

Сказалась ты всем земнородным вновь,

Когда омыть вину грехопаденья

Должна была святого агнца кровь.

 

Внушала ты евангелистам строфы,

Достойные учеников Христа,

Когда на мир от высоты Голгофы

Повеяло дыхание креста.

 

И в наши дни, Адама бедных внуков

Будя сердца, чаруя взор и слух,

Ты, водворясь в мир красок, форм и звуков,

Из дольней тьмы их исторгаешь дух

 

И служишь им заветной с небом связью:

В твоем огне художнику дано

Лик божества писать цветною грязью

И молнии кидать на полотно.

 

Скульптор, к твоей допущенный святыне,

Вдруг восстает, могуществом дыша, -

И в земляной бездушной глыбе, в глине

И мраморе горит его душа.

 

Ты в зодчестве возносишь камень свода

Под звездный свод - к властителю стихий

И в светлый храм грядут толпы народа,

Фронтон гласит: «Благословен грядый! «

 

Из уст певца течет, благовествуя,

Как колокол гудящий, твой глагол,

И царственно ты блещешь, торжествуя,

Твой скипетр - мысль, а сердце - твой престол.

 

Порою ты безмолвствуешь в раздумьи,

Когда кругом всемирный поднят шум;

Порой в своем пифическом безумьи

Ты видишь то, чего не видит ум.

 

На истину ты взором неподкупным

Устремлена, но блеск ее лучей,

Чтоб умягчить и нам явить доступным

Для заспанных, болезненных очей,

 

Его дробишь в своей ты чудной призме

И, радуги кидая с высоты,

В своих мечтах, в бреду, в сомнамбулизме

Возносишься до провоззренья ты.

 

Магнитный сон пройдет - и пробужденье

Твое, поэт, печально и темно,

И видишь ты свое произведенье,

Не помня, как оно совершено.

 

1859

 

Поэту

 

Когда тебе твой путь твоим указан богом -

Упорно шествуй вдаль и неуклонен будь!

Пусть критик твой твердит в суде своем убогом,

Что это - ложный путь!

 

Пускай враги твои и нагло и упрямо

За то тебя бранят всем скопищем своим,

Что гордый твой талант, в бореньях стоя прямо,

Не кланяется им;

 

За то, что не подвел ты ни ума, ни чувства

Под мерку их суда и, обойдя судей,

Молился в стороне пред алтарем искусства

Святилищу идей!

 

Доволен своего сознанья правосудьем,

Не трогай, не казни их мелкого греха

И не карай детей бичующим орудьем

Железного стиха!

 

Твое железо - клад. Храни его спокойно!

Пускай они шумят! Молчи, терпи, люби!

И, мелочь обходя, с приличием, достойно

Свой клад употреби!

 

Металл свой проведи сквозь вечное горнило:

Сквозь пламень истины, добра и красоты -

И сделай из него в честь господу кадило,

Где б жег свой ладан ты.

 

И с молотом стиха над наковальней звездной

Не преставай ковать, общественный кузнец,

И скуй для доблести венец - хотя железный,

Но всех венцов венец!

 

Иль пусть то будет - плуг в браздах гражданской нивы,

Иль пусть то будет - ключ, ключ мысли и замок,

Иль пусть то будет - меч, да вздрогнет нечестивый

Ликующий порок!

 

Дороже золота и всех сокровищ Креза

Суровый сей металл, на дело данный нам.

Не трать же, о поэт, священного железа

На гвозди эпиграмм!

 

Есть в жизни крупные обидные явленья, -

Противу них восстань, - а детский визг замрет

Под свежей розгою общественного мненья,

Которое растет.

 

1857

 

Праздник на биваке

 

Пируя на полях чужбины,

Вы были веселы, друзья, -

И я бивачного житья

Увидел светлые картины.

Хоть шаткий пиршества шалаш

Столичной залы был теснее,

Зато в нем ход отрадных чаш

Был громозвучней и вольнее;

В нем меры не было речам,

Ни сжатых уст, ни хитрых взглядов,

Что некогда бывало там -

В стране нескучливых обрядов.

Ура гремело. Каждый гость

Здесь был участником веселья,

И добротой блестела злость,

Укрыв свой яд, хоть до похмелья.

Кипуч был праздник средь полей;

Но, признаюсь, печален сердцем,

На пир ликующих друзей

Смотрел я хладным иноверцем -

И, чужд их кликов и речей,

Ждал втайне праздника мечей.

 

1836

 

Предостережение

 

Торжествующая Нина

Видит: голубя смирней,

Сын громов, орёл - мужчина

Бьётся в прахе перед ней.

Грудь железную смягчила

Нега пламенной мечты,

И невольно уступила

Мужа царственная сила

Власти женской красоты.

 

Не гордись победой, дева!

Далеки плоды посева.

Дней грядущих берегись!

Нина, Нина, - не гордись

Этих взоров юной прытью;

Не гордись, что ты могла

Неги шёлковою нитью

Спутать дикого орла!

Близки новые минуты,

Где сама должна ты снять

Эти розовые путы

И грозу распеленать!

Дерзкий хищник жажду взора,

Жажду взора утолит,

И грудей роскошных скоро

Жаркий пух растеребит;

Ты подашь ему, как Геба,

Этот нектар, а потом

Вдруг неистовым крылом

Твой орёл запросит неба;

Чем сдержать его?

Горе, если пред собою

Он узрит одну лишь степь

С пересохшую травою!

Он от сердца твоего

Прянет к тучам, к доле скрытной,

Если неба пищей сытной

Не прикормишь ты его!

 

1838

 

Предчувствие

 

Окончен пир войны. к красавице своей,

Любви к неистощимым благам

Стремится воин твердым шагом

С кровавых марсовых полей.

На родину иду; иду я к деве милой!

На родине опять узрю светило дня,

А ты, души моей светило,

Быть может закатилось для меня!

Предчувствие мои туманит взоры;

Пусть сбудется оно! К утратам я привык;

На громозвучные укоры

Мой не подвигнется язык.

Быть может вздох один из груди очерствелой,

Как ветерок, мгновенно проскользнет,

Но буря страсти не взорвет

Моей души, в боях перегорелой.

Я выдержу напор грозы,

Я отступлю от храма наслаждений

И не унижусь до молений,

Не выжму из очей слезы!

Мечта цвела, мечта увянет,

Замрет кипение в крови,

И грудь свинцовым гробом станет,

Где ляжет прах моей любви.

А ежели порой рассудку в ясны очи

Начнет фантазия вдувать свой сладкий дым

И крылья темные, - как ткань волшебной ночи,

Расширит обаятельно над ним,

Я брошусь на коня, и сын донского брега

Мой буйный умысел поймет,

И вдаль, и в дичь, и в глушь меня он понесет

На молниях отчаянного бега;

Или сзову друзей, и вспыхнет шумный пир,

И нектар пенистый в фиалах заструится,

И песни загремят, и усыпленный мир

Моим неистовым весельем огласится;

И будет сердца храм открыт

Безумным, бешеным утехам,

И из него тоска, испуганная смехом,

К сердцам бессильным отлетит!

 

1836

 

Прежде и теперь

 

Я не люблю воспоминаний - нет!

О, если б всё, всё сердце позабыло!

Пересмотрев ряды минувших лет,

Я думаю: зачем всё это было?

 

Прошедшее за мною, как змея,

Шипя, ползет. Его я проклинаю.

Всё, что узнал, ношу как бремя я

И говорю: «Зачем я это знаю?»

 

Под разума критической лозой

Вся жизнь моя мне кажется ошибкой.

На что смотрел я прежде со слезой,

Теперь смотрю с насмешливой улыбкой.

 

Пред чем горел я пламенем грудным,

Пред тем стою с бесчувственностью трупа;

О том, что мне казалось неземным,

Готов сказать: «Как это было глупо!»

 

А для чего желал бы я забыть

Минувшее? - Чтоб сердцем стать моложе

И в будущем возобновить всё то же,

Все глупости былые повторить, -

 

Растратить вновь святые упованья,

И, опытов хватая барыши,

За них продать и девственность незнанья,

И светлое ребячество души.

 

Как весело, пока живешь и любишь,

И губишь всё, что думал век любить!..

Нехорошо всё это погубить,

А хорошо, пока всё это губишь.

 

1956