Василий Жуковский

Василий Жуковский

Все стихи Василия Жуковского

19 марта 1823

 

Ты предо мною

Стояла тихо.

Твой взор унылый

Был полон чувства.

Он мне напомнил

О милом прошлом..

Он был последний

На здешнем свете.

 

Ты удалилась,

Как тихий ангел;

Твоя могила,

Как рай, спокойна!

Там все земные

Воспоминанья,

Там все святые

О небе мысли.

 

Звезды небес,

Тихая ночь!..

 

19 марта 1823

 

29 января 1814 года

 

Когда б родиться в свет и жить

Лишь значило: пойти в далекий путь без цели,

Искать безвестного, с надеждой не найтить,

И, от младенческой спокойной колыбели

До колыбели гробовой

Стремясь за тщетною мечтой,

Остановиться вдруг и, взоры обративши,

Спросить с унынием: зачем пускался в путь?

Потом, забвению свой посох посвятивши,

На лоне тишины заснуть,-

Тогда бы кто считал за праздник день рожденья?

Но жребий мне иной!

Мой ангел, мой хранитель,

Твой вид приняв, сказал: «Я друг навеки твой!»

В сем слове все сказал небесный утешитель.

В сем слове цель моя, надежда и венец!

Благодарю за жизнь, Творец!

 

29 января 1814

 

Homer

 

Веки идут, и веки уходят; а пенье Гомера

   Всё раздается, и свеж, вечен Гомеров венец.

Долго думав, природа вдруг создала и, создавши,

   Молвила так: одного будет Гомера земле!

 

1829

 

Stabat mater

 

Горько плача и рыдая,

Предстояла в сокрушенье

     Матерь Сыну на кресте,

Душу, полную любови,

Сожаленья, состраданья,

     Растерзал ей острый меч.

Как печально, как прискорбно

Ты смотрела, Пресвятая

     Богоматерь, на Христа!

Как молилась, как рыдала,

Как терзалась, видя муки

     Сына — Бога твоего!

Кто из нас не возрыдает,

Зря святую Матерь бога

     В сокрушении таком?

Кто души в слезах не выльет,

Видя, как над Богом-сыном

     Безотрадно плачет мать;

Видя, как за нас Спаситель

Отдает себя на муку,

     На позор, на казнь, на смерть;

Видя, как в тоске последней

Он, хладея, умирая,

     Дух свой богу предает?

О святая! Мать любови!

Влей мне в душу силу скорби,

     Чтоб с тобой я плакать мог!

Дай, чтоб я горел любовью —

Весь проникнут верой сладкой —

     К искупившему меня;

Дай, чтоб в сердце смерть Христову,

И позор Его, и муки

     Неизменно я носил;

Чтоб, во дни земной печали,

Под крестом моим утешен

     Был любовью ко Христу;

Чтоб кончину мирно встретил,

Чтоб душе моей Спаситель

     Славу рая отворил!

 

Конец 1837

 

А. А. Протасовой

 

Что делаешь, Сандрок?

Кружишься ль, как сверчок,

По стульям, по окошкам?

Стрижешь ли морды кошкам?

Рисуешь ли усы,

Крючки и колбасы

На Вицмановой роже?

Иль чертиков в рогоже

Сажаешь на носы?

Иль, мух вбираешь в банки,

Иль лежа на лежанке,

Бутылкам, сундукам,

И сальным парикам,

И рыжим женихам

Рассказываешь с жаром?

Иль рожами смешишь,

Иль споришь с самоваром,

И чайники казнишь?

Ты милое творенье;

Ты взглядом обратишь

И горе в восхищенье;

С тобой явилась в свет

Веселость, гость крылатый;

Она твой провожатый,

При ней несчастья нет.

 

1814

 

Алина и Альсим

 

Зачем, зачем вы разорвали

   Союз сердец?

Вам розно быть! вы им сказали,-

   Всему конец.

Что пользы в платье золотое

   Себя рядить?

Богатство на земле прямое

   Одно: любить.

 

Когда случится, жизни в цвете,

   Сказать душой

Ему: ты будь моя на свете;

   А ей: ты мой;

И вдруг придется для другого

   Любовь забыть -

Что жребия страшней такого?

   И льзя ли жить?

 

Алина матери призналась:

   «Мне мил Альсим;

Давно я втайне поменялась

   Душою с ним;

Давно люблю ему сказала;

   Дай счастье нам».

«Нет, дочь моя, за генерала

   Тебя отдам».

 

И в монастырь святой Ирины

   Отвозит дочь.

Тоска-печаль в душе Алины

   И день и ночь.

Три года длилося изгнанье;

   Не усладил

Ни разу друг ее страданье:

   Но все он мил.

 

Однажды... о! как свет коварен!..

   Сказала мать:

«Любовник твой неблагодарен»,

   И ей читать

Она дает письмо Альсима.

   Его черты:

Прости; другая мной любима;

   Свободна ты.

 

Готово все: жених приходит;

   Идут во храм;

Вокруг налоя их обводит

   Священник там.

Увы! Алина, что с тобою?

   Кто твой супруг?

Ты сердца не дала с рукою -

   В нем прежний друг.

 

Как смирный агнец на закланье,

   Вся убрана;

Вокруг веселье, ликованье -

   Она грустна.

Алмазы, платья, ожерелья

   Ей мать дарит:

Напрасно... прежнего веселья

   Не возвратит.

 

Но как же дни свои смиренно

   Ведет она!

Вся жизнь семье уединенной

   Посвящена.

Алины сердце покорилось

   Судьбе своей;

Супругу ж то, что сохранилось

   От сердца ей.

 

Но все по-прежнему печали

   Душа полна;

И что бы взоры ни встречали,-

   Все мысль одна.

Так, безутешная, томила

   Пять лет себя,

Все упрекая, что любила,

   И все любя.

 

Разлуки жизнь воспоминанье;

   Им полон свет;

Хотеть прогнать его - страданье,

   А пользы нет.

Всё поневоле улетаем

   К мечте своей;

Твердя: забудь! напоминаем

   Душе об ней.

 

Однажды, приуныв, Алина

   Сидела; вдруг

Купца к ней вводит армянина

   Ее супруг.

«Вот цепи, дорогие шали,

   Жемчуг, коралл;

Они лекарство от печали:

   Я так слыхал.

 

На что нам деньги? На веселье.

   Кому их жаль?

Купи, что хочешь: ожерелье,

   Цепочку, шаль

Или жемчуг у армянина;

   Вот кошелек;

Я скоро возвращусь, Алина;

   Прости, дружок».

 

Товары перед ней открывши,

   Купец молчит;

Алина, голову склонивши,

   Как не глядит.

Он, взор потупя, разбирает

   Жемчуг, алмаз;

Подносит молча; но вздыхает

   Он каждый раз.

 

Блистала красота младая

   В его чертах;

Но бледен; борода густая;

   Печаль в глазах.

Мила для взора живость цвета,

   Знак юных дней;

Но бледный цвет, тоски примета,

   Еще милей.

 

Она не видит, не внимает -

   Мысль далеко.

Но часто, часто он вздыхает

   И глубоко.

Что (мыслит) он такой унылый?

   Чем огорчен?

Ах! если потерял, что мило,

   Как жалок он!

 

«Скажи, что сделалось с тобою?

   О чем печаль?

Не от любви ль?.. Ах! Всей душою

   Тебя мне жаль».

«Что пользы! Горя нам словами

   Не утолить;

И невозвратного слезами

   Не возвратить.

 

Одно сокровище бесценно

   Я в мире знал;

Подобного творец вселенной

   Не создавал.

И я одно имел в предмете;

   Им обладать.

За то бы рад был все на свете -

   И жизнь отдать.

 

Как было сладко любоваться

   Им в день сто раз!

И в мыслях я не мог расстаться

   С ним ни на час.

Но року вздумалось лихому

   Мне повредить

И счастие мое другому

   С ним подарить.

 

Всех в жизни радостей лишенный,

   С моей тоской

Я побежал, как осужденный,

   На край земной:

Но ах! от сердца то, что мило,

   Кто оторвет?

Что раз оно здесь полюбило,

   С тем и умрет».

 

«Скажи же, что твоя утрата?

   Златой бокал?»

«О нет: оно милее злата».

   «Рубин, коралл?»

«Не тяжко потерять их».- «Что же?

   Царев алмаз?»

«Нет, нет, алмазов всех дороже

   Оно сто раз.

 

С тех пор, как я все то, что льстило,

   В нем погубил,

Я сам на память образ милый

   Изобразил.

И на черты его прелестны

   Смотрю в слезах:

Мои все блага поднебесны

   В его чертах».

 

Алина слушала уныло

   Его рассказ.

«Могу ль на этот образ милый

   Взглянуть хоть раз?»

Алине молча, как убитый,

   Он подает

Парчою досканец обвитый,

   Сам слезы льет.

 

Алина робкою рукою

   Парчу сняла;

Дощечка с надписью златою;

   Она прочла:

Здесь все, что я, осиротелый,

   Моим зову;

 

Что мне от счастья уцелело;

   Все, чем живу.

 

Дощечку с трепетом раскрыла -

   И что же там?

Что новое судьба явила

   Ее очам?

Дрожит, дыханье прекратилось...

   Какой предмет!

И в ком бы сердце не смутилось?..

   Ее портрет.

 

«Алина, пробудись, друг милый;

   С тобою я.

Ничто души не изменило;

   Она твоя.

В последний раз: люблю Алину,

   Пришел сказать;

Тебя покинув, жизнь покину,

   Чтоб не страдать».

 

Алина с горем и тоскою

   Ему в ответ:

«Альсим, я верной быть женою

   Дала обет.

Хоть долг и тяжкий и постылый:

   Все покорись;

А ты - не умирай, друг милый;

   Но... удались».

 

Алине руку на прощанье

   Он подает:

Она берет ее в молчанье

   И к сердцу жмет.

Вдруг входит муж; как в исступленье

   Он задрожал

И им во грудь в одно мгновенье

   Вонзил кинжал.

 

Альсима нет; Алина дышит.

   «Невинна я

(Так говорит), всевышний слышит

   Нас судия.

За что ж рука твоя пронзила

   Алине грудь?

Но бог с тобой; я все простила;

   Ты все забудь».

 

Убийца с той поры томится

   И ночь и день:

Повсюду вслед за ним влачится

   Алины тень;

Обагрена кровавым током

   Вся грудь ея;

И говорит ему с упреком:

   «Невинна я».

 

1814

 

Бедный певец

 

О красный мир, где я вотще расцвел,

Прости навек! С обманутой душою

Я счастья ждал - мечтам конец;

Погибло все, умолкни, лира;

Скорей, скорей в обитель мира,

Бедный певец, бедный певец!

 

Что жизнь, когда в ней нет очарованья?

Блаженство знать, к нему лететь душой,

Но пропасть зреть меж ним и меж собой;

Желать всяк час и трепетать желанья...

 

О, пристань горестных сердец,

Могила, верный путь к покою!

Когда же будет взят тобою

Бедный певец, бедный певец?

 

1814

 

Бесподобная записка к трем сестрицам в Москву

 

Скажите, милые сестрицы,

Доехали ль, здоровы ль вы?

И обгорелыя столицы

Сочли ли дымные главы?

По Туле много ли гуляли?

Все те же ль там - завод, ряды,

И все ли там пересчитали

Вы наших прежних лет следы?

Покрытая пожарным прахом,

Москва, разбросанный скелет,

Вам душу охладила ль страхом?

А в Туле прах минувших лет

Не возвратил ли вспоминанья

О том, что было в оны дни,

Когда нам юность лишь одни

Пленительные обещанья

Давала на далекий путь,

Признав неопытность в поруку?..

Тогда, подав надежде руку,

Не мнили мы, чтоб обмануть

Могла сопутница крылата!

Но время опыт привело!

И многих, многих благ утрата

Велит сквозь темное стекло

Смотреть на счастие земное,

Чтобы сияние живое

Его пленительных лучей

Нам вовсе глаз не заслепило!..

Друзья, что верно в жизни сей?

Что просто, но что сердцу мило,

Собрав поближе в малый круг

(Чтоб взор наш мог окинуть вдруг),

Мечты уступим лишь начавшим

Идти дорогою земной

И жребия не испытавшим!

Для них надежды сон златой!

А нам будь в пользу пробужденье!

И мы, не мысля больше вдаль,

Терпеньем усладим печаль,

Веселью верой в провиденье

Неизменяемость дадим!

Сей день покоем озлатим,

Красою мыслей и желаний

И прелестью полезных дел,

Чтоб на неведомый предел

Сокровище воспоминаний

(Прекрасной жизни зрелый плод)

Нам вынесть из жилища праха

И зреть открытый нам без страха

Страны обетованной вход.

 

6 октября 1814

 

Библия

 

Кто сердца не питал, кто не был восхищен

Сей книгой, от небес евреем вдохновенной!

Ее божественным огнем воспламенен,

Полночный наш Давид на лире обновленной

Пророческую песнь псалтыри пробуждал,-

И север дивному певцу рукоплескал.

Так, там, где цвел Эдем, на бреге Иордана,

На гордых высотах сенистого Ливана

Живет восторг; туда, туда спеши, певец;

Там мир в младенчестве предстанет пред тобою

И мощный, мыслию сопутствуем одною,

В чудесном торжестве творения Творец...

И слова дивного прекрасное рожденье,

Се первый человек; вкусил минутный сон -

Подругу сладкое дарует пробужденье.

Уже с невинностью блаженство тратит он.

Повержен праведник - о грозный Бог!

     о мщенье!

Потоки хлынули... земли преступной нет;

Один, путеводим предвечного очами,

Возносится ковчег над бурными валами,

И в нем с Надеждою таится юный свет.

Вы, пастыри, вожди племен благословенных,

Иаков, Авраам, восторженный мой взгляд

Вас любит обретать, могущих и смиренных,

В родительских шатрах, среди шумящих стад;

Сколь вашей простоты величие пленяет!

Сколь на востоке нам ваш славный след сияет!..

Не ты ли, тихий гроб Рахили, предо мной?..

Но сын ее зовет меня ко брегу Нила;

Напрасно злобы сеть невинному грозила;

Жив Бог - и он спасен. О! сладкие с тобой,

Прекрасный юноша, мы слезы проливали.

И нет тебя... увы! на чуждых берегах

Сыны Израиля в гонении, в цепях

Скорбят... Но небеса склонились к их печали:

Кто ты, спокойное дитя средь шумных волн?

Он, он, евреев щит, их плена разрушитель!

Спеши, о дочь царей, спасай чудесный челн;

Да не дерзнет к нему приблизиться губитель -

В сей колыбели скрыт Израиля предел.

Раздвинься, море... пой, Израиль, искупленье!

Синай, не ты ли день завета в страхе зрел?

Не на твою ль главу, дрожащую в смятенье,

Гремящим облаком Егова низлетел?

Скажу ль - и дивный столп в день мрачный,

    в ночь горящий,

И изумленную пустыню от чудес,

И солнце, ставшее незапно средь небес,

И Руфь, и от руки Самсона храм дрожащий,

И деву юную, которая в слезах,

Среди младых подруг, на отческих горах,

О жизни сетуя, два месяца бродила?..

Но что? рука судей Израиль утомила;

Неблагодарным в казнь, царей послал Творец;

Саул помазан, пал - и пастырю венец;

От племени его народов Искупитель;

И воину - царю наследник царь-мудрец.

Где вы, левиты? Ждет божественный строитель;

Стеклись... о, торжество! храм вечный заложен.

Но что? уж десяти во граде нет колен!..

Падите, идолы! Рассыпьтесь в прах, божницы!

В блистанье Илия на небо воспарил!..

Иду под вашу сень, Товия, Рагуил...

Се мужи Промысла, предвечного зеницы;

Грядущие лета как прошлые для них -

И в час показанный народы исчезают.

Увы! Сидон, навек под пеплом ты утих!..

Какие вопли ток Евфрата возмущают?

Ты, плакавший в плену, на вражеских брегах,

Иуда, ободрись; восходит день спасенья!

Смотри: сия рука, разитель преступленья,

Тирану пишет казнь, другим тиранам в страх.

Сион, восторжествуй свиданье с племенами;

Се Эздра, Маккавей с могучими сынами;

И се младенец-Бог Мессия в пеленах.

 

4-5 октября 1814

 

Близость весны

 

На небе тишина;

Таинственно луна

Сквозь тонкий пар сияет;

Звезда любви играет

Над темною горой;

И в бездне голубой

Бесплотные, летая,

Чаруя, оживляя

Ночную тишину,

Приветствуют весну.

 

1822

 

Бородинская годовщина

 

Русский царь созвал дружины

Для великой годовщины

На полях Бородина.

Там земля окрещена:

Кровь на ней была святая;

Там, престол и Русь спасая,

Войско целое легло

И престол и Русь спасло.

 

Как ярилась, как кипела,

Как пылила, как гремела

Здесь народная война

В страшный день Бородина!

На полки полки бросались,

Холмы в громах загорались,

Бомбы падали дождем,

И земля тряслась кругом.

 

А теперь пора иная:

Благовонно-золотая

Жатва блещет по холмам;

Где упорней бились, там

Мирных инокинь обитель;

И один остался зритель

Сих кипевших бранью мест,

Всех решитель браней - крест.

 

И на пир поминовенья

Рать другого поколенья

Новым, славным уж царем

Собрана на месте том,

Где предместники их бились,

Где столь многие свершились

Чудной храбрости дела,

Где земля их прах взяла.

 

Так же рать числом обильна;

Так же мужество в ней сильно;

Те ж орлы, те ж знамена

И полков те ж имена...

А в рядах другие стали;

И серебряной медали,

Прежним данной ей царем,

Не видать уж ни на ком.

 

И вождей уж прежних мало:

Много в день великий пало

На земле Бородина;

Позже тех взяла война;

Те, свершив в Париже тризну

По Москве и рать в отчизну

Проводивши, от земли

К храбрым братьям отошли.

 

Где Смоленский, вождь спасенья?

Где герой, пример смиренья,

Введший рать в Париж, Барклай?

Где, и свой и чуждый край

Дерзкой бодростью дививший

И под старость сохранивший

Всё, что в молодости есть,

Коновницын, ратных честь?

 

Неподкупный, неизменный,

Хладный вождь в грозе военной,

Жаркий сам подчас боец,

В дни спокойные мудрец,

Где Раевский? Витязь Дона,

Русской рати оборона,

Неприятелю аркан,

Где наш Вихорь-Атаман?

 

Где наездник, вождь летучий,

С кем врагу был страшной тучей

Русских тыл и авангард,

Наш Роланд и наш Баярд,

Милорадович? Где славный

Дохтуров, отвагой равный

И в Смоленске на стене

И в святом Бородине?

 

И других взяла судьбина:

В бое зрев погибель сына,

Рано Строганов увял;

Нет Сен-При; Ланской наш пал;

Кончил Тормасов; могила

Неверовского сокрыла;

В гробе старец Ланжерон;

В гробе старец Бенингсон.

 

И боец, сын Апполонов...

Мнил он гроб Багратионов

Проводить в Бородино...

Той награды не дано:

Вмиг Давыдова не стало!

Сколько славных с ним пропало

Боевых преданий нам!

 

Как в нем друга жаль друзьям!

 

И тебя мы пережили,

И тебя мы схоронили,

Ты, который трон и нас

Твердым царским словом спас,

Вождь вождей, царей диктатор,

Наш великий император,

Мира светлая звезда,

И твоя пришла чреда!

 

О, година русской славы!

Как теснились к нам державы!

Царь наш с ними к чести шел!

Как спасительно он ввел

Рать Москвы к врагам в столицу!

Как незлобно он десницу

Протянул врагам своим!

Как гордился русский им!

 

Вдруг... от всех честей далеко,

В бедном крае, одиноко,

Перед плачущей женой,

Наш владыка, наш герой,

Гаснет царь благословенной;

И за гробом сокрушенно,

В погребальный слившись ход,

Вся империя идет.

 

И его как не бывало,

Перед кем всё трепетало!...

Есть далекая скала;

Вкруг скалы морская мгла;

С морем степь слилась другая,

Бездна неба голубая;

К той скале путь загражден...

Там зарыт Наполеон.

 

Много с тех времен, столь чудных,

Дней блистательных и трудных

С новым зрели мы царем;

До Стамбула русский гром

Был доброшен по Балкану;

Миром мстили мы султану;

И вскатил на Арарат

Пушки храбрый наш солдат.

 

И всё царство Митридата

До подошвы Арарата

Взял наш северный Аякс;

Русской гранью стал Аракс;

Арзерум сдался нам дикий;

Закипел мятеж великий;

Пред Варшавой стал наш фрунт,

И с Варшавой рухнул бунт.

 

И, нежданная ограда,

Флот наш был у стен Царьграда;

И с турецких берегов,

В память северных орлов,

Русский сторож на Босфоре,

Отразясь в заветном море,

Мавзолей наш говорит:

«Здесь был русский стан разбит».

 

Всходит дневное светило

Так же ясно, как всходило

В чудный день Бородина;

Рать в колонны собрана,

И сияет перед ратью

Крест небесной благодатью,

И под ним ввиду колонн

В гробе спит Багратион.

 

Здесь он пал, Москву спасая,

И, далеко умирая,

Слышал весть: Москвы уж нет!

И опять он здесь, одет

В гробе дивною бронею,

Бородинскою землею;

И великий в гробе сон

Видит вождь Багратион.

 

В этот час тогда здесь бились!

И враги, ярясь, ломились

На холмы Бородина;

А теперь их тишина,

Небом полная, объемлет,

И как будто бы подъемлет

Из-за гроба голос свой

Рать усопшая к живой.

 

Несказанное мгновенье!

Лишь изрек, свершив моленье,

Предстоявший алтарю:

Память вечная царю!

Вдруг обгрянул залп единый

Бородинские вершины,

И в один великий глас

Вся с ним армия слилась.

 

Память вечная, наш славный,

Наш смиренный, наш державный,

Наш спасительный герой!

Ты обет изрек святой;

Слово с трона роковое

Повторилось в дивном бое

На полях Бородина:

Им Россия спасена.

 

Память вечная вам, братья!

Рать младая к вам объятья

Простирает вглубь земли;

Нашу Русь вы нам спасли;

В свой черед мы грудью станем;

В свой черед мы вас помянем,

Если царь велит отдать

Жизнь за общую нам мать.

 

26-28 августа 1839

 

Брутова смерть

 

Бомбастофил, творец трагических уродов,

Из смерти Брутовой трагедию создал.

«Не правда ли, мой друг,- Тиманту он

     сказал,-

Что этот Брут дойдет и до чужих народов?» -

«Избави Бог! Твой Брут - примерный

     патриот -

  В отечестве умрет!»

 

1808

 

Был у меня товарищ...

 

Был у меня товарищ,

Уж прямо брат родной.

Ударили тревогу,

С ним дружным шагом, в ногу

Пошли мы в жаркий бой.

 

Вдруг свистнула картеча...

Кого из нас двоих?

Меня промчалось мимо;

А он... лежит, родимый,

В крови у ног моих.

 

Пожать мне хочет руку...

Нельзя, кладу заряд.

В той жизни, друг, сочтемся;

И там, когда сойдемся,

Ты будь мне верный брат.

 

Зима 1827

 

В альбом Александре Андреевне Протасовой

 

Ты свет увидела во дни моей весны,

Дни чистые, когда все в жизни так прекрасно,

Так живо близкое, далекое так ясно,

Когда лелеют нас магические сны;

Тогда с небес к твоей спокойной колыбели

Святые радости подругами слетели -

Их рой сном утренним кругом тебя играл;

И ангел прелести, твоя родня, с любовью

Незримо к твоему приникнул изголовью

И никогда тебя с тех пор не покидал...

Лета прошли - твои все спутники с тобою;

У входа в свет с живой и ждущею душою

Ты в их кругу стоишь, прелестна, как они.

А я, знакомец твой в те радостные дни,

Я на тебя смотрю с веселием унылым;

Теснишься в сердце ты изображеньем милым

Всего минувшего, всего, чем жизнь была

Так сладостно полна, так пламенно мила,

Что вдохновением всю душу зажигало,

Всего, что лучшего в ней было и пропало...

О, упоение томительной мечты,

Покинь меня! Желать - безжалостно ты учишь;

Не воскрешая, смерть мою тревожишь ты;

В могиле мертвеца ты чувством жизни мучишь.

 

1814

 

В альбом барону П. И. Черкасову

 

Мой опытный старик Теон

Сказал: «Прекрасен свет!», стоя с душой унылой

Перед безмолвною могилой;

Узнав несчастие, все верил жизни он!

А ты, мой милый друг, лишь к жизни

  приступаешь

И свет сей по одним лишь обещаньям знаешь

Надежды молодой!

Ах, верь им! С ясною твоею, друг, душой

Что б ни случилось здесь, все будет путь твой

  ясен!

Кто друг прекрасному, тому и свет прекрасен;

Я за тебя порукою тебе!

Ты добр - и так дана быть счастливым свобода!

Оставь проказничать судьбе;

Тебя не выдаст ей заступница природа!

 

12 декабря 1814

 

В альбом Е. Н. Карамзиной

 

Будь, милая, с тобой любовь небес святая;

Иди без трепета, в тебе - открытый свет!

Прекрасная душа! цвети, не увядая;

Для светлыя души в сей жизни мрака нет!

Все для души, сказал отец твой несравненный;

В сих двух словах открыл нам ясно он

И тайну бытия и наших дел закон...

Они тебе - на жизнь завет священный.

 

24 ноября 1818

 

В.А.Перовскому (Товарищ! Вот тебе рука!..)

 

Товарищ! Вот тебе рука!

Ты другу вовремя сказался;

К любви душа была близка:

Уже в ней пламень загорался,

Животворитель бытия,

И жизнь отцветшая моя

Надеждой снова зацветала!

Опять о счастье мне шептала

Мечта, знакомец старины...

 

     Дорогой странник утомленный,

Узрез с холма неотдаленный

Предел родимой стороны,

Трепещет, сердцем оживает,

И жадным взором различает

За горизонтом отчий кров,

И слышит снова шум дубов,

Которые давно шумели

Над ним, игравшим в колыбели,

В виду родительских гробов.

Он небо узнает родное,

Под коим счастье молодое

Ему сказалося впервой!

Прискорбно-радостным желаньем,

Невыразимым упованьем,

Невыразимою мечтой

Живым утраченное мнится;

Он снова гость минувших дней,

И снова жизнь к нему теснится

Всей милой прелестью своей...

Таков был я одно мгновенье!

Прелестно-быстрое виденье,

Давно не посещавший друг,

Меня внезапно навестило,

Меня внезапно уманило

На первобытный жизни луг!

Любовь мелькнула предо мною.

С возобновленною душою

Я к лире бросился моей,

И под рукой нетерпеливой

Бывалый звук раздался в ней!

И мертвое мне стало живо,

И снова на бездушный свет

Я оглянулся как поэт!..

Но удались, мой посетитель!

Не у меня тебе гостить!

Не мне о жизни возвестить

Тебе, святой благовеститель!

 

Товарищ! мной ты не забыт!

Любовь — друзей не раздружит.

Сим несозревшим упованьем,

Едва отведанным душой,

Подорожу ль перед тобой?

Сравню ль его с твоим страданьем?

Я вижу, молодость твоя

В прекрасном цвете умирает

И страсть, убийца бытия,

Тебя безмолвно убивает!

Давно веселости уж нет!

Где остроты приятной живость,

С которой ты являлся в свет?

Угрюмый спутник — молчаливость

Повсюду следом за тобой.

Ты молча радостных дичишься

И, к жизни охладев, дружишься

С одной убийственной тоской,

Владельцем сердца одиноким.

Мой друг! с участием глубоким

Я часто на лице твоем

Ловлю души твоей движенья!

Болезнь любви без утоленья

Изображается на нем.

Сие смятение во взоре,

Склоненном робко перед ней;

Несвязность смутная речей

В желанном сердцу разговоре;

Перерывающийся глас;

К тому, что окружает нас,

Задумчивое невниманье;

Присутствия очарованье,

И неприсутствия тоска,

И трепет, признак страсти тайной,

Когда послышится случайно

Любимый глас издалека,

И это все, что сердцу ясно,

А выраженью неподвластно,

Сии приметы знаю я!..

Мой жребий дал на то мне право!

Но то, в чем сладость бытия,

Должно ли быть ему отравой?

Нет, милый! ободрись! она

Столь восхитительна недаром:

Души глубокой чистым жаром

Сия краса оживлена!

Сей ясный взор — он не обманчив:

Не прелестью ума одной,

Он чувства прелестью приманчив!

Под сей веселостью живой

Задумчивое что-то скрыто,

Уныло-сладостное слито

С сей оживленной красотой;

В ней что-то искреннее дышит,

И в милом голосе ея

Доверчиво душа твоя

Какой-то звук знакомый слышит,

Всему в нем лучшему родной,

В нее участие лиющий

И без усилия дающий

Ей убежденье и покой.

О, верь же, друг, душе прекрасной!

Ужель природою напрасно

Ей столько милого дано?

Люби! любовь и жизнь — одно!

Отдайся ей, забудь сомненье

И жребий жизни соверши;

Она поймет твое мученье,

Она поймет язык души!

 

23 июля — 2 августа 1819

 

* * *

 

Ведая прошлое, видя грядущее, скальд вдохновенный

Сладкие песни поет в вечнозеленом венце,

Он раздает лишь достойным награды рукой неподкупной –

Славный великий удел выпал ему на земле.

Силе волшебной возвышенных песней покорствуют гробы,

В самом прахе могил ими герои живут.

 

29 мая – 3 июня (ст. ст.) 1838

 

Верность до гроба

 

Младый Рогер свой острый меч берет:

За веру, честь и родину сразиться!

Готов он в бой... но к милой он идет:

В последний раз с прекрасною проститься.

     «Не плачь: над нами щит творца;

     Еще нас небо не забыло;

     Я буду верен до конца

     Свободе, мужеству и милой».

 

Сказал, свой шлем надвинул, поскакал;

Дружина с ним; кипят сердца их боем;

И скоро строй неустрашимых стал

Перед врагов необозримым строем.

     «Сей вид не страшен для бойца;

     И смерть ли небо мне судило -

     Останусь верен до конца

     Свободе, мужеству и милой».

 

И, на врага взор мести бросив, он

Влетел в ряды, как пламень-истребитель;

И вспыхнул бой, и враг уж истреблен;

Но... победив, сражен и победитель.

     Он почесть бранного венца

     Приял с безвременной могилой,

     И был он верен до конца

     Свободе, мужеству и милой.

 

Но где же ты, певец великих дел?

Иль песнь твоя твоей судьбою стала?..

Его уж нет; он в край тот улетел,

Куда давно мечта его летала.

     Он пал в бою - и глас певца

     Бессмертно дело освятило;

     И он был верен до конца

     Свободе, мужеству и милой.

 

Февраль-март 1818

 

Весеннее чувство

 

Легкий, легкий ветерок,

Что так сладко, тихо веешь?

Что играешь, что светлеешь,

Очарованный поток?

Чем опять душа полна?

Что опять в ней пробудилось?

Что с тобой к ней возвратилось,

Перелетная весна?

Я смотрю на небеса...

Облака, летя, сияют

И, сияя, улетают

За далекие леса.

 

Иль опять от вышины

Весть знакомая несется?

Или снова раздается

Милый голос старины?

Или там, куда летит

Птичка, странник поднебесный,

Все еще сей неизвестный

Край желанного сокрыт?..

Кто ж к неведомым брегам

Путь неведомый укажет?

Ах! найдется ль, кто мне скажет:

Очарованное Там?

 

1816

 

Вечер

 

Ручей, виющийся по светлому песку,

Как тихая твоя гармония приятна!

С каким сверканием катишься ты в реку!

   Приди, о Муза благодатна,

 

В венке из юных роз с цевницею златой;

Склонись задумчиво на пенистые воды

И, звуки оживив, туманный вечер пой

   На лоне дремлющей природы.

 

Как солнца за горой пленителен закат,-

Когда поля в тени, а рощи отдаленны

И в зеркале воды колеблющийся град

   Багряным блеском озаренны;

 

Когда с холмов златых стада бегут к реке

И рева гул гремит звучнее над водами;

И, сети склав, рыбак на легком челноке

   Плывет у брега меж кустами;

 

Когда пловцы шумят, окликаясь по стругам,

И веслами струи согласно рассекают;

И, плуги обратив, по глыбистым браздам

   С полей оратаи съезжают...

 

Уж вечер... облаков померкнули края,

Последний луч зари на башнях умирает;

Последняя в реке блестящая струя

   С потухшим небом угасает.

 

Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;

Простершись на траве под ивой наклоненной,

Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,

   Поток, кустами осененный.

 

Как слит с прохладою растений фимиам!

Как сладко в тишине у брега струй плесканье!

Как тихо веянье зефира по водам

   И гибкой ивы трепетанье!

 

Чуть слышно над ручьем колышется тростник;

Глас петела вдали уснувши будит селы;

В траве коростеля я слышу дикий крик,

   В лесу стенанье филомелы...

 

Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?

Восточных облаков хребты воспламенились;

Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;

   В реке дубравы отразились.

 

Луны ущербный лик встает из-за холмов...

О тихое небес задумчивых светило,

Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!

   Как бледно брег ты озлатило!

 

Сижу задумавшись; в душе моей мечты;

К протекшим временам лечу воспоминаньем...

О дней моих весна, как быстро скрылась ты

   С твоим блаженством и страданьем!

 

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

Ужели никогда не зреть соединенья?

Ужель иссякнули всех радостей струи?

   О вы, погибши наслажденья!

 

О братья! о друзья! где наш священный круг?

Где песни пламенны и музам и свободе?

Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?

   Где клятвы, данные природе,

 

Хранить с огнем души нетленность братских уз?

И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,

Лишенный спутников, влача сомнений груз,

   Разочарованный душою,

 

Тащиться осужден до бездны гробовой?..

Один - минутный цвет - почил, и непробудно,

И гроб безвременный любовь кропит слезой.

   Другой... о небо правосудно!..

 

А мы... ужель дерзнем друг другу чужды быть?

Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,

Иль суетная честь приятным в свете слыть

   Загладят в сердце вспоминанье

 

О радостях души, о счастье юных дней,

И дружбе, и любви, и музам посвященных?

Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,

   Но в сердце любит незабвенных...

 

Мне рок судил: брести неведомой стезей,

Быть другом мирных сел, любить красы природы,

Дышать под сумраком дубравной тишиной

   И, взор склонив на пенны воды,

 

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.

О песни, чистый плод невинности сердечной!

Блажен, кому дано цевницей оживлять

   Часы сей жизни скоротечной!

 

Кто, в тихий утра час, когда туманный дым

Ложится по полям и холмы облачает

И солнце, восходя, по рощам голубым

   Спокойно блеск свой разливает,

 

Спешит, восторженный, оставя сельский кров,

В дубраве упредить пернатых пробужденье

И, лиру соглася с свирелью пастухов,

   Поет светила возрожденье!

 

Так, петь есть мой удел... но долго ль?.. Как узнать?..

Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой

Придет сюда Альпин в час вечера мечтать

   Над тихой юноши могилой!

 

Май-июль 1806

 

Взошла заря. Дыханием приятным...

 

Взошла заря. Дыханием приятным

Сманила сон с моих она очей;

Из хижины за гостем благодатным

Я восходил на верх горы моей;

Жемчуг росы по травкам ароматным

Уже блистал младым огнем лучей,

И день взлетел, как гений светлокрылый!

И жизнью все живому сердцу было.

 

Я восходил; вдруг тихо закурился

Туманный дым в долине над рекой:

Густел, редел, тянулся, и клубился,

И вдруг взлетел, крылатый, надо мной,

И яркий день с ним в бледный сумрак слился,

Задернулась окрестность пеленой,

И, влажною пустыней окруженный,

Я в облаках исчез, уединенный...

 

27 ноября 1819

 

Видение

 

Блеском утра озаренный,

Светоносный, окрыленный,

Ангел встретился со мной:

Взор его был грустно-ясен,

Лик задумчиво-прекрасен;

Над главою молодой

Кудри легкие летали,

И короною сияли

Розы белые на ней,

Снега чистого белей

На плечах была одежда:

Он был светел, как надежда,

Как покорность небу, тих;

И на крылиях живых -

Как с приветственного брега

Голубь древнего ковчега

С веткой мира - он летел...

С чем летел? куда?.. Я знаю!

Добрый путь! благословляю,

Божий ангел, твой удел.

Ждут тебя; твое явленье

Будет там, как провиденье,

Откровенное очам;

Сиротство увидишь там,

Младость плачущую встретишь

И скорбящую любовь

И для них надеждой вновь

Опустелый мир осветишь...

С нами был твой чистый брат;

Срок земной его свершился,

Он с землей навек простился,

Он опять на небо взят;

Ты им дан за их утрату;

Твой черед - благотворить

И отозванному брату

На земле заменой быть.

 

Конец 1828

 

Война мышей и лягушек

 

Слушайте: я расскажу вам, друзья, про мышей и лягушек.

Сказка ложь, а песня быль, говорят нам; но в этой

Сказке моей найдется и правда. Милости ж просим

Тех, кто охотник в досужный часок пошутить, посмеяться,

Сказки послушать; а тех, кто любит смотреть исподлобья,

Всякую шутку считая за грех, мы просим покорно

К нам не ходить и дома сидеть да высиживать скуку.

 

Было прекрасное майское утро. Квакун двадесятый,

Царь знаменитой породы, властитель ближней трясины,

Вышел из мокрой столицы своей, окруженный блестящей

Свитой придворных. Вприпрыжку они взобрались на пригорок,

Сочной травою покрытый, и там, на кочке усевшись,

Царь приказал из толпы его окружавших почетных

Стражей вызвать бойцов, чтоб его, царя, забавляли

Боем кулачным. Вышли бойцы; началося; уж много

Было лягушечьих морд царю в угожденье разбито;

Царь хохотал; от смеха придворная квакала свита

Вслед за его величеством; солнце взошло уж на полдень.

Вдруг из кустов молодец в прекрасной беленькой шубке,

С тоненьким хвостиком, острым, как стрелка, на тоненьких ножках

Выскочил; следом за ним четыре таких же, но в шубах

Дымного цвета. Рысцой они подбежали к болоту.

Белая шубка, носик в болото уткнув и поднявши

Правую ножку, начал воду тянуть, и, казалось,

Был для него тот напиток приятнее меда; головку

Часто он вверх подымал, и вода с усастого рыльца

Мелким бисером падала; вдоволь напившись и лапкой

Рыльце обтерши, сказал он: «Какое раздолье студеной

Выпить воды, утомившись от зноя! Теперь понимаю

То, что чувствовал Дарий, когда он, в бегстве из мутной

Лужи напившись, сказал: я не знаю вкуснее напитка!»

Эти слова одна из лягушек подслушала; тотчас

Скачет она с донесеньем к царю: из леса-де вышли

Пять каких-то зверков, с усами турецкими, уши

Длинные, хвостики острые, лапки как руки; в осоку

Все они побежали и царскую воду в болоте

Пьют. А кто и откуда они, неизвестно. С десятком

Стражей Квакун посылает хорунжего Пышку проведать,

Кто незваные гости; когда неприятели - взять их,

Если дадутся; когда же соседи, пришедшие с миром, -

Дружески их пригласить к царю на беседу. Сошедши

Пышка с холма и увидя гостей, в минуту узнал их:

«Это мыши, неважное дело! Но мне не случалось

Белых меж ними видать, и это мне чудно. Смотрите ж, -

Спутникам тут он сказал, - никого не обидеть. Я с ними

Сам на словах объяснюся. Увидим, что скажет мне белый».

Белый меж тем с удивленьем великим смотрел, приподнявши

Уши, на скачущих прямо к нему с пригорка лягушек;

Слуги его хотели бежать, но он удержал их,

Выступил бодро вперед и ждал скакунов; и как скоро

Пышка с своими к болоту приблизился: «Здравствуй, почтенный

Воин, - сказал он ему, - прошу не взыскать, что без спросу

Вашей воды напился я; мы все от охоты устали;

В это же время здесь никого не нашлось; благодарны

Очень мы вам за прекрасный напиток; и сами готовы

Равным добром за ваше добро заплатить; благодарность

Есть добродетель возвышенных душ». Удивленный такою

Умною речью, ответствовал Пышка: «Милости просим

К нам, благородные гости; наш царь, о прибытии вашем

Сведав, весьма любопытен узнать: откуда вы родом,

Кто вы и как вас зовут. Я послан сюда пригласить вас

С ним на беседу. Рады мы очень, что вам показалась

Наша по вкусу вода; а платы не требуем: воду

Создал господь для всех на потребу, как воздух и солнце».

Белая шубка учтиво ответствовал: «Царская воля

Будет исполнена; рад я к его величеству с вами

Вместе пойти, но только сухим путем, не водою;

Плавать я не умею; я царский сын и наследник

Царства мышиного». В это мгновенье, спустившись с пригорка,

Царь Квакун со свитой своей приближался. Царевич

Белая шубка, увидя царя с такою толпою,

Несколько струсил, ибо не ведал, доброе ль, злое ль

Было у них на уме. Квакун отличался зеленым

Платьем, глаза навыкат сверкали, как звезды, и пузом

Громко он, прядая, шлепал. Царевич Белая шубка,

Вспомнивши, кто он, робость свою победил. Величаво

Он поклонился царю Квакуну. А царь, благосклонно

Лапку подавши ему, сказал: «Любезному гостю

Очень мы рады; садись, отдохни; ты из дальнего, верно,

Края, ибо до сих пор тебя нам видать не случалось».

Белая шубка, царю поклоняся опять, на зеленой

Травке уселся с ним рядом; а царь продолжал: «Расскажи нам,

Кто ты? кто твой отец? кто мать? и откуда пришел к нам?

Здесь мы тебя угостим дружелюбно, когда, не таяся,

Правду всю скажешь: я царь и много имею богатства;

Будет нам сладко почтить дорогого гостя дарами».

«Нет никакой мне причины, - ответствовал Белая шубка, -

Царь-государь, утаивать истину. Сам я породы

Царской, весьма на земле знаменитой; отец мой из дома

Древних воинственных Бубликов, царь Долгохвост Иринарий

Третий; владеет пятью чердаками, наследием славных

Предков, но область свою он сам расширил войнами:

Три подполья, один амбар и две трети ветчинни

Он покорил, победивши соседних царей; а в супруги

Взявши царевну Прасковью-Пискунью белую шкурку,

Целый овин получил он за нею в приданое. В свете

Нет подобного царства. Я сын царя Долгохвоста,

Петр Долгохвост, по прозванию Хват. Был я воспитан

В нашем столичном подполье премудрым Онуфрием-крысой.

Мастер я рыться в муке, таскать орехи; вскребаюсь

В сыр и множество книг уж изгрыз, любя просвещенье.

Хватом же прозван я вот за какое смелое дело:

Раз случилось, что множество нас, молодых мышеняток,

Бегало по полю взапуски; я как шальной, раззадорясь,

Вспрыгнул с разбегу на льва, отдыхавшего в поле, и в пышной

Гриве запутался; лев проснулся и лапой огромной

Стиснул меня; я подумал, что буду раздавлен, как мошка.

С духом собравшись, я высунул нос из-под лапы;

„Лев-государь, - ему я сказал, - мне и в мысль не входило

Милость твою оскорбить; пощади, не губи; не ровен час,

Сам я тебе пригожуся“. Лев улыбнулся (конечно,

Он уж покушать успел) и сказал мне: „Ты, вижу, забавник.

Льву услужить ты задумал. Добро, мы посмотрим, какую

Милость окажешь ты нам? Ступай“. Тогда он раздвинул

Лапу; а я давай бог ноги; по вот что отучилось:

Дня не прошло, как все мы испуганы были в подпольях

Наших львиным рыканьем: смутилась, как будто от бури

Вся сторона; я не струсил; выбежал в поле и что же

В поле увидел? Царь Лев, запутавшись в крепких тенетах,

Мечется, бьется как бешеный; кровью глаза налилися,

Лапами рвет он веревки, зубами грызет их, и было

Все то напрасно; лишь боле себя он запутывал. „Видишь

Лев-государь, - сказал я ему, - что и я пригодился.

Будь спокоен: в минуту тебя мы избавим“. И тотчас

Созвал я дюжину ловких мышат; принялись мы работать

Зубом; узлы перегрызли тенет, и Лев распутлялся.

Важно кивнув головою косматой и нас допустивши

К царской лапе своей, он гриву расправил, ударил

Сильным хвостом по бедрам и в три прыжка очутился

В ближнем лесу, где вмиг и пропал. По этому делу

прозван я Хватом, и славу свою поддержать я стараюсь;

Страшного нет для меня ничего; я знаю, что смелым

Бог владеет. Но должно, однако, признаться, что всюду

Здесь мы встречаем опасность; так бог уж землю устроил:

Все здесь воюет: с травою Овца, с Овцою голодный

Волк, Собака с Волком, с Собакой Медведь, а с Медведем

Лев; Человек же и Льва, и Медведя, и всех побеждает.

Так и у нас, отважных Мышей, есть много опасных,

Сильных гонителей: Совы, Ласточки, Кошки, а всех их

Злее козни людские. И тяжко подчас нам приходит.

Я однако, спокоен; я помню, что мне мой наставник

Мудрый, крыса Онуфрий, твердил: беды нас смиренью

Учат. С верой такою ничто не беда. Я доволен

Тем, что имею: счастию рад, а в несчастье не хмурюсь».

Царь Квакун со вниманием слушал Петра Долгохвоста.

«Гость дорогой, - сказал он ему, - признаюсь откровенно:

Столь разумные речи меня в изумленье приводят.

Мудрость такая в такие цветущие лета! Мне сладко

Слушать тебя: и приятность и польза! Теперь опиши мне

То, что случалось когда с мышиным вашим народом,

Что от врагов вы терпели и с кем когда воевали».

«Должен я прежде о том рассказать, какие нам козни

Строит наш хитрый двуногий злодей, Человек. Он ужасно

Жаден; он хочет всю землю заграбить один и с Мышами

В вечной вражде. Не исчислить всех выдумок хитрых, какими

Наше он племя избыть замышляет. Вот, например, он

Домик затеял построить: два входа, широкий и узкий;

Узкий заделан решеткой, широкий с подъемною дверью.

Домик он этот поставил у самого входа в подполье.

Нам же сдуру на мысли взбрело, что, поладить

С нами желая, для нас учредил он гостиницу. Жирный

Кус ветчины там висел и манил нас; вот целый десяток

Смелых охотников вызвались в домик забраться, без платы

В нем отобедать и верные вести принесть нам.

Входят они, но только что начали дружно висячий

Кус ветчины тормошить, как подъемная дверь с превеликим

Стуком упала и всех их захлопнула. Тут поразило

Страшное зрелище нас: увидели мы, как злодеи

Наших героев таскали за хвост и в воду бросали.

Все они пали жертвой любви к ветчине и к отчизне.

Было нечто и хуже. Двуногий злодей наготовил

Множество вкусных для нас пирожков и расклад их,

Словно как добрый, по всем закоулкам; народ наш

Очень доверчив и ветрен; мы лакомки; бросилась жадно

Вся молодежь на добычу. Но что же случилось? Об этом

Вспомнить - мороз подирает по коже! Открылся в подполье

Мор: отравой злодей угостил нас. Как будто шальные

С пиру пришли удальцы: глаза навыкат, разинув

Рты, умирая от жажды, взад и вперед пот подполью

Бегали с писком они, родных, друзей и знакомых

Боле не зная в лицо; наконец, утомясь, обессилев,

Все попадали мертвые лапками вверх; запустела

Целая область от этой беды; от ужасного смрада

Трупов ушли мы в другое подполье, и край наш роимый

Надолго был обезмышен. Но главное бедствие наше

Ныне в том, что губитель двуногий крепко сдружился,

Нам ко вреду, с сибирским котом, Федотом Мурлыкой.

Кошачий род давно враждует с мышиным. Но этот

Хитрый котище Федот Мурлыка для нас наказанье

Божие. Вот как я с ним познакомился. Глупым мышонком

Был я еще и не знал ничего. И мне захотелось

Высунуть нос из подполья. Но мать-царица Прасквья

С крысой Онуфрием крепко-накрепко мне запретили

Норку мою покидать; но я не послушался, в щелку

Выглянул: вижу камнем выстланный двор; освещало

Солнце его, и окна огромного дома светились;

Птицы летали и пели. Глаза у меня разбежались

Выйти не смея, смотрю я из щелки и вижу, на дальнем

Крае двора зверок усастый, сизая шкурка,

Розовый нос, зеленые глазки, пушистые уши,

Тихо сидит и за птичками смотрит; а хвостик, как змейка,

Так и виляет. Потом он своею бархатной лапкой

Начал усастое рыльце себе умывать. Облилося

Радостью сердце мое, и я уж сбирался покинуть

Щелку чтоб с милым зверком познакомиться. Вдруг зашумело

Что-то вблизи; оглянувшись, так я и обмер. Какой-то

Страшный урод ко мне подходил; широко шагая,

Черные ноги свои подымал он, и когти кривые

С острыми шпорами были на них; на уродливой шее

Длинные косы висели змеями; нос крючковатый;

Под носом трясся какой-то мохнатый мешок, и как будто

Красный с зубчатой верхушкой колпак, с головы перегнувшись,

По носу бился, а сзади какие-то длинные крючья,

Разного цвета, торчали снопом. Не успел я от страха

В память прийти, как с обоих боков поднялись у урода

Словно как парусы, начали хлопать, и он, раздвоивши

Острый нос свой, так заорал, что меня как дубиной

Треснуло. Как прибежал я назад в подполье, не помню.

Крыса Онуфрий, услышав о том, что случилось со мною,

Так и ахнул. „Тебя помиловал бог, - он сказал мне, -

Свечку ты должен поставить уроду, который так кстати

Криком своим тебя испугал; ведь это наш добрый

Сторож петух; он горлан и с своими большой забияка;

Нам же, мышам, он приносит и пользу: когда закричит он,

Знаем мы все, что проснулися наши враги; а приятель,

Так обольстивший тебя своей лицемерною харей,

Был не иной кто, как наш злодей записной, объедало

Мурлыка; хорош бы ты был, когда бы с знакомством

К этому плуту подъехал: тебя б он порядком погладил

Бархатной лапкой своею; будь же вперед осторожен“.

Долго рассказывать мне об этом проклятом Мурлыке;

Каждый день от него у нас недочет. Расскажу я

Только то, что случилось недавно. Разнесся в подполье

Слух, что мурлыку повесили. Наши лазутчики сами

Видели это глазами своими. Вскружилось подполье;

Шум, беготня, пискотня, скаканье, кувырканье, пляска, -

Словом, мы все одурели, и сам мой Онуфрий премудрый

С радости так напился, что подрался с царицей и в драке

Хвост у нее откусил, за что был и высечен больно.

Что же случилось потом? Не разведавши дела порядком,

Вздумали мы кота погребать, и надгробное слово

Тотчас поспело. Его сочинил поэт наш подпольный

Клим, по прозванию Бешеный Хвост; такое прозванье

 

Дали ему за то, что, стихи читая, всегда он

В меру вилял хвостом, и хвост, как маятник, стука

Все изготовив, отправились мы на поминки к Мурлыке;

Вылезло множество нас из подполья; глядим мы, и вправду

Кот Мурлыка в ветчинне висит на бревне, и повешен

За ноги, мордою вниз; оскалены зубы; как палка,

Вытянут весь; и спина, и хвост, и передние лапы

Словно как мерзлые; оба глаза глядят не моргая.

Все запищали мы хором: „Повешен Мурлыка, повешен

Кот окаянный; довольно ты, кот, погулял; погуляем

Нынче и мы“. И шесть смельчаков тотчас взобралися

Вверх по бревну, чтоб Мурлыкины лапы распутать, но лапы

Сами держались, когтями вцепившись в бревно; а веревки

Не было там никакой, и лишь только к ним прикоснулись

Наши ребята, как вдруг распустилися когти, и на пол

Хлопнулся кот, как мешок. Мы все по углам разбежались

В страхе и смотрим, что будет. Мурлыка лежит и не дышит,

Ус не тронется, глаз не моргнет; мертвец, да и только.

Вот, ободрясь, из углов мы к нему подступать понемногу

Начали; кто посмелее, тот дернет за хвост, да и тягу

Даст от него; тот лапкой ему погрозит; тот подразнит

Сзади его языком; а кто еще посмелее,

Тот, подкравшись, хвостом в носу у него пощекочет.

Кот ни с места, как пень. „Берегитесь, - тогда нам сказала

Старая мышь Степанида, которой Мурлыкины когти

Были знакомы (у ней он весь зад ободрал, и насилу

Как-то она от него уплела), - берегитесь: Мурлыка

Старый мошенник; ведь он висел без веревки, а это

Знак недобрый; и шкурка цела у него“. То услыша,

Громко мы все засмеялись. „Смейтесь, чтоб после не плакать, -

Мышь Степанида сказала опять, - а я не товарищ

Вам. И пос“пешно, созвав мышеняток своих, убралася

С ними в подполье она. А мы принялись как шальные

Прыгать, скакать и кота тормошить. Наконец, поуставши,

Все мы уселись в кружок перед мордой его, и поэт наш

Клим по прозванию Бешеный Хвост, на Мурлыкино пузо

Взлезши, начал оттуда читать нам надгробное слово,

Мы же при каждом стихе хохотали. И вот что прочел он:

„Жил Мурлыка; был Мурлыка кот сибирский,

Рост богатырский, сизая шкурка, усы как у турка;

Был он бешен, на краже помешан, за то и повешен,

Радуйся, наше подполье!..“ Но только успел проповедник

Это слово промолвить, как вдруг наш покойник очнулся.

Мы бежать... Куда ты! пошла ужасная травля.

Двадцать из нас осталось на месте; а раненых втрое

Более было. Тот воротился с ободранным пузом,

Тот без уха, другой с отъеденной мордой; иному

Хвост был оторван; у многих так страшно искусаны были

Спины, что шкурки мотались, как тряпки; царицу Прасковью

Чуть успели в нору уволочь за задние лапки;

Царь Иринарий спасся с рубцом на носу; но премудрый

Крыса Онуфрий с Климом-поэтом достались Мурлыке

Прежде других на обед. Так кончился пир наш бедою».

 

24.08.1831 - 22.09.1831, Царское Село

 

Воспоминание (О милых спутниках...)

 

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

 

1821

 

Воспоминание (Прошли, прошли вы...)

 

Прошли, прошли вы, дни очарованья!

Подобных вам уж сердцу не нажить!

Ваш след в одной тоске воспоминанья!

Ах! лучше б вас совсем мне позабыть!

 

К вам часто мчит привычное желанье -

И слез любви нет сил остановить!

Несчастие - об вас воспоминанье!

Но более несчастье - вас забыть!

 

О, будь же грусть заменой упованья!

Отрада нам - о счастье слезы лить!

Мне умереть с тоски воспоминанья!

Но можно ль жить,- увы! и позабыть!

 

1816

 

Вспомни, вспомни, друг мой милый...

 

Вспомни, вспомни, друг мой милый,

     Как сей день приятен был!

Небо радостно светило!

     Мнилось, целый мир делил

Наслаждение со мною!

     Год минувший — тяжкий сон!

Смутной, горестной мечтою

     Без возврата скрылся он.

 

Снова день сей возвратился,

     Снова в сердце тишина!

Вид природы обновился —

     И душа обновлена!

Что прошло — тому забвенье!

     Верный друг души моей,

Нас хранило Провиденье!

     Тот же с нами круг друзей!

 

О сопутник мой бесценный!

     Мысль, что в мире ты со мной,

Неразлучный, неизменный,-

     Будь хранитель в жизни мой!

В ней тобою все мне мило!

     В самой скорби страха нет!

Небо нас соединило!

     Мы вдвоем покинем свет!

 

1 июня 1813

 

Гаральд

 

Перед дружиной на коне

     Гаральд, боец седой,

При свете полныя луны

     Въезжает в лес густой.

 

Отбиты вражьи знамена

     И веют и шумят,

И гулом песней боевых

     Кругом холмы гудят.

 

Но что порхает по кустам?

     Что зыблется в листах?

Что налетает с вышины

     И плещется в волнах?

 

Что так ласкает, так манит?

     Что нежною рукой

Снимает меч, с коня влечет

     И тянет за собой?

 

То феи... в легкий хоровод

     Слетелись при луне.

Спасенья нет; уж все бойцы

     В волшебной стороне.

 

Лишь он, бесстрашный вождь Гаральд,

     Один не побежден:

В нетленный с ног до головы

     Булат закован он.

 

Пропали спутники его;

     Там брошен меч, там щит,

Там ржет осиротелый конь

     И дико в лес бежит.

 

И едет сумрачно-уныл

     Гаральд, боец седой,

При свете полныя луны

     Один сквозь лес густой.

 

Но вот шумит, журчит ручей —

     Гаральд с коня спрыгнул,

И снял он шлем и влаги им

     Студеной зачерпнул.

 

Но только жажду утолил,

     Вдруг обессилел он;

На камень сел, поник главой

     И погрузился в сон.

 

И веки на утесе том,

     Главу склоня, он спит:

Седые кудри, борода;

     У ног копье и щит.

 

Когда ж гроза и молний блеск

     И лес ревет густой —

Сквозь сон хватается за меч

     Гаральд, боец седой.

 

1816

 

Герой

 

1

   На лоне облаков румяных

Явилась скромная заря;

Пред нею резвые зефиры,

А позади блестящий Феб,

Одетый в пышну багряницу,

Летит по синеве небес -

Природу снова оживляет

И щедро теплоту лиет.

          2

   Явилось зрелище прекрасно

Моим блуждающим очам:

Среди красот неизъяснимых

Мой взор не зрит себе границ,

Мою всё душу восхищает,

В нее восторга чувства льет,

Вдыхает ей благоговенье -

И я блажу светил Творца.

 

          3

 

   Но тамо - что пред взор явилось?

Какие солнца там горят?

То славы храм чело вздымает -

Вокруг его венец лучей.

Утес, висящий над валами

Морских бесчисленных пучин,

Веков теченьем поседевший,

Его подъемлет на хребте.

 

          4

 

   Дерзну ль рукой покров священный,

Молвы богиня, твой поднять?

Дерзну ль святилище проникнуть,

Где лавр с оливою цветет?-

К тебе все смертные стремятся

Путями крови и добра;

Но редко, редко достигают

Под сень престола твоего!

          5

   Завеса вскрылась - созерцаю:

Се, вижу, сердцу милый Тит,

Се Антонины, Адрианы;

Но Александров - нет нигде.

Главы их лавр не осеняет,

В кровавой пене он погряз,

Он бременем веков подавлен -

Но цвел ли в мире он когда?

 

          6

   О Александр, тщеславный, буйный,

Стремился иго наложить

И тяжки узы ты вселенной!

Твой меч был грозен, как перун;

Твой шаг был шагом исполина;

Твоя мысль - молний скорых бег;

Пределов гордость не имела;

Но цель - была лишь только дым!

 

          7

 

   К чему мечтою ты прельщался?

Какой ты славе вслед бежал?

Где замысл твой имел пределы?

Где пункт конца желаньям был?

Алкал ты славы - и в безумстве

Себя ты богом чтить дерзал;

Хотел ты бранями быть громок -

Но звук оставил лишь пустой.

 

          8

   Героя званием священным

Хотел себя украсить ты;

Ах, что герой, когда лишь кровью

Его написаны дела?

Когда лишь звуками сражений

Он в краткий век свой знатен был?

Когда лишь мужеством и силой

Он путь свой к славе отверзал?

 

          9

 

   Но что герой? Неужто бранью

Единой будет славен он?

Неужто, кровию омытый,

Его венец пребудет свеж?

Ах, нет! засохнет и поблекнет,

И обелиск его падет;

Он порастет мхом и травою,

И с ним вся память пропадет.

 

          10

   Герои света, вы дерзали

Себе сей титул присвоять;

Но кто, какое сердце скажет,

Что вы достойны были впрямь

Сего названия почтенна?

Никто - ползуща токмо лесть,

Виясь у ног, вас прославляет!

Но что неискрення хвала?..

 

          11

 

   Героем тот лишь назовется,

Кто добродетель красну чтит,

Кто лишь из должности биется,

Не жаждет кровь реками лить;

Кто побеждает - победивши,

Врага лобзает своего

И руку дружбы простирает

К нему, во знак союза с ним.

 

          12

 

   Кто сирым нежный покровитель;

Кто слез поток спешит отерть

Благодеяния струями;

Кто ближних любит, как себя;

Кто благ в деяньях, непорочен,

Кого и враг во злобе чтит -

Единым словом: кто душою

Так чист и светл, как божество.

 

          13

 

   Венцов оливных тот достоин,

И лавр его всегда цветет;

Тот храма славы лишь достигнет,

В потомстве вечно будет жить,-

И человечество воздвигнет

Ему сердечный мавзолей,

И слезы жаркие польются

К нему на милый сердцу прах...

 

          14

 

   Я в куще тихой, безмятежной

Героем также быть могу:

Мое тут поле брани будет

Несчастных сонм, гоним судьбой;

И меч мой острый, меч огнистый

Благодеянья будет луч;

Он потечет - и побеждает

Сердца и души всех людей.

 

          15

 

   Мой обелиск тогда нетленный

Косою время не сразит;

Мой славы храм не сокрушится:

Он будет иссечен в сердцах;

Меня мечтанья не коснутся,

Я теням вслед не побегу,

И солнце дней моих затмится,

Зарю оставя по себе.

 

1800

 

Гимн

 

О Боге нам гласит времен круговращенье,

О благости его - исполненный им год.

Творец! весна - твоей любви изображенье:

Воскреснули поля; цветет лазурный свод;

Веселые холмы одеты красотою;

И сердце растворил желаний тихий жар.

Ты в лете, окружен и зноем и грозою,

То мирный, благостный, несешь нам зрелость

     в дар,

То нам благотворишь, сокрытый туч громадой.

И в полдень пламенный и ночи в тихий час,

С дыханием дубрав, источников с прохладой,

Не твой ли к нам летит любови полный глас?

Ты в осень общий пир готовишь для творенья;

И в зиму, гневный Бог, на бурных облаках,

Во ужас облечен, с грозой опустошенья,

Паришь, погибельный... как дольный гонишь

     прах,

И вьюгу, и метель, и вихорь пред собою;

В развалинах земля; природы страшен вид;

И мир, оцепенев пред Сильного рукою,

Хвалебным трепетом Творца благовестит.

О таинственный круг! каких законов сила

Слияла здесь красу с чудесной простотой,

С великолепием приятность согласила,

Со тьмою - дивный свет, с движением -

     покой,

 

С неизменяемым единством - измененье?

Почто ж ты, человек, слепец среди чудес?

Признай окрест себя Руки напечатленье,

От века правящей течением небес

И строем мирных сфер из тьмы недостижимой.

Она весной красу низводит на поля;

Ей жертва дым горы, перунами дробимой;

Пред нею в трепете веселия земля.

Воздвигнись, спящий мир! внуши мой глас,

     созданье!

Да грянет ваша песнь Чудесного делам!

Слиянные в хвалу, слиянны в обожанье,

Да гимн ваш потрясет небес огромных храм!..

Журчи к нему любовь под тихой сенью леса,

Порхая по листам, душистый ветерок;

Вы, ели, наклонясь с седой главы утеса

На светлый, о скалу биющийся поток,

Его приветствуйте таинственною мглою;

О нем благовести, крылатых бурей свист,

Когда трепещет брег, терзаемый волною,

И, сорванный с лесов, крутится клубом лист;

Ручей, невидимо журчащий под дубравой,

С лесистой крутизны ревущий водопад,

Река, блестящая средь дебрей величаво,

Кристаллом отразив на бреге пышный град,

И ты, обитель чуд, бездонная пучина,

Гремите песнь тому, чей бурь звучнейший глас

Велит - и зыбь горой; велит - и зыбь

     равнина.

Вы, злаки, вы, цветы, лети к нему от вас

Хвалебное с полей, с лугов благоуханье:

Он дал вам аромат, он вас кропит росой,

Из радужных лучей соткал вам одеянье;

Пред ним утихни, дол; поникни, бор, главой;

И, жатва, трепещи на ниве оживленной,

Пленяя шорохом мечтателя своим,

Когда он, при луне, вдоль рощи осребренной,

Идет задумчивый, и тень вослед за ним;

Луна, по облакам разлей струи златые,

Когда и дебрь, и холм, и лес в тумане спят;

Созвездий лик, сияй средь тверди голубыя,

Когда струнами лир превыспренних звучат

Воспламененные любовью серафимы;

И ты, светило дня, смиритель бурных туч,

Будь щедростию лик Творца боготворимый,

Ему живописуй хвалу твой каждый луч...

Се гром!.. Владыки глас!.. Безмолвствуй, мир

     смятенный,

Внуши... Из края в край по тучам гул гремит;

Разрушена скала; дымится дуб сраженный;

И гимн торжественный чрез дебри вдаль парит...

Утих... красуйся, луг... приветственное пенье,

Изникни из лесов; и ты, любовь весны -

Лишь полночь принесет пернатым усыпленье

И тихий от холма восстанет рог луны -

Воркуй под сению дубравной, филомела.

А ты, глава земли, творения краса,

Наследник ангелов бессмертного удела,

Сочти бесчисленны созданья чудеса

И в горнее пари, хвалой воспламененный.

Сердца, слиянны в песнь, летите к небесам;

Да грады восшумят, мольбами оглашенны;

Да в храмах с алтарей восстанет фимиам;

Да грянут с звоном арф и с ликами органы;

Да в селах, по горам и в сумраке лесов

И пастыря свирель, и юных дев тимпаны,

И звучные рога, и шумный глас певцов

Один составят гимн и гул отгрянет: слава!

Будь, каждый звук, хвала; будь, каждый холм,

     алтарь;

Будь храмом, каждая тенистая дубрава,-

Где, мнится, в тайной мгле сокрыт природы

      царь,

И веют в ветерках душистых серафимы,

И где, возведши взор на светлый неба свод,

Сквозь зыблемую сеть ветвей древесных зримый,

Певец в задумчивом восторге слезы льет.

 

А я, животворим созданья красотою,

Забуду ли когда хвалебный глас мольбы?

О Неиспытанный! мой пламень пред тобою!

Куда б ни привела рука твоей судьбы,

Найду ли тишину под отческою сенью,

Беспечный друг полей, возлюбленных в кругу -

Тебя и в знойный день, покрытый рощи тенью,

И в ночь, задумчивый, потока на брегу,

И в обиталищах страдания забвенных,

Где бедность и недуг, где рок напечатлел

Отчаянья клеймо на лицах искаженных,

Куда б, влеком тобой, с отрадой я летел,

И в час торжественный полночного виденья,

Как струны, пробудясь, ответствуют перстам

И дух воспламенен восторгом песнопенья -

Тебя велю искать и сердцу и очам.

Постигнешь ли меня гонения рукою -

Тебя ж благословит тоски молящий глас;

Тебя же обрету под грозной жизни мглою.

Ах! скоро ль прилетит последний, скорбный час,

Конца и тишины желанный возвеститель?

Промчись, печальная неведения тень!

Откройся, тайный брег, утраченных обитель!

Откройся, мирная, отеческая сень!

 

1808

 

Голос с того света

 

Не узнавай, куда я путь склонила,

В какой предел из мира перешла...

О друг, я все земное совершила;

Я на земле любила и жила.

 

Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?

Без страха верь; обмана сердцу нет;

Сбылося все; я в стороне свиданья;

И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.

 

Друг, на земле великое не тщетно;

Будь тверд, а здесь тебе не изменят;

О милый, здесь не будет безответно

Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.

 

Не унывай: минувшее с тобою;

Незрима я, но в мире мы одном;

Будь верен мне прекрасною душою;

Сверши один начатое вдвоем.

 

1815

 

Горная дорога

 

Над страшною бездной дорога бежит,

     Меж жизнью и смертию мчится;

Толпа великанов ее сторожит;

     Погибель над нею гнездится.

Страшись пробужденья лавины ужасной:

В молчаньи пройди по дороге опасной.

 

Там мост через бездну отважной дугой

     С скалы на скалу перегнулся;

Не смертною был он поставлен рукой —

     Кто смертный к нему бы коснулся?

Поток под него разъяренный бежит;

Сразить его рвется и ввек не сразит.

 

Там, грозно раздавшись, стоят ворота:

     Мнишь: область теней пред тобою;

Пройди их — долина, долин красота,

     Там осень играет с весною.

Приют сокровенный! желанный предел!

Туда бы от жизни ушел, улетел.

 

Четыре потока оттуда шумят —

     Не зрели их выхода очи.

Стремятся они на восток, на закат,

     Стремятся к полудню, к полночи;

Рождаются вместе; родясь, расстаются;

Бегут без возврата и ввек не сольются.

 

Там в блеске небес два утеса стоят,

     Превыше всего, что земное;

Кругом облака золотые кипят,

     Эфира семейство младое;

Ведут хороводы в стране голубой;

Там не был, не будет свидетель земной.

 

Царица сидит высоко и светло

     На вечно незыблемом троне;

Чудесной красой обвивает чело

     И блещет в алмазной короне;

Напрасно там солнцу сиять и гореть:

Ее золотит, но не может согреть.

 

Март — начало апреля 1818

 

Государыне великой княгине на рождение...

 

Изображу ль души смятенной чувство?

Могу ль найти согласный с ним язык?

Что лирный глас и что певца искусство?..

Ты слышала сей милый первый крик,

Младенческий привет существованью;

Ты зрела блеск проглянувших очей

И прелесть уст, открывшихся дыханью...

О, как дерзну я мыслию моей

Приблизиться к сим тайнам наслажденья?

Он пролетел, сей грозный час мученья;

Его сменил небесный гость Покой

И тишина исполненной надежды;

И, первым сном сомкнув беспечны вежды,

Как ангел спит твой сын перед тобой...

О матерь! кто, какой язык земной

Изобразит сие очарованье?

Что с жизнию прекрасного дано,

Что нам сулит в грядущем упованье,

Чем прошлое для нас озарено,

И темное к безвестному стремленье,

И ясное для сердца провиденье,

И что душа небесного досель

В самой себе неведомо скрывала -

То все теперь без слов тебе сказала

Священная младенца колыбель.

Забуду ль миг, навеки незабвенный?..

Когда шепнул мне тихой вести глас,

Что наступил решительный твой час,-

Безвестности волнением стесненный,

Я ободрить мой смутный дух спешил

На ясный день животворящим взглядом.

О, как сей взгляд мне душу усмирил!

Безоблачны, над пробужденным градом,

Как благодать лежали небеса;

Их мирный блеск, младой зари краса,

Всходящая, как новая надежда;

Туманная, как таинство, одежда

Над красотой воскреснувшей Москвы;

Бесчисленны церквей ее главы,

Как алтари, зажженные востоком,

И вечный Кремль, протекшим мимо Роком

Нетронутый свидетель божества,

И всюду глас святого торжества,

Как будто глас Москвы преображенной...

Все, все душе являло ободренной

Божественный спасения залог.

И с верою, что близко провиденье,

Я устремлял свой взор на тот чертог,

Где матери священное мученье

Свершалося как жертва в оный час...

Как выразить сей час невыразимый,

Когда еще сокрыто все для нас,

Сей час, когда два ангела незримы,

Податели конца иль бытия,

Свидетели страдания безвластны,

Еще стоят в неведенье, безгласны,

И робко ждут, что скажет Судия,

Кому из двух невозвратимым словом

Иль жизнь, иль смерть велит благовестить?..

О, что в сей час сбывалось там, под кровом

Царей, где миг был должен разрешить

Нам промысла намерение тайно,

Угадывать я мыслью не дерзал;

Но сладкий глас мне душу проникал:

«Здесь Божий мир; ничто здесь не случайно!»

И верила бестрепетно душа.

Меж тем, восход спокойно соверша,

Как ясный Бог, горело солнце славой;

Из храмов глас молений вылетал;

И, тишины исполнен величавой,

Торжественно державный Кремль стоял...

Казалось, все с надеждой ожидало.

И в оный час пред мыслию моей

Минувшее безмолвно воскресало:

Сия река, свидетель давних дней,

Протекшая меж стольких поколений,

Спокойная меж стольких изменений,

Мне славною блистала стариной;

И образы великих привидений

Над ней, как дым, взлетали предо мной;

Мне чудилось: развертывая знамя,

На бой и честь скликал полки Донской;

Пожарский мчал, сквозь ужасы и пламя,

Свободу в Кремль по трупам поляков;

Среди дружин, хоругвей и крестов

Романов брал могущество державы;

Вводил полки бессмертья и Полтавы

Чудесный Петр в столицу за собой;

И праздновать звала Екатерина

Румянцева с вождями пред Москвой

Ужасный пир Кагула и Эвксина.

И, дальние лета перелетев,

Я мыслию ко близким устремился.

Давно ль, я мнил, горел здесь Божий гнев?

Давно ли Кремль разорванный дымился?

Что зрели мы?.. Во прахе дом царей;

Бесславие разбитых алтарей;

Святилища, лишенные святыни;

И вся Москва как гроб среди пустыни.

И что ж теперь?.. Стою на месте том,

Где супостат ругался над Кремлем,

Зажженною любуяся Москвою,-

И тишина святая надо мною;

Москва жива; в Кремле семья царя;

Народ, теснясь к ступеням алтаря,

На празднике великом воскресенья

Смиренно ждет надежды совершенья,

Ждет милого пришельца в Божий свет...

О, как у всех душа заликовала,

Когда молва в громах Москве сказала

Исполненный Создателя обет!

О, сладкий час, в надежде, в страхе жданный!

Гряди в наш мир, младенец, гость желанный!

Тебя узрев, коленопреклонен,

Младой отец пред матерью спасенной

В жару любви рыдает, слов лишен;

Перед твоей невинностью смиренной

Безмолвная праматерь слезы льет;

Уже Москва  своим  тебя зовет...

Но как понять, что в час сей непонятный

Сбылось с твоей, младая мать, душой?

О, для нее открылся мир иной.

Твое дитя, как вестник благодатный,

О лучшем ей сказало бытии;

Чистейшие зажглись в ней упованья;

Не для тебя теперь твои желанья,

Не о тебе днесь радости твои;

Младенчества обвитый пеленами,

Еще без слов, незрящими очами

В твоих очах любовь встречает он;

Как тишина, его прекрасен сон;

И жизни весть к нему не достигала...

Но уж Судьба свой суд об нем сказала;

Уже в ее святилище стоит

Ему испить назначенная чаша.

Что скрыто в ней, того надежда наша

Во тьме земной для нас не разрешит...

Но он рожден в великом граде славы,

На высоте воскресшего Кремля;

Здесь возмужал орел наш двоеглавый:

Кругом него и небо и земля,

Питавшие Россию в колыбели;

Здесь жизнь отцов великая была;

Здесь битвы их за честь и Русь кипели,

И здесь их прах могила приняла -

Обманет ли сие знаменованье?..

Прекрасное Россия упованье

Тебе в твоем младенце отдает.

Тебе его младенческие лета!

От их пелен ко входу в бури света

Пускай тебе вослед он перейдет

С душой, на все прекрасное готовой;

Наставленный: достойным счастья быть,

Великое с величием сносить,

Не трепетать, встречая рок суровый,

И быть в делах времен своих красой.

Лета пройдут, подвижник молодой,

Откинувши младенчества забавы,

Он полетит в путь опыта и славы...

Да встретит он обильный честью век!

Да славного участник славный будет!

Да на чреде высокой не забудет

Святейшего из званий: человек.

Жить для веков в величии народном,

Для блага всех - свое позабывать,

Лишь в голосе отечества свободном

С смирением дела свои читать:

Вот правила царей великих внуку.

С тобой ему начать сию науку.

Теперь, едва проснувшийся душой,

Пред матерью, как будто пред Судьбой,

Беспечно он играет в колыбели,

И Радости младые прилетели

Ее покой прекрасный оживлять;

Житейское от ней еще далеко...

Храни ее, заботливая мать;

Твоя любовь - всевидящее око;

В твоей любви - святая благодать.

 

17-20 апреля 1818

 

Д. В. Давыдову (Мой друг, усастый воин!..)

 

Мой друг, усастый воин!

Вот рукопись твоя;

Промедлил, правда, я,

Но, право, я достоин,

Чтоб ты меня простил!

Я так завален был

Бездельными делами,

Что дни вослед за днями

Бежали на рысях;

А я и знать не знаю,

Что делал в этих днях!

Все кончив, посылаю

Тебе твою тетрадь;

Сердитый лоб разгладь

И выговоров строгих

Не шли ко мне, Денис!

Терпеньем ополчись

Для чтенья рифм убогих

В журнале «Для немногих».

В нем много пустоты;

Но, друг, суди не строго,

Ведь из немногих ты,

Таков, каких не много!

Спи, ешь и объезжай

Коней четвероногих,

Как хочешь,— только знай,

Что я, друг, как немногих

Люблю тебя.— Прощай!

 

1818

 

Деревенский сторож в полночь

 

Полночь било; в добрый час!

     Спите, Бог не спит за нас!

 

Как все молчит!.. В полночной глубине

Окрестность вся как будто притаилась;

Нет шороха в кустах; тиха дорога;

В пустой дали не простучит телега,

Не скрипнет дверь; дыханье не провеет,

И коростель замолк в траве болотной.

Все, все теперь под занавесом спит;

И легкою ль, неслышною стопою

Прокрался здесь бесплотный дух... не знаю.

Но чу... там пруд шумит; перебираясь

По мельничным колесам неподвижным,

Сонливою струёй бежит вода;

И ласточка тайком ползет по бревнам

Под кровлю; и сова перелетела

По небу тихому от колокольни;

И в высоте, фонарь ночной, луна

Висит меж облаков и светит ясно,

И звездочки в дали небесной брезжут...

Не так же ли, когда осенней ночью,

Измокнувший, усталый от дороги,

 

Придешь домой, еще не видишь кровель,

А огонек уж там и тут сверкает?..

Но что ж во мне так сердце разгорелось?

Что на душе так радостно и смутно?

Как будто в ней по родине тоска!

Я плачу... но о чем? И сам не знаю!

 

     Полночь било; в добрый час!

     Спите, Бог не спит за нас!

 

     Пускай темно на высоте;

     Сияют звезды в темноте.

     То свет родимой стороны;

     Про нас они там зажжены.

 

Куда идти мне? В нижнюю деревню,

Через кладбище?.. Дверь отворена.

Подумаешь, что в полночь из могил

Покойники выходят навестить

Свое село, проведать, все ли там,

Как было в старину. До сей поры,

Мне помнится, еще ни одного

Не встретил я. Не прокричать ли: полночь!

Покойникам?.. Нет, лучше по гробам

Пройду я молча, есть у них на башне

Свои часы. К тому же... как узнать!

Прошла ль уже их полночь или нет?

Быть может, что теперь лишь только тьма

Сгущается в могилах... ночь долга;

Быть может также, что струя рассвета

Уже мелькнула и для них... кто знает?

Как смирно здесь! знать, мертвые покойны?

Дай Бог!.. Но мне чего-то страшно стало.

Не все здесь умерло: я слышу, ходит

На башне маятник... ты скажешь, бьется

Пульс времени в его глубоком сне.

И холодом с вершины дует полночь;

В лугу ее дыханье бродит, тихо

Соломою на кровлях шевелит

И пробирается сквозь тын со свистом,

И сыростью от стен церковных пашет —

Окончины трясутся, и порой

Скрипит, качаясь, крест — здесь подувает

Оно в открытую могилу... Бедный Фриц!

И для тебя готовят уж постелю,

И каменный покров лежит при ней,

И на нее огни отчизны светят.

 

Как быть! а всем одно, всех на пути

Застигнет сон... что ж нужды! все мы будем

На милой родине; кто на кладбище

Нашел постель — в час добрый; ведь могила

Последний на земле ночлег; когда же

Проглянет день и мы, проснувшись, выйдем

На новый свет, тогда пути и часу

Не будет нам с ночлега до отчизны.

 

     Полночь било; в добрый час!

     Спите, Бог не спит за нас!

 

     Сияют звезды с вышины,

     То свет родимой стороны:

     Туда через могилу путь;

     В могиле ж... только отдохнуть.

 

Где был я? где теперь? Иду деревней;

Прошел через кладбище... Все покойно

И здесь и там... И что ж деревня в полночь?

Не тихое ль кладбище? Разве там,

Равно как здесь, не спят, не отдыхают

От долгия усталости житейской,

От скорби, радости, под властью Бога,

Здесь в хижине, а там в сырой земле,

До ясного, небесного рассвета?

 

А он уж недалко... Как бы ночь

Ни длилася и неба ни темнила,

А все рассвета нам не миновать.

Деревню раз, другой я обойду —

И петухи начнут мне откликаться,

И воздух утренний начнет в лицо

Мне дуть; проснется день в бору, отдернет

Небесный занавес, и утро тихой

Струей прольется в сумрак; наконец

Посмотришь: холм, и дол, и лес сияют;

Все встрепенулося; там ставень вскрылся,

Там отворилась дверь; и все очнулось,

И всюду жизнь свободная взыграла.

Ах! царь небесный, что за праздник будет,

Когда последняя промчится ночь!

Когда все звезды, малые, большие,

И месяц, и заря, и солнце вдруг

В небесном пламени растают, свет

До самой глубины могил прольется,

И скажут матери младенцам: утро!

И все от сна пробудится; там дверь

Тяжелая отворится, там ставень;

И выглянут усопшие оттуда!..

О, сколько бед забыто в тихом сне!

И сколько ран глубоких в самом сердце

Исцелено! Встают, здоровы, ясны;

Пьют воздух жизни; он вливает крепость

Им в душу... Но когда ж тому случиться?

 

     Полночь било; в добрый час!

     Спите, Бог не спит за нас!

 

     Еще лежит на небе тень;

     Еще далеко светлый день;

     Но жив Господь, он знает срок:

     Он вышлет утро на восток.

 

Октябрь 1816

 

Добродетель (От света светов луч излился...)

 

От света светов луч излился,

И добродетель родилась!

В тьме мир дремавший пробудился,

Земля весельем облеклась;

В священном торжестве природа

Объемлет дар для смертных рода;

От горних, светлых стран небес

Златой, блаженный век спустился,

Восторг божественный вселился

Во глубине святых сердец.

 

     На землю дщерь Творца предстала,

Творений хор ей гимн воспел;

Пустыня светлым раем стала;

Как крин, повсюду мир процвел;

Любовь, невинность, кротость нравов;

Без строгости и без уставов,

Правдивость, честность всем эгид;

Повсюду дружба водворилась,

Повсюду истина явилась,

Преданность, верность, совесть, стыд.

 

     Дохнула злоба — и родился

Кровавый, яростный раздор;

Вздохнул он — вздох сей повторился

Среди сердец кремнистых гор;

Ужасный яд — его дыханье,

Убийство, смерть — его желанье,

И мрак — блистание очей.

Взглянул — и брани воспылали,

Несчастны жертвы застонали,

Кровь быстрой полилась струей.

 

     Одеян бурей век железный,

Потрясши круг земли, предстал;

Померк натуры вид любезный,

И смертный счастлив быть престал.

С цепей своих Борей сорвался,

В полях небесных гром раздался,

Завыл и лес и сонм морей!

С лугов зефиры улетели,

По рощам птицы онемели,

И светлый не журчит ручей.

 

     Дщерь ада, злоба есть содетель

Бесчисленных лютейших бед;

Но не исчезла добродетель!

Она еще, еще живет;

Еще ей созидают храмы,

Еще курят ей фимиамы;

Но, ах! златой уж век исчез,

В пучине вечности сокрылся,

Один лишь луч к нам отделился

И добрым мир с собой принес.

 

     Иной гордыни чтит законы,

Идет неправды по стезям;

Иной коварству зиждет троны

И дышит лестию к царям;

Иной за славою стремится;

Тот злата алчностью томится,

Тот ратует с врагом своим,

И всяк путь ложный избирает,

В ночи как будто бы блуждает;

Его дела — ничтожный дым.

 

     И муж, премудростью почтенный,

Во испытаньях поседев,

Муж праведный и просвещенный

Вздохнет, на все сие воззрев;

В мечтаньях сих он тленность видит.

Порок и зло он ненавидит,

И добродетели кумир

В своей душе он обожает,

Свою всю жизнь ей посвящает,

Его чертог — пространный мир.

 

     Кто правды, честности уставы

В теченье дней своих блюдет,

Тот к счастью обретет путь правый,

Корабль свой в пристань приведет;

Среди он бедствий не погибнет,

В гоненье рока он возникнет,

Его перун не устрашит.

Когда и смерть к нему явится,

То дух его возвеселится,

К блаженству спешно полетит.

 

     О вы, подобье юных кринов!

В вас пламень бодрости горит,

В вас зрю я доблесть славянинов —

Учитесь добродетель чтить;

В душе ей храм соорудите,

Ей мысли, чувства посвятите,

Стремитесь мудрых по стезям.

Круг жизни вашей совершится,

Но солнце ваших дней затмится,

Зарю оставя по следам.

 

1798

 

Добродетель (Под звёздным кровом тихой нощи...)

 

Под звёздным кровом тихой нощи,

При свете бледныя луны,

В тени ветвистых кипарисов,

Брожу меж множества гробов.

Повсюду зрю сооруженны

Богаты памятники там,

Порфиром, златом обложенны;

Там мраморны столпы стоят.

 

     Обитель смерти там – покоя;

Усопших прахи там лежат;

Ничто их сна не прерывает;

Ничто не грезится во сне...

Но все ль так мирно почивают,

И все ли так покойно спят?..

Не монументы отличают

И не блестяща пышность нас!

 

     Порфир надгробный не являет

Душевных истинных красот;

Гробницы, урны, пирамиды —

Не знаки ль суетности то?

Они блаженства не доставят

Ни здесь, ни в новом бытии,

И царь сравняется с убогим,

Герой там станет, где пастух.

    

     С косою острой, кровожадной,

С часами быстрыми в руках,

С седой всклокоченной брадою,

Кидая всюду страшный взор,

Сатурн несытый и свирепый

Парит через вселенну всю;

Парит – и груды оставляет

Развалин следом за собой.

 

     Валятся дубы вековые,

Трясутся гор пред ним сердца,

Трещат забрала и твердыни,

И медны рушатся врата.

Падут и троны и начальства,

Истлеет посох, как и скиптр;

Венцы лавровые поблекнут,

Трофеи гордые сгниют.

 

     Стоял где памятник герою,

Увы! что видим мы теперь? –

Одни развалины ужасны,

Шипят меж коими змеи,

Остались вместо обелиска,

Что гордо высился за век,

За век пред сим – и нет его...

И слава тщетная молчит.

 

     И что ж покажет, что мы жили,

Когда всё время рушит так? –

Не камень гибнущий величья

В потомстве поздном нам придаст;

И не порфирны обелиски

Прославят нас, превознесут.

Увы! несчастен, кто оставил

Лишь их – и боле ничего!

 

     Исчезнут тщетны украшенья,

Когда застонет вся земля,

Как заревут ужасны громы,

Падет, разрушится сей мир.

И тени их тогда не будет,

И самый прах не пропадёт.

Всё, всё развеется, погибнет.

Как пыль, как дым, как тень, как сон!

 

     Тогда останутся нетленны

Одни лишь добрые дела.

Ничто не может их разрушить,

Ничто не может их затмить.

Пред Богом нас они прославят,

В одежду правды облекут;

Тогда мы с радостью явимся

Пред трон всемощного Творца.

 

     О сколь священна, Добродетель,

Должна ты быть для смертных всех!

Рабы, как и владыки мира,

Должны тебя боготворить...

На что мне памятники горды?

Я скиптр и посох – всё равно:

Равно под мрамором в могиле,

Равно под дёрном прах лежит.

 

1798

 

Добрый совет в альбом В. А. Азбукину

 

Любовь, Надежда и Терпенье:

На жизнь порядочный запас.

Вперед без страха; в добрый час!

За все порука провиденье.

 

Блажен, кому Любовь вослед;

Она веселье в жизнь вливает

И счастья радугу являет

На самой грозной туче бед.

 

Пока заря не воссияла -

Бездушен, хладен, тих Мемнон;

Заря взошла - и дышит он!

И радость в мраморе взыграла!

 

Таков Любви волшебный свет,

Великих чувств животворитель,

К делам возвышенным стремитель!

Любви нет в сердце - жизни нет!

 

Надежда с чашею отрады

Нам добрый спутник - верь, но знай,

Что не земля, а небо рай;

Верней быть добрым без награды!

 

Когда ж Надежда улетит -

Взгляни на тихое Терпенье;

Оно утехи оболыценье

Прямою силой заменит.

 

Лишь бы, сокровище святое,

Доброта сохранилась нам;

Достоин будь - а небесам

Оставь на волю остальное!

 

2 октября 1814

 

Дружба

 

Скатившись с горной высоты,

Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;

А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый.

О Дружба, это ты!

 

1805

 

Ермолову

 

Жизнь чудная его в потомство перейдет:

Делами славными она бессмертно дышит.

Захочет - о себе, как Тацит, он напишет

И лихо летопись свою переплетет.

 

10 декабря 1837

 

Жаворонок

 

На солнце темный лес зардел,

В долине пар белеет тонкий,

И песню раннюю запел

В лазури жаворонок звонкий.

 

Он голосисто с вышины

Поет, на солнышке сверкая:

Весна пришла к нам молодая,

Я здесь пою приход весны.

 

Здесь так легко мне, так радушно,

Так беспредельно, так воздушно;

Весь божий мир здесь вижу я.

И славит бога песнь моя!

 

1851

 

Жалоба

 

Над прозрачными водами

Сидя, рвал услад венок;

И шумящими волнами

Уносил цветы поток.

«Так бегут лета младые

Невозвратною струей;

Так все радости земные -

Цвет увядший полевой.

 

Ах! безвременной тоскою

Умерщвлен мой милый цвет.

Все воскреснуло с весною;

Обновился божий свет;

Я смотрю - и холм веселый

И поля омрачены;

Для души осиротелой

Нет цветущия весны.

 

Что в природе, озаренной

Красотою майских дней?

Есть одна во всей вселенной -

К ней душа, и мысль об ней;

К ней стремлю, забывшись, руки -

Милый призрак прочь летит.

Кто ж мои услышит муки,

Жажду сердца утолит?»

 

1811

 

Жалоба (О, где вы, прекрасные дни?..)

 

О, где вы, прекрасные дни?

Куда улетели так скоро?

Печаль поселилась в душе,

Весельем дышавшей так вольно.

О, где вы, младенчески дни,

Земное небес привиденье,

Когда и цветок в волосах

Бывал нам сокровищем жизни?

Порывисто ветер подул -

Весенняя роза поблекла.

Едва я успела расцвесть -

Уже безотрадная вяну.

 

1828

 

Жалоба пастуха

 

На ту знакомую гору

Сто раз я в день прихожу;

Стою, склоняся на посох,

И в дол с вершины гляжу.

 

Вздохнув, медлительным шагом

Иду вослед я овцам

И часто, часто в долину

Схожу, не чувствуя сам.

 

Весь луг по-прежнему полон

Младой цветов красоты;

Я рву их - сам же не знаю,

Кому отдать мне цветы.

 

Здесь часто в дождик и в грозу

Стою, к земле пригвожден;

Все жду, чтоб дверь отворилась...

Но то обманчивый сон.

 

Над милой хижинкой светит,

Видаю, радуга мне...

К чему? Она удалилась!

Она в чужой стороне!

 

Она все дале! все дале!

И скоро слух замолчит!

Бегите ж, овцы, бегите!

Здесь горе душу томит!

 

Декабрь 1817

 

Жалоба Цереры

 

Снова гений жизни веет;

Возвратилася весна;

Холм на солнце зеленеет;

Лед разрушила волна;

Распустившийся дымится

Благовониями лес,

И безоблачен глядится

В воды зеркальны Зевес;

Все цветет - лишь мой единый

Не взойдет прекрасный цвет;

Прозерпины, Прозерпины

На земле моей уж нет.

 

Я везде ее искала,

В дневном свете и в ночи;

Все за ней я посылала

Аполлоновы лучи;

Но ее под сводом неба

Не нашел всезрящий бог;

А подземной тьмы Эреба

Луч его пронзить не мог:

Те брега недостижимы,

И богам их страшен вид...

Там она! неумолимый

Ею властвует Аид.

 

Кто ж мое во мрак Плутона

Слово к ней перенесет?

Вечно ходит челн Харона,

Но лишь тени он берет.

Жизнь подземного страшится;

Недоступен ад и тих;

И с тех пор, как он стремится,

Стикс не видывал живых;

Тьма дорог туда низводит;

Ни одной оттуда нет;

И отшедший не приходит

Никогда опять на свет.

 

Сколь завидна мне, печальной,

Участь смертных матерей!

Легкий пламень погребальный

Возвращает им детей;

А для нас, богов нетленных,

Что усладою утрат?

Нас, безрадостно-блаженных,

Парки строгие щадят...

Парки, парки, поспешите

С неба в ад меня послать;

Прав богини не щадите;

Вы обрадуете мать.

 

В тот предел - где, утешенью

И веселию чужда,

Дочь живет - свободной тенью

Полетела б я тогда;

Близ супруга, на престоле

Мне предстала бы она,

Грустной думою о воле

И о матери полна;

И ко мне бы взор склонился,

И меня узнал бы он,

И над нами б прослезился

Сам безжалостный Плутон.

 

Тщетный призрак! стон напрасный!

Все одним путем небес

Ходит Гелиос прекрасный;

Все навек решил Зевес;

Жизнью горнею доволен,

Ненавидя адску ночь,

Он и сам отдать неволен

Мне утраченную дочь.

Там ей быть, доколь Аида

Не осветит Аполлон

Или радугой Ирида

Не сойдет на Ахерон!

 

Нет ли ж мне чего от милой,

В сладкопамятный завет:

Что осталось все, как было,

Что для нас разлуки нет?

Нет ли тайных уз, чтоб ими

Снова сблизить мать и дочь,

Мертвых с милыми живыми,

С светлым днем подземну ночь?..

Так, не все следы пропали!

К ней дойдет мой нежный клик:

Нам святые боги дали

Усладительный язык.

 

В те часы, как хлад Борея

Губит нежных чад весны,

Листья падают, желтея,

И леса обнажены:

Из руки Вертумна щедрой

Семя жизни взять спешу

И, его в земное недро

Бросив, Стиксу приношу;

Сердцу дочери вверяю

Тайный дар моей руки

И, скорбя, в нем посылаю

Весть любви, залог тоски.

 

Но когда с небес слетает

Вслед за бурями весна:

В мертвом снова жизнь играет,

Солнце греет семена;

И, умершие для взора,

Вняв они весны привет,

Из подземного затвора

Рвутся радостно на свет:

Лист выходит в область неба,

Корень ищет тьмы ночной;

Лист живет лучами Феба,

Корень Стиксовой струей.

 

Ими таинственно слита

Область тьмы с страною дня,

И приходят от Коцита

С ними вести для меня;

И ко мне в живом дыханье

Молодых цветов весны

Подымается признанье,

Глас родной из глубины;

Он разлуку услаждает,

Он душе моей твердит:

Что любовь не умирает

И в отшедших за Коцит.

 

О! приветствую вас, чада

Расцветающих полей;

Вы тоски моей услада,

Образ дочери моей;

Вас налью благоуханьем,

Напою живой росой,

И с Аврориным сияньем

Поравняю красотой;

Пусть весной природы младость,

Пусть осенний мрак полей

И мою вещают радость,

И печаль души моей.

 

1831

 

Желание

 

Озарися, дол туманный;

Расступися, мрак густой;

Где найду исход желанный?

Где воскресну я душой?

Испещренные цветами,

Красны холмы вижу там...

Ах! зачем я не с крылами?

Полетел бы я к холмам.

 

Там поют согласны лиры;

Там обитель тишины;

Мчат ко мне оттоль зефиры

Благовония весны;

Там блестят плоды златые

На сенистых деревах;

Там не слышны вихри злые

На пригорках, на лугах.

 

О предел очарованья!

Как прелестна там весна!

Как от юных роз дыханья

Там душа оживлена!

Полечу туда... напрасно!

Нет путей к сим берегам;

Предо мной поток ужасный

Грозно мчится по скалам.

 

Лодку вижу... где ж вожатый?

Едем!.. будь, что суждено...

Паруса ее крылаты,

И весло оживлено.

Верь тому, что сердце скажет;

Нет залогов от небес;

Нам лишь чудо путь укажет

В сей волшебный край чудес.

 

1811

 

Жизнь

 

Отуманенным потоком

Жизнь унылая плыла;

Берег в сумраке глубоком;

На холодном небе мгла;

Тьмою звезды обложило;

Бури нет - один туман;

И вдали ревет уныло

Скрытый мглою океан.

 

Было время - был день ясный,

Были пышны берега.

Были рощи сладкогласны,

Были зелены луга.

И за ней вились толпою

Светлокрылые друзья:

Юность легкая с Мечтою

И живых Надежд семья.

 

К ней теснились, услаждали

Мирный путь ее игрой

И над нею расстилали

Благодатный парус свой.

К ней Фантазия летала

В блеске радужных лучей

И с небес к ней прикликала

Очарованных гостей:

Вдохновение с звездою

Над возвышенной главой

И Хариту с молодою

Музой, Гения сестрой;

И она, их внемля пенье,

Засыпала в тишине

И ловила привиденье

Счастья милого во сне!..

 

Все пропало, изменило;

Разлетелися друзья;

В бездне брошена унылой

Одинокая ладья;

Року странница послушна,

Не желает и не ждет

И прискорбно-равнодушна

В беспредельное плывет.

 

Что же вдруг затрепетало

Над поверхностью зыбей?

Что же прелестью бывалой

Вдруг повеяло над ней?

Легкой птичкой встрепенулся

Пробужденный ветерок;

Сонный парус развернулся;

Дрогнул руль; быстрей челнок.

 

Смотрит... ангелом прекрасным

Кто - то светлый прилетел,

Улыбнулся, взором ясным

Подарил и в лодку сел;

И запел он песнь надежды;

Жизнь очнулась, ожила

И с волненьем робки вежды

На красавца подняла.

 

Видит... мрачность разлетелась;

Снова зеркальна вода;

И приветно загорелась

В небе яркая звезда;

И в нее проникла радость,

Прежней веры тишина,

И как будто снова младость

С упованьем отдана.

 

О хранитель, небом данный?

Пой, небесный, и ладьей

Правь ко пристани желанной

За попутною звездой.

Будь сиянье, будь ненастье;

Будь, что надобно судьбе;

Все для Жизни будет счастье,

Добрый спутник, при тебе.

 

10 августа 1819

 

Замок на берегу моря

 

«Ты видел ли замок на бреге морском?

Играют, сияют над ним облака;

Лазурное море прекрасно кругом».

 

«Я замок тот видел на бреге морском;

Сияла над ним одиноко луна;

Над морем клубился холодный туман».

 

«Шумели ль, плескали ль морские валы?

С их шумом, с их плеском сливался ли глас

Веселого пенья, торжественных струн?»

 

«Был ветер спокоен; молчала волна;

Мне слышалась в замке печальная песнь;

Я плакал от жалобных звуков ее».

 

«Царя и царицу ты видел ли там?

Ты видел ли с ними их милую дочь,

Младую, как утро весеннего дня?»

 

«Царя и царицу я видел... Вдвоем

Безгласны, печальны сидели они;

Но милой их дочери не было там».

 

28 марта 1831

 

Замок Смальгольм, или Иванов вечер

 

До рассвета поднявшись, коня оседлал

   Знаменитый Смальгольмский барон;

И без отдыха гнал, меж утесов и скал,

   Он коня, торопясь в Бротерстон.

 

Не с могучим Боклю совокупно спешил

   На военное дело барон;

Не в кровавом бою переведаться мнил

   За Шотландию с Англией он;

 

Но в железной броне он сидит на коне;

   Наточил он свой меч боевой;

И покрыт он щитом; и топор за седлом

   Укреплен двадцатифунтовой.

 

Через три дни домой возвратился барон,

   Отуманен и бледен лицом;

Через силу и конь, опенен, запылен,

   Под тяжелым ступал седоком.

 

Анкрамморския битвы барон не видал,

   Где потоками кровь их лилась,

Где на Эверса грозно Боклю напирал,

   Где за родину бился Дуглас;

 

Но железный шелом был иссечен на нем,

   Был изрублен и панцирь и щит,

Был недавнею кровью топор за седлом,

   Но не английской кровью покрыт.

 

Соскочив у часовни с коня за стеной,

   Притаяся в кустах, он стоял;

И три раза он свистнул - и паж молодой

   На условленный свист прибежал.

 

«Подойди, мой малютка, мой паж молодой,

   И присядь на колена мои;

Ты младенец, но ты откровенен душой,

   И слова непритворны твои.

 

Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;

   Мне теперь ты всю правду скажи:

Что заметил? Что было с твоей госпожой?

   И кто был у твоей госпожи?»

 

«Госпожа по ночам к отдаленным скалам,

   Где маяк, приходила тайком

(Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам

   Не прокрасться во мраке ночном).

 

И на первую ночь непогода была,

   И без умолку филин кричал;

И она в непогоду ночную пошла

   На вершину пустынную скал.

 

Тихомолком подкрался я к ней в темноте;

   И сидела одна - я узрел;

Не стоял часовой на пустой высоте;

   Одиноко маяк пламенел.

 

На другую же ночь - я за ней по следам

   На вершину опять побежал,-

О творец, у огня одинокого там

   Мне неведомый рыцарь стоял.

 

Подпершися мечом, он стоял пред огнем,

   И беседовал долго он с ней;

Но под шумным дождем, но при ветре ночном

   Я расслушать не мог их речей.

 

И последняя ночь безненастна была,

   И порывистый ветер молчал;

И к маяку она на свиданье пошла;

   У маяка уж рыцарь стоял.

 

И сказала (я слышал): «В полуночный час,

   Перед светлым Ивановым днем,

Приходи ты; мой муж не опасен для нас:

   Он теперь на свиданье ином;

 

Он с могучим Боклю ополчился теперь:

   Он в сраженье забыл про меня -

И тайком отопру я для милого дверь

   Накануне Иванова дня».

 

«Я не властен прийти, я не должен прийти,

   Я не смею прийти (был ответ);

Пред Ивановым днем одиноким путем

   Я пойду... мне товарища нет».

 

«О, сомнение прочь! безмятежная ночь

   Пред великим Ивановым днем

И тиxa и темна, и свиданьям она

   Благосклонна в молчанье своем.

 

Я собак привяжу, часовых уложу,

   Я крыльцо пересыплю травой,

И в приюте моем, пред Ивановым днем,

   Безопасен ты будешь со мной».

 

«Пусть собака молчит, часовой не трубит,

   И трава не слышна под ногой,-

Но священник есть там; он не спит по ночам;

   Он приход мой узнает ночной».

 

«Он уйдет к той поре: в монастырь на горе

   Панихиду он позван служить:

Кто-то был умерщвлен; по душе его он

   Будет три дни поминки творить».

 

Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,

   Он ужасен стоял при огне.

«Пусть о том, кто убит, он поминки творит:

   То, быть может, поминки по мне.

 

Но полуночный час благосклонен для нас:

   Я приду под защитою мглы».

Он сказал... и она... я смотрю... уж одна

   У маяка пустынной скалы».

 

И Смальгольмский барон, поражен, раздражен,

   И кипел, и горел, и сверкал.

«Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?

   Он, клянусь небесами, пропал!»

 

«Показалося мне при блестящем огне:

   Был шелом с соколиным пером,

И палаш боевой на цепи золотой,

   Три звезды на щите голубом».

 

«Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;

   Сей полуночный мрачный пришлец

Был не властен прийти: он убит на пути;

   Он в могилу зарыт, он мертвец».

 

«Нет! не чудилось мне; я стоял при огне,

   И увидел, услышал я сам,

Как его обняла, как его назвала:

   То был рыцарь Ричард Кольдингам».

 

И Смальгольмский барон, изумлен, поражен

   И хладел, и бледнел, и дрожал.

«Нет! в могиле покой; он лежит под землей

   Ты неправду мне, паж мой, сказал.

 

Где бежит и шумит меж утесами Твид,

   Где подъемлется мрачный Эльдон,

Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам

   Потаенным врагом умерщвлен.

 

Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд:

   Оглушен был ты бурей ночной;

Уж три ночи, три дня, как поминки творят

   Чернецы за его упокой».

 

Он идет в ворота, он уже на крыльце,

   Он взошел по крутым ступеням

На площадку, и видит: с печалью в лице,

   Одиноко-унылая, там

 

Молодая жена - и тиха и бледна,

   И в мечтании грустном глядит

На поля, небеса, на Мертонски леса,

   На прозрачно бегущую Твид.

 

«Я с тобою опять, молодая жена».

   «В добрый час, благородный барон.

Что расскажешь ты мне? Решена ли война?

   Поразил ли Боклю иль сражен?»

 

«Англичанин разбит; англичанин бежит

   С Анкрамморских кровавых полей;

И Боклю наблюдать мне маяк мой велит

   И беречься недобрых гостей».

 

При ответе таком изменилась лицом

   И ни слова... ни слова и он;

И пошла в свой покой с наклоненной главой,

   И за нею суровый барон.

 

Ночь покойна была, но заснуть не дала.

   Он вздыхал, он с собой говорил:

«Не пробудится он; не подымется он;

   Мертвецы не встают из могил».

 

Уж заря занялась; был таинственный час

   Меж рассветом и утренней тьмой;

И глубоким он сном пред Ивановым днем

   Вдруг заснул близ жены молодой.

 

Не спалося лишь ей, не смыкала очей...

   И бродящим, открытым очам,

При лампадном огне, в шишаке и броне

   Вдруг явился Ричард Кольдингам.

 

«Воротись, удалися»,- она говорит.

   «Я к свиданью тобой приглашен;

Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит,-

   Не страшись, не услышит нас он.

 

Я во мраке ночном потаенным врагом

   На дороге изменой убит;

Уж три ночи, три дня, как монахи меня

   Поминают - и труп мой зарыт.

 

Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!

   И ужасный теперь ему сон!

И надолго во мгле на пустынной скале,

   Где маяк, я бродить осужден;

 

Где видалися мы под защитою тьмы,

   Там скитаюсь теперь мертвецом;

И сюда с высоты не сошел бы... но ты

   Заклинала Ивановым днем».

 

Содрогнулась она и, смятенья полна,

   Вопросила: «Но что же с тобой?

Дай один мне ответ - ты спасен ли иль нет?.

   Он печально потряс головой.

 

«Выкупается кровью пролитая кровь,-

   То убийце скажи моему.

Беззаконную небо карает любовь,-

   Ты сама будь свидетель тому».

 

Он тяжелою шуйцей коснулся стола;

   Ей десницею руку пожал -

И десница как острое пламя была,

   И по членам огонь пробежал.

 

И печать роковая в столе возжжена:

   Отразилися пальцы на нем;

На руке ж - но таинственно руку она

   Закрывала с тех пор полотном.

 

Есть монахиня в древних Драйбургских стенах:

   И грустна и на свет не глядит;

Есть в Мельрозской обители мрачный монах:

   И дичится людей и молчит.

 

Сей монах молчаливый и мрачный - кто он?

   Та монахиня - кто же она?

То убийца, суровый Смальгольмский барон;

   То его молодая жена.

 

1822

 

Ивиковы журавли

 

На Посидонов пир веселый,

Куда стекались чада Гелы

Зреть бег коней и бой певцов,

Шел Ивик, скромный друг богов.

Ему с крылатою мечтою

Послал дар песней Аполлон:

И с лирой, с легкою клюкою,

Шел, вдохновенный, к Истму он.

 

Уже его открыли взоры

Вдали Акрокоринф и горы,

Слиянны с синевой небес.

Он входит в Посидонов лес...

Все тихо: лист не колыхнется;

Лишь журавлей по вышине

Шумящая станица вьется

В страны полуденны к весне.

 

«О спутники, ваш рой крылатый,

Досель мой верный провожатый,

Будь добрым знамением мне.

Сказав: прости! родной стране,

Чужого брега посетитель,

Ищу приюта, как и вы;

Да отвратит Зевес-хранитель

Беду от странничьей главы».

 

И с твердой верою в Зевеса

Он в глубину вступает леса;

Идет заглохшею тропой...

И зрит убийц перед собой.

Готов сразиться он с врагами;

Но час судьбы его приспел:

Знакомый с лирными струнами,

Напрячь он лука не умел.

 

К богам и к людям он взывает...

Лишь эхо стоны повторяет -

В ужасном лесе жизни нет.

«И так погибну в цвете лет,

Истлею здесь без погребенья

И не оплакан от друзей;

И сим врагам не будет мщенья

Ни от богов, ни от людей».

 

И он боролся уж с кончиной...

Вдруг... шум от стаи журавлиной;

Он слышит (взор уже угас)

Их жалобно-стенящий глас.

«Вы, журавли под небесами,

Я вас в свидетели зову!

Да грянет, привлеченный вами,

Зевесов гром на их главу»

 

И труп узрели обнаженный:

Рукой убийцы искаженны

Черты прекрасного лица.

Коринфский друг узнал певца.

«И ты ль недвижим предо мною?

И на главу твою, певец,

Я мнил торжественной рукою

Сосновый положить венец».

 

И внемлют гости Посидона,

Что пал наперсник Аполлона...

Вся Греция поражена;

Для всех сердец печаль одна.

И с диким ревом исступленья

Пританов окружил народ,

И вопит: «Старцы, мщенья, мщенья!

Злодеям казнь, их сгибни род!»

 

Но где их след? Кому приметно

Лицо врага в толпе несметной

Притекших в Посидонов храм?

Они ругаются богам.

И кто ж - разбойник ли презренный

Иль тайный враг удар нанес?

Лишь Гелиос то зрел священный,

Все озаряющий с небес.

 

С подъятой, может быть, главою,

Между шумящею толпою,

Злодей сокрыт в сей самый час

И хладно внемлет скорби глас;

Иль в капище, склонив колени,

Жжет ладан гнусною рукой;

Или теснится на ступени

Амфитеатра за толпой,

 

Где, устремив на сцену взоры

(Чуть могут их сдержать подпоры),

Пришед из ближних, дальних стран,

Шумя, как смутный океан,

Над рядом ряд, сидят народы;

И движутся, как в бурю лес,

Людьми кипящи переходы,

Всходя до синевы небес.

 

И кто сочтет разноплеменных,

Сим торжеством соединенных?

Пришли отвсюду: от Афин,

От древней Спарты, от Микин,

С пределов Азии далекой,

С Эгейских вод, с Фракийских гор.

И сели в тишине глубокой,

И тихо выступает хор.

 

По древнему обряду, важно,

Походкой мерной и протяжной,

Священным страхом окружен,

Обходит вкруг театра он.

Не шествуют так персти чада;

Не здесь их колыбель была.

Их стана дивная громада

Предел земного перешла.

 

Идут с поникшими главами

И движут тощими руками

Свечи, от коих темный свет;

И в их ланитах крови нет;

Их мертвы лица, очи впалы;

И свитые меж их власов

Эхидны движут с свистом жалы,

Являя страшный ряд зубов.

 

И стали вкруг, сверкая взором;

И гимн запели диким хором,

В сердца вонзающий боязнь;

И в нем преступник слышит: казнь!

Гроза души, ума смутитель,

Эринний страшный хор гремит;

И, цепенея, внемлет зритель;

И лира, онемев, молчит:

 

«Блажен, кто незнаком с виною,

Кто чист младенчески душою!

Мы не дерзнем ему вослед;

Ему чужда дорога бед...

Но вам, убийцы, горе, горе!

Как тень, за вами всюду мы,

С грозою мщения во взоре,

Ужасные созданья тьмы.

 

Не мните скрыться - мы с крылами;

Вы в лес, вы в бездну - мы за вами;

И, спутав вас в своих сетях,

Растерзанных бросаем в прах.

Вам покаянье не защита;

Ваш стон, ваш плач - веселье нам;

Терзать вас будем до Коцита,

Но не покинем вас и там».

 

И песнь ужасных замолчала;

И над внимавшими лежала,

Богинь присутствием полна,

Как над могилой, тишина.

И тихой, мерною стопою

Они обратно потекли,

Склонив главы, рука с рукою,

И скрылись медленно вдали.

 

И зритель - зыблемый сомненьем

Меж истиной и заблужденьем -

Со страхом мнит о Силе той,

Которая, во мгле густой

Скрывался, неизбежима,

Вьет нити роковых сетей,

Во глубине лишь сердца зрима,

Но скрыта от дневных лучей.

 

И всё, и всё еще в молчанье...

Вдруг на ступенях восклицанье:

«Парфений, слышишь?.. Крик вдали -

То Ивиковы журавли!..»

И небо вдруг покрылось тьмою;

И воздух весь от крыл шумит;

И видят... черной полосою

Станица журавлей летит.

 

«Что? Ивик!..» Все поколебалось -

И имя Ивика помчалось

Из уст в уста... шумит народ,

Как бурная пучина вод.

«Наш добрый Ивик! наш сраженный

Врагом незнаемым поэт!..

Что, что в сем слове сокровенно?

И что сих журавлей полет?»

 

И всем сердцам в одно мгновенье,

Как будто свыше откровенье,

Блеснула мысль: «Убийца тут;

То Эвменид ужасных суд;

Отмщенье за певца готово;

Себе преступник изменил.

К суду и тот, кто молвил слово,

И тот, кем он внимаем был!»

 

И, бледен, трепетен, смятенный,

Незапной речью обличенный,

Исторгнут из толпы злодей:

Перед седалище судей

Он привлечен с своим клевретом;

Смущенный вид, склоненный взор

И тщетный плач был их ответом;

И смерть была им приговор.

 

1813

 

Идиллия (Когда она была пастушкою...)

 

Когда она была пастушкою простой,

Цвела невинностью, невинностью блистала,

Когда слыла в селе девичьей красотой

И кудри светлые цветами убирала,-

Тогда ей нравились и пенистый ручей,

И луг, и сень лесов, и мир моей долины,

Где я пленял ее свирелию моей,

Где я так счастлив был присутствием Алины.

Теперь... теперь прости, души моей покой!

Алина гордая - столицы украшенье;

Увы! окружена ласкателей толпой,

За лесть их отдала любви боготворенье,

За пышный злата блеск - душистые цветы;

Свирели тихий звук Алину не прельщает;

Алина предпочла блаженству суеты;

Собою занята, меня в лицо не знает.

 

Май 1806

 

Из альбома, подаренного Ростопчиной (Пушкин)

 

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе

Руки свои опустив. Голову тихо склоня,

Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем

Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза,

Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,

Что выражалось на нем,- в жизни такого

Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья

Пламень на нем; не сиял острый ум;

Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью

Было объято оно: мнилося мне, что ему

В этот миг предстояло как будто какое виденье,

Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось:

                                           что видишь?

 

 

Начало февраля 1837

 

Исповедь батистового платка

 

Я родился простым зерном;

Был заживо зарыт в могилу;

Но бог весны своим лучом

Мне возвратил и жизнь и силу.

 

И долговязой коноплей

Покинул я земное недро;

И был испытан я судьбой,-

Ненастье зная, зная ведро.

 

Зной пек меня, бил тяжкий град,

И ветер гнул в свирепой злобе -

Так, что я жизни был не рад

И горевал о прежнем гробе.

 

Но было и раздолье мне!

Как веселился я, бывало,

Когда в час ночи, при луне,

Вокруг меня все засыпало!

 

Когда прохладный ветерок

Меня качал, ко мне ласкался,

Когда веселый мотылек,

Блестя, на колос мой спускался.

 

Но время юности прошло;

Созрел я - и пошла тревога!

Однако ж на земле и зло -

Не зло, а только милость Бога.

 

Пока я цвел и созревал

С моими сверстниками в поле -

Я ни о чем не помышлял

И думал век прожить на воле.

 

Но роковой ударил час!

Вдруг на поле пришли крестьянки,

И вырвали с корнями нас,

И крепко стиснули в вязанки.

 

Сперва нас заперли в овин

И там безжалостно сушили,

Потом, оставя ствол один,

Нас безголовых потопили -

 

И мяли, мяли нас потом...

Но описать все наши муки

Нельзя ни словом, ни пером!..

Вот мы ткачу достались в руки -

 

И обратил его челнок

Нас вдруг, для превращений новых,

В простой батистовый кусок

Из ниток тонких и суровых.

 

Тогда нежалостливый рок

Мне благосклонным оказался,

Я, как батистовый платок,

Княжне Урусовой достался.

 

По маслу жизнь моя пошла!

(С батистом масло хоть не ладно,

Но масла муза мне дала,

Чтоб мог я выразиться складно) -

 

О, как я счастлив, счастлив был!

Готов в том подписаться кровью:

Княжне Софии я служил

С надеждой, верой и любовью.

 

Но как судьба нам не верна!

За радость зло дает сторицей!

Вот что случилося: княжна

Каталась раз с императрицей -

 

И захотела, торопясь

Остановить она карету...

И я попал, несчастный, в грязь,

А из грязи - в карман к поэту.

 

И что же? Совестный поэт

Меня - мной завладеть не смея

Вдруг в лотерею отдает!..

Спаси ж меня, о лотерея!

 

Спеши княжне меня отдать

И, кончив тем мое мученье,

Дай свету целому познать,

Что цель твоя: благотворенье!

 

1831

 

К 16 января 1814 года

 

Прелестный день, не обмани!

Тебя встречаю я с волненьем.

О, если б жизни приношеньем

Я сделать мог, чтоб оны дни,

Летящи следом за тобою,

Ей все с собою принесли!..

Мой друг, кто был любим судьбою

Тебя достойней на земли?

 

Январь 1814

 

К А.Н. Арбеневой

 

«Рассудку глаз! другой воображенью!» -

Так пишет мне мой стародавний друг.

По совести, такому наставленью

Последовать я соглашусь не вдруг.

Не славно быть циклопом однооким!

Но почему ж славнее быть косым?

А на земле, где опытом жестоким

Мы учены лишь горестям одним,

Не лучший ли нам друг воображенье?

И не оно ль волшебным фонарем

Являет нам на плате роковом

Блестящее блаженства привиденье?

О друг мой! Ум всех радостей палач!

Лишь горький сок дает сей грубый врач!

Он бытие жестоко анатомит:

Едва пленил мечты наружный свет,

Уже злодей со внутренним знакомит...

Призрак исчез - и грация - скелет.

Оставим тем, кто благами богаты,

Их обнажать, чтоб рок предупредить;

Пускай спешат умом их истребить,

Чтоб не скорбеть от горькой их утраты.

Но у кого они наперечет,

Тому совет: держись воображенья!

Оно всегда в печальный жизни счет

Веселые припишет заблужденья!

А мой султан - султанам образец!

Не все его придворные поэты

Награждены дипломами диеты

Иль вервием... Для многих есть венец.

Удавка тем, кто ищет славы низкой,

Кто без заслуг, бескрылые, ползком,

Вскарабкались к вершине Пинда склизкой -

И давит Феб лавровым их венком.

Пост не беда тому, кто пресыщенья

Не попытал, родяся бедняком;

Он с алчностью желаний незнаком.

В поэте нет к излишнему стремленья!

Он не слуга блистательным мечтам!

Он верный друг одним мечтам счастливым.

Давно сказал мудрец еврейский нам:

Все суета! Урок всем хлопотливым.

И суета, мой друг, за суету -

Я милую печальной предпочту:

Под гибельной Сатурновой косою

Возможно ли нетленного искать?

Оно нас ждет за дверью гробовою;

А на земле всего верней - мечтать!

Пленительно твое изображенье!

Ты мне судьбу завидную сулишь

И скромное мое воображенье

Высокою надеждой пламенишь.

Но жребий сей, прекрасный в отдаленье,

Сравнится ль с тем, что вижу пред собой?

Здесь мирный труд, свобода с тишиной,

Посредственность, и круг друзей священный,

И муза, вождь судьбы моей смиренной!

Я не рожден, мой друг, под той звездой,

Которая влечет во храм Фортуны;

Мне тяжелы Ареевы перуны.

Кого судьба для славы обрекла,

Тому она с отважностью дала

И быстроту, и пламенное рвенье,

И дар: ловить летящее мгновенье,

«Препятствия в удачу обращать

И гибкостью упорство побеждать!»

Ему всегда в надежде исполненье,

Но что же есть подобное во мне?

И тени нет сих редких дарований!

Полжизни я истратил в тишине;

Застенчивость, умеренность желаний,

Привычка жить всегда с одним собой,

Доверчивость с беспечной простотой -

Вот все, мой друг; увы, запас убогий!

Пойду ли с ним той страшною дорогой,

Где гибелью грозит нам каждый шаг?

Кто чужд себе, себе тот первый враг!

Не за своим он счастием помчится,

Но с собственным безумно разлучится.

Нельзя искать с надеждой не обресть.

И неуспех тяжеле неисканья.

А мне на что все счастия даянья?

С кем их делить? Кому их в дар принесть?..

«Полезен будь!» - Так! польза - долг

     священный!

Но мне твердит мой ум неослепленный:

Не зная звезд, брегов не покидай!

И с сильным вслед, бессильный, не дерзай!

Им круг большой, ты действуй в малом круге!

Орел летит отважно в горный край!

Пчела свой мед на скромном копит луге!

И, не входя с моей судьбою в спор,

Без ропота иду вослед за нею!

Что отняла, о том не сожалею!

Чужим добром не обольщаю взор.

Богач ищи богатства быть достойным,

Я обращу на пользу дар певца -

Кому дано бряцаньем лиры стройным

Любовь к добру переливать в сердца,

Тот на земле не тщетный обитатель.

Но царь, судья, и воин, и писатель,

Не равные степенями, равны

В возвышенном к прекрасному стремленье.

Всем на добро одни права даны!

Мой друг, для всех одно здесь провидепье!

В очах сего незримого судьи

Мы можем все быть равных благ достойны;

Среди земных превратностей спокойны

И чистыми сберечь сердца свои!

Я с целью сей, для всех единой в мире,

Соединю мне сродный труд певца;

Любить добро и петь его на лире -

Вот все, мой друг! Да будет власть Творца!

 

16 июля 1812

 

К Воейкову (Добро пожаловать, певец...)

 

Добро пожаловать, певец,

Товарищ-друг, хотя и льстец,

В смиренную обитель брата;

Поставь в мой угол посох свой

И умиленною мольбой

Почти домашнего Пената.

Садись — вот кубок! в честь друзьям!

И сладкому воспоминанью,

И благотворному свиданью,

И нас хранившим небесам!

 

Ты был под знаменами славы;

Ты видел, друг, следы кровавы

На Русь нахлынувших врагов,

Их казнь и ужас их побега;

Ты, строя свой бивак из снега,

Себя смиренью научал

И, хлеб водою запивая,

«Хвала, умеренность златая!»-

С певцом Тибурским восклицал.

Ты видел Азии пределы;

Ты зрел ордынцев лютых край

И лишь обломки обгорелы

Там, где стоял Шери-Сарай,

Батыя древняя обитель;

Задумчивый развалин зритель,

Во днях минувших созерцал

Ты настоящего картину

И в них ужасную судьбину

Батыя новых дней читал.

В Сарепте зрелище иное:

Там братство христиан простое

Бесстрастием ограждено

От вредных сердцу заблуждений,

От милых сердцу наслаждений.

Там вечно то же и одно;

Всему свой час: труду, безделью;

И легкокрылому веселью

Порядок крылья там сковал.

Там, видя счастие в покое,

Ты все восторги отдавал

За нестрадание святое;

Ты зрел, как в тишине семей,

Хранимы сердцем матерей,

Там девы простотой счастливы,

А юноши трудолюбивы

От бурных спасены страстей

Рукой занятия целебной;

Ты зрел, как, вшедши в Божий храм,

Они смиренно к небесам

Возводят взор с мольбой хвалебной

И служат сердцем божеству,

Отринув мрак предрассужденья...

Что уподобим торжеству,

Которым чудо искупленья

Они в восторге веры чтут?..

Все тихо... полночь... нет движенья...

И в трепете благоговенья

Все братья той минуты ждут,

Когда им звон-благовеститель

Провозгласит: воскрес Спаситель!..

И вдруг... во мгле... средь тишины,

Как будто с горней вышины

С трубою ангел-пробудитель,

Нисходит глас... алтарь горит,

И братья пали на колени,

И гимн торжественный гремит,

И се, идут в усопших сени,

О, сердце трогающий вид!

Под тенью тополей, ветвистых

Берез, дубов и шелковиц,

Между тюльпанов, роз душистых

Ряды являются гробниц:

Здесь старцев, там детей могила,

Там юношей, там дев младых —

И Вера подле пепла их

Надежды факел воспалила...

Идут к возлюбленных гробам

С отрадной вестью воскресенья;

И все — отверзтый светлый храм,

Где, мнится, тайна искупленья

Свершается в сей самый час,

Торжественный поющих глас,

И братии на гробах лобзанье

(Принесших им воспоминанье

И жертву умиленных слез),

И тихое гробов молчанье,

И соприсутственных небес

Незримое с землей слиянье —

Все живо, полно божества;

И верных братии торжества

Свидетели, из тайной сени

Исходят дружеские тени,

И их преображенный вид

На сладку песнь: «Воскрес спаситель...»

Сердцам «воистину» гласит,

И самый гроб их говорит:

Воскреснем! жив наш искупитель!-

И сей оставивши предел,

Ты зрел, как Терек в быстром беге

Меж виноградников шумел,

Где часто, притаясь на бреге,

Чеченец иль черкес сидел

Под буркой, с гибельным арканом;

И вдалеке перед тобой,

Одеты голубым туманом,

Гора вздымалась над горой,

И в сонме их гигант седой,

Как туча, Эльборус двуглавый.

Ужасною и величавой

Там все блистает красотой:

Утесов мшистые громады,

Бегущи с ревом водопады

Во мрак пучин с гранитных скал;

Леса, которых сна от века

Ни стук секир, ни человека

Веселый глас не возмущал,

В которых сумрачные сени

Еще луч дневный не проник,

Где изредка одни олени,

Орла послышав грозный крик,

Теснясь в толпу, шумят ветвями

И козы легкими ногами

Перебегают по скалам.

Там все является очам

Великолепие творенья!

Но там — среди уединенья

Долин, таящихся в горах,-

Гнездятся и балкар, и бах,

И абазех, и камукинец,

И карбулак, и абазинец,

И чечереец, и шапсук:

Пищаль, кольчуга, сабля, лук

И конь — соратник быстроногий

Их и сокровища и боги;

Как серны, скачут по горам,

Бросают смерть из-за утеса;

Или, по топким берегам,

В траве высокой, в чаще леса

Рассыпавшись, добычи ждут.

Скалы свободы их приют;

Но дни в аулах их бредут

На костылях угрюмой лени;

Там жизнь их — сон; стеснясь в кружок

И в братский с табаком горшок

Вонзивши чубуки, как тени

В дыму клубящемся сидят

И об убийствах говорят

Иль хвалят меткие пищали,

Из коих деды их стреляли;

Иль сабли на кремнях острят,

Готовясь на убийства новы.

Ты видел Дона берега;

Ты зрел, как он поил шелковы

Необозримые луга,

Одушевленны табунами;

Ты зред, как тихими водами

Меж виноградными садами

Он, зеленея, протекал

И ясной влагой отражал

Брега, покрытые стадами,

Ряды стеснившихся стругов

И на склонении холмов

Донских богатырей станицы;

Ты часто слушал, как певицы

Родимый прославляют Дон,

Спокойствие станиц счастливых,

Вождей и коней их ретивых;

С смиреньем отдал ты поклон

Жилищу Вихря-атамана

И из заветного стакана

Его здоровье на Цимле

Пил, окруженный стариками,

И витязи под сединами

Соотчичам в чужой земле

«Ура!» кричали за тобою.

Теперь ты случая рукою

В обитель брата приведен,

С ним вспомнишь призраки златые

Невозвратимых тех времен,

Когда мы — гости молодые

У милой Жизни на пиру —

Из полной чаши радость пили

И счастье наше! говорили

В своем пророческом жару...

Мой друг, пророчество прелестно!

Когда же сбудется оно!

Еще вдали и неизвестно

Все то, что нам здесь суждено...

А время мчится без возврата,

И жизнь-изменница за ним;

Один уходим за другим;

Друг, оглянись... еще нет брата,

Час от часу пустее свет;

Пустей дорога перед нами.

 

Но так и быть!.. здесь твой поэт

С смиренной музою, с друзьями

В смиренном уголке живет

И у моря погоды ждет.

И ты, мой друг, чтобы мечтою

Грядущее развеселить,

Спешишь волшебных струн игрою

В нем спящий гений пробудить;

И очарованный тобою,

Как за прозрачной пеленою,

Я вижу древни чудеса:

Вот наше солнышко-краса

Владимир-князь с богатырями;

Вот Днепр кипит между скалами;

Вот златоверхий Киев-град;

И бусурманов тьмы, как пруги,

Вокруг зубчатых стен кипят;

Сверкают шлемы и кольчуги;

От кликов, топота коней,

От стука палиц, свиста пращей

Далеко слышен гул дрожащий;

Вот, дивной облечен броней,

Добрыня, богатырь могучий,

И конь его Златокопыт;

Чрез степи и леса дремучи

Не скачет витязь, а летит,

Громя Зилантов, и Полканов,

И ведьм, и чуд, и великанов;

И втайне девица-краса

За дальни степи и леса

Вослед ему летит душою;

Склоняся на руку главою,

На путь из терема глядит

И так в раздумье говорит:

«О ветер, ветер! что ты вьешься?

Ты не от милого несешься,

Ты не принес веселья мне;

Играй с касаткой в вышине,

По поднебесью с облаками,

По синю морю с кораблями —

Стрелу пернатую отвей

От друга — радости моей».

Краса-девица ноет, плачет;

А друг по долам, холмам скачет,

Летя за тридевять земель;

Ему сыра земля постель;

Возглавье щит; ночлег дубрава;

Там бьется с бабою-ягой;

Там из ручья с живой водой,

Под стражей змея шестиглава,

Кувшином черпает златым;

Там машет дубом перед ним

Косматый людоед Дубыня;

Там заслоняет путь Горыня;

И вот внезапно занесен

В жилище чародеев он;

Пред ним чернеет лес ужасный!

Сияет блеск вдали прекрасный;

Чем ближе он — тем дале свет;

То тяжкий филина полет,

То вранов раздается рокот;

То слышится русалки хохот;

То вдруг из-за седого пня

Выходит леший козлоногий;

И вдруг стоят пред ним чертоги,

Как будто слиты из огня —

Дворец волшебный царь-девицы;

Красою белые колпицы,

Двенадцать дев к нему идут

И песнь приветствия поют;

И он... Но что? куда мечтами

Я залетел тебе вослед —

Ты чародей, а не поэт;

Ты всемогущими струнами

Мой падший гений оживил...

И кто, скажи мне, научил

Тебя предречь осмью стихами

В сей книге с белыми листами

Весь сокровенный жребий мой?

Признаться ли?.. Смотрю с тоской,

С волнением непобедимым

На белые сии листы,

И мнится, перстом невидимым

Свои невидимы черты

На них Судьба уж написала.

Что б ни было... сей дар тебе

Отныне дружба завещала;

Она твоя... молись Судьбе,

Чтоб в ней наполнились страницы.

Когда, мой друг, тебе я сам

Ее в веселый час подам

И ты прочтешь в ней небылицы,

За быль рассказанные мной,

То знай, что счастлив жребий мой,

Что под надзором провиденья,

Питаясь жизнью в тишине,

Вблизи всего, что мило мне,

Я на крылах воображенья,

Веселый здесь, в тот мир летал

И что меня не покидал

Мой верный ангел вдохновенья...

Но, друг, быть может... как узнать?.

Она останется пустая,

И некогда рука чужая

Тебе должна ее отдать

В святой залог воспоминанья,

Увы! и в знак, что в жизни сей

Милейшие души моей

Не совершилися желанья.

Прими ее... и пожалей.

 

29 января 1814

 

К Гете

 

Творец великих вдохновений!

Я сохраню в душе моей

Очарование мгновений,

Столь счастливых в близи твоей!

 

Твоё вечернее сиянье

Не о закате говорит!

Ты юноша среди созданья!

Твой гений, как творил, творит.

 

Я в сердце уношу надежду

Ещё здесь встретиться с тобой:

Земле знакомую одежду

Не скоро скинет гений твой.

 

В далёком полуночном свете

Твоею музою я жил.

И для меня мой гений Гете

Животворитель жизни был!

 

Почто судьба мне запретила

Тебя узреть в моей весне?

Тогда душа бы воспалила

Свой пламень на твоём огне.

 

Тогда б вокруг меня создался

Иной, чудесно-пышный свет;

Тогда б и обо мне остался

В потомстве слух: он был поэт!

 

6-7 сентября / 25-26 августа 1827

 

К Делию

 

Умерен, Делий, будь в печали

И в счастии не ослеплен:

На миг нам жизнь бессмертны дали;

Всем путь к Тенару проложен.

Хотя б заботы нас томили,

Хотя б токайское вино

Мы, нежася на дерне, пили —

Умрем: так Дием суждено.

Неси ж сюда, где тополь с ивой

Из ветвей соплетают кров,

Где вьется ручеек игривый

Среди излучистых брегов,

Вино, и масти ароматны,

И розы, дышащие миг.

О Делий, годы невозвратны:

Играй — пока нить дней твоих

У черной Парки под перстами;

Ударит час — всему конец:

Тогда прости и луг с стадами,

И твой из юных роз венец,

И соловья приятны трели

В лесу вечернею порой,

И звук пастушеской свирели,

И дом, и садик над рекой,

Где мы, при факеле Дианы,

Вокруг дернового стола,

Стучим стаканами в стаканы

И пьем из чистого стекла

В вине печалей всех забвенье;

Играй — таков есть мой совет;

Не годы жизнь, а наслажденье;

Кто счастье знал, тот жил сто лет;

Пусть быстрым, лишь бы светлым, током

Промчатся дни чрез жизни луг:

Пусть смерть зайдет к нам ненароком,

Как добрый, но нежданный друг.

 

1809

 

К Ив. Ив. Дмитриеву (Нет, не прошла...)

 

Нет, не прошла, певец наш вечно юный,

Твоя пора: твой гений бодр и свеж;

Ты пробудил давно молчавши струны,

   И звуки нас пленили те ж.

 

Нет, никогда ничтожный прах забвенья

Твоим струнам коснуться не дерзнет;

Невидимо их Гений вдохновенья,

   Всегда крылатый, стережет.

 

Державина струнам родные, пели

Они дела тех чудных прошлых лет,

Когда везде мы битвами гремели,

   И битвам тем дивился свет.

 

Ты нам воспел, как «буйные Титаны,

Смутившие Астреи нашей дни,

Ее орлом низринуты, попранны;

   В прах! в прах! рекла... и где они?»

 

И ныне то ж, певец двух поколений,

Под сединой ты третьему поешь

И нам, твоих питомцам вдохновений,

   В час славы руку подаешь.

 

Я помню дни - магически мечтою

Был для меня тогда разубран свет -

Тогда, явясь, сорвал передо мною

   Покров с поэзии поэт.

 

С задумчивым, безмолвным умиленьем

Твой голос я подслушивал тогда

И вопрошал судьбу мою с волненьем:

   «Наступит ли и мне чреда?»

 

О! в эти дни как райское виденье

Был с нами он, теперь уж неземной,

Он, для меня живое провиденье,

   Он, с юности товарищ твой.

 

О! как при нем всё сердце разгоралось!

Как он для нас всю землю украшал!

В младенческой душе его, казалось,

   Небесный ангел обитал...

 

Лежит венец на мраморе могилы;

Ей молится России верный сын;

И будит в нем для дел прекрасных силы

   Святое имя: Карамзин.

 

А ты цвети, певец, наш вдохновитель,

Младый душой под снегом старых дней;

И долго будь нам в старости учитель,

   Как был во младости своей.

 

16 октября 1831

 

К К.М.С[оковнин]ой

 

Протекших радостей уже не возвратить;

Но в самой скорби есть для сердца наслажденье.

Ужели все мечта? Напрасно ль слезы лить?

Ужели наша жизнь есть только приведенье

И трудная стезя к ничтожеству ведет?

Ах! нет, мой милый друг, не будем безнадежны;

Есть пристань верная, есть берег безмятежный;

Там все погибшее пред нами оживет;

Незримая рука, простертая над нами,

Ведет нас к одному различными путями;

Блаженство наша цель; когда мы к ней придем –

Нам провидение сей тайны не открыло.

Но рано ль, поздно ли, мы радостно вздохнем:

Надеждой не вотще нас небо одарило.

 

Декабрь 1803

 

К кн. Вяземскому и В.Л.Пушкину

 

Друзья, тот стихотворец — горе,

В ком без похвал восторга нет.

Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет,

Не то же ли, что выпить море?

Презренью бросим тот венец,

Который всем дается светом;

Иная слава нам предметом,

Иной награды ждет певец.

Почто на Фебов дар священный

Так безрассудно клеветать?

Могу ль поверить, чтоб страдать

Певец, от Музы вдохновенный,

Был должен боле, чем глупец,

Земли бесчувственный жилец,

С глухой и вялою душою,

Чем добровольной слепотою

Убивший все, чем красен свет,

Завистник гения и славы?

Нет! жалобы твои неправы,

Друг Пушкин, счастлив, кто поэт;

Его блаженство прямо с неба;

Он им не делится с толпой:

Его судьи лишь чада Феба;

Ему ли с пламенной душой

Плоды святого вдохновенья

К ногам холодных повергать

И на коленах ожидать

От недостойных одобренья?

Один, среди песков, Мемнон,

Седя с возвышенной главою,

Молчит — лишь гордою стопою

Касается ко праху он;

Но лишь денницы появленье

Вдали восток воспламенит —

В восторге мрамор песнь гласит.

Таков поэт, друзья; презренье

В пыли таящимся душам!

Оставим их попрать стопам,

А взоры устремим к востоку.

Смотрите: не подвластный року

И находя в себе самом

Покой, и честь, и наслажденья,

Муж праведный прямым путем

Идет — и терпит ли гоненья,

Избавлен ли от них судьбой —

Он сходен там и тут с собой;

Он благ без примеси не просит —

Нет! в лучший мир он переносит

Надежды лучшие свои.

Так и поэт, друзья мои;

Поэзия есть добродетель;

Наш гений лучший нам свидетель.

Здесь славы чистой не найдем —

На что ж искать? Перенесем

Свои надежды в мир потомства...

Увы! «Димитрия» творец

Не отличил простых сердец

От хитрых, полных вероломства.

Зачем он свой сплетать венец

Давал завистникам с друзьями?

Пусть Дружба нежными перстами

Из лавров сей венец свила —

В них Зависть терния вплела;

И торжествует: растерзали

Их иглы славное чело —

Простым сердцам смертельно зло:

Певец угаснул от печали.

Ах! если б мог достигнуть глас

Участия и удивленья

К душе, не снесшей оскорбленья,

И усладить ее на час!

Чувствительность его сразила;

Чувствительность, которой сила

Моины душу создала,

Певцу погибелью была.

Потомство грозное, отмщенья!..

И нам, друзья, из отдаленья

Рассудок опытный велит

Смотреть на сцену, где гремит

Хвала — гул шумный и невнятный;

Подале от толпы судей!

Пока мы не смешались с ней,

Свобода друг нам благодатный;

Мы независимо, в тиши

Уютного уединенья,

Богаты ясностью души,

Поем для муз, для наслажденья,

Для сердца верного друзей;

Для нас все оболыценья славы!

Рука завистников-судей

Душеубийственной отравы

В ее сосуд не подольет,

И злобы крик к нам не дойдет.

Страшись к той славе прикоснуться,

Которою прельщает Свет —

Обвитый розами скелет;

Любуйся издали, поэт,

Чтобы вблизи не ужаснуться.

Внимай избранным судиям:

Их приговор зерцало нам;

Их одобренье нам награда,

А порицание ограда

От убивающий дар

Надменной мысли совершенства.

Хвала воспламеняет жар;

Но нам не в ней искать блаженства —

В труде... О благотворный труд,

Души печальный целитель

И счастия животворитель!

Что пред тобой ничтожный суд

Толпы, в решениях пристрастной,

И ветреной, и разногласной?

И тот же Карамзин, друзья,

Разимый злобой, несраженный

И сладким лишь трудом блаженный,

Для нас пример и судия.

Спросите: для одной ли славы

Он вопрошает у веков,

Как были, как прошли державы,

И чадам подвиги отцов

На прахе древности являет?

Нет! он о славе забывает

В минуту славного труда;

Он беззаботно ждет суда

От современников правдивых,

Не замечая и лица

Завистников несправедливых.

И им не разорвать венца,

Который взяло дарованье;

Их злоба — им одним страданье.

Но пусть и очаруют свет —

Собою счастливый поэт,

Твори, будь тверд; их зданья ломки;

А за тебя дадут ответ

Необольстимые потомки.

 

16 октября 1814

 

К княгине А. Ю. Оболенской

 

Итак, еще нам суждено

Дорогой жизни повстречаться

И с милым прошлым заодно

В воспоминанье повидаться.

Неволею, внимая вам,

К давно утраченным годам

Я улетал воображеньем;

Душа была пробуждена —

И ей нежданным привиденьем

Минувшей жизни старина

В красе минувшей показалась.

И вам и мне — в те времена,

Когда лишь только разгоралась

Денница младости для нас,-

Одна прекрасная на час

Веселой гостьей нам являлась;

Ее живая красота,

Пленительная, как мечта

Души, согретой упованьем,

В моей душе с воспоминаньем

Всего любимого слита;

Как сон воздушный, мне предстала

На утре дней моих она

И вместе с утром дней пропала

Воздушной прелестию сна.

Но от всего, что после было,

Что невозвратно истребило

Стремленье невозвратных лет,

Ее, как лучший жизни цвет,

Воспоминанье отделило...

Идя назначенным путем,

С утехой тайной видит странник,

Как звездочка, зари посланник,

Играет в небе голубом,

Пророчествуя день желанный:

Каков бы ни был день потом,

Холодный, бурный иль туманный,-

Но он о звездочке своей

С любовью вспомнит и в ненастье.

Нашлось иль нет земное счастье —

Но милое минувших дней

(На ясном утре упованья

Нас веселившая звезда)

Милейшим будет завсегда

Сокровищем воспоминанья.

 

19 июля 1820

 

К князю Вяземскому

 

Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и поэт!

Проблему, что в тебе ни крошки дара нет,

     Ты вздумал доказать посланьем,

В котором, на беду, стих каждый заклеймен

     Высоким дарованьем!

Притворство в сторону! знай, друг, что осужден

     Ты своенравными богами

     На свете жить и умереть с стихами,

Так точно, как орел над тучами летать,

Как благородный конь кипеть пред знаменами,

Как роза на лугу весной благоухать!

Сноси ж без ропота богов определенье!

Не мысли почитать успех за оболыценье

     И содрогаться от похвал!

     Хвала друзей — поэту вдохновенье!

     Хвала невежд — бряцающий кимвал!

Страшися, мой певец, не смелости, но лени!

Под маской робости не скроешь ты свой дар;

А тлеющий в твоей груди священный жар

Сильнее, чем друзей и похвалы и пени!

Пиши, когда писать внушает Аполлон!

К святилищу, где скрыт его незримый трон,

Известно нам, ведут бесчисленны дороги;

     Прямая же одна!

И только тех очам она, мой друг, видна,

Которых колыбель парнасским лавром боги

Благоволили в час рожденья осенить!

На славном сем пути певца встречает Гений;

И, весел посреди божественных явлений,

Он с беззаботностью младенческой идет,

     Куда рукой неодолимой,

Невидимый толпе, его лишь сердцу зримый.

     Крылатый проводник влечет!

Блажен, когда, ступив на путь, он за собою

Покинул гордости угрюмой суеты

И славолюбия убийственны мечты!

Тогда с свободною и ясною душою

Наследие свое, великолепный свет,

Он быстро на крылах могущих облетает

     И, вдохновенный, восклицает,

Повсюду зря красу и благо: я поэт!

Но горе, горе тем, на коих Эвмениды,

     За преступленья их отцов,

     Наслали Фурию стихов!

Для них страшилищи и Феб и Аониды!

     И визг карающих свистков

Во сне и наяву их робкий слух терзает!

Их жребий — петь назло суровых к ним судей!

Чем громозвучней смех, тем струны их звучней,

И лира, наконец, к перстам их прирастает!

До Леты гонит их свирепый Аполлон;

Но и забвения река их не спасает!

И на брегу ее, сквозь тяжкий смерти сон,

     Их тени борются с бесплотными свистками!

     Но, друг, не для тебя сей бедственный удел!

     Природой научен, ты верный путь обрел!

     Летай неробкими перстами

     По очарованным струнам

     И музы не страшись! В нерукотворный храм

     Стезей цветущею, но скрытою от света

     Она ведет поэта.

     Лишь бы любовью красоты

И славой чистою душа в нас пламенела,

Лишь бы, минутное отринув, с высоты

     Она к бессмертному летела —

И муза счастия богиней будет нам!

Пускай слепцы ползут по праху к похвалам,

     Венцов презренных ищут в прахе

И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе,

     Чтобы прелестница-хвала,

Как облако, из их объятий не ушла!

Им вечно не узнать тех чистых наслаждений,

Которые дает нам бескорыстный Гений,

     Природы властелин,

Парящий посреди безбрежного пучин,

     Красы верховной созерцатель

И в чудном мире сем чудесного создатель!

Мой друг, святых добра законов толкователь,

Поэт, на свете сем — всех добрых семьянин!

И сладкою мечтой потомства оживленный...

     Но нет! потомство не мечта!

Не мни, чтоб для меня в дали его священной

Одних лишь почестей блистала суета!

Пускай правдивый суд потомством раздается,

Ему внимать наш прах во гробе не проснется,

Не прикоснется он к бесчувственным костям!

Потомство говорит, мой друг, одним гробам;

Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны!

Но в жизни мысль о нем нам спутник

  благодатный!

     Надежда сердцем жить в веках,

Надежда сладкая — она не заблужденье;

     Пускай покроет лиру прах —

     В сем прахе не умолкнет пенье

     Душой бессмертной полных струн!

     Наш гений будет, вечно юн,

     Неутомимыми крылами

Парить над дряхлыми племен и царств гробами;

И будет пламень, в нас горевший, согревать

Жар славы, благости и смелых помышлений

     В сердцах грядущих поколений;

Сих уз ни Крон, ни смерть не властны

  разорвать!

Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать

Над нашею с землей сровнявшейся могилой —

Что счастием для нас в минутной жизни было,

То будет счастием для близких нам сердец

И долго после нас; грядущих лет певец

     От лиры воспылает нашей;

     Внимая умиленно ей,

     Страдалец подойдет смелей

     К своей ужасной, горькой чаше

И волю промысла, смирясь, благословит;

     Сын славы закипит,

     Ее послышав, бранью

И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью...

Давно в развалинах Сабинский уголок,

И веки уж над ним толпою пролетели —

Но струны Флакковы еще не онемели!

И, мнится, не забыл их звука тот поток

     С одушевленными струями,

Еще шумящий там, где дружными ветвями

В кудрявые венцы сплелися древеса!

Там под вечер, когда невидимо роса

С роскошной свежестью на землю упадает

И мирты спящие Селена осребряет,

     Дриад стыдливых хоровод

Кружится по цветам, и тень их пролетает

     По зыбкому зерцалу вод!

Нередко в тихий час, как солнце на закате

Лиет румяный блеск на море вдалеке

И мирты темные дрожат при ветерке,

     На ярком отражаясь злате,-

Вдруг разливается как будто тихий звон,

И ветерок и струй журчанье утихает,

     Как бы незримый Аполлон

     Полетом легким пролетает —

И путник, погружен в унылость, слышит глас:

     «О смертный! жизнь стрелою мчится!

     Лови, лови летящий час!

     Он, улетев, не возвратится».

 

8-9 ноября 1814

 

К князю Вяземскому (Нам славит древность Амфиона...)

 

Нам славит древность Амфиона:

От струн его могущих звона

Воздвигся город сам собой...

Правдоподобно, хоть и чудно.

Что древнему поэту трудно?

А нынче?.. Нынче век иной.

И в наши бедственные леты

Не только лирами поэты

Не строят новых городов,

Но сами часто без домов,

Богатым платят песнопеньем

За скудный угол чердака

И греются воображеньем

В виду пустого камелька.

О Амфион! благоговею!

Но, признаюсь, не сожалею,

Что дар твой: говорить стенам,

В наследство не достался нам.

Славнее говорить сердцам

И пробуждать в них чувства пламень,

Чем оживлять бездушный камень

И зданья лирой громоздить.

 

С тобой хочу я говорить,

Мой друг и брат по Аполлону!

Склонись к знакомой лиры звону;

Один в нас пламенеет жар;

Но мой удел на свете — струны,

А твой: и сладких песней дар

И пышные дары фортуны.

Послушай повести моей

(Здесь истина без украшенья):

Был пастырь, образец смиренья;

От самых юношеских дней

Святого алтаря служитель,

Он чистой жизнью оправдал

Все то, чем верных умилял

В Христовом храме как учитель;

Прихожан бедных тесный мир

Был подвигов его свидетель;

Невидимую добродетель

Его лишь тот, кто наг, иль сир,

Иль обречен был униженью,

Вдруг узнавал по облегченью

Тяжелыя судьбы своей.

Ему науки были чужды —

И нет в излишнем знанье нужды —

Он редкую между людей

В простой душе носил науку:

Страдальцу гибнущему руку

В благое время подавать.

Не знал он гордого искусства

Умы витийством поражать

И приводить в волненье чувства;

Но, друг, спроси у сироты:

Когда в одежде нищеты,

Потупя взоры торопливо,

Она стояла перед ним

С безмолвным бедствием своим,

Умел ли он красноречиво

В ней сердце к жизни оживлять

И мир сей страшный украшать

Надеждою на провиденье?

Спроси, умел ли в страшный час,

Когда лишь смерти слышен глас,

Лишь смерти слышно приближенье,

Он с робкой говорить душой

И, скрыв пред нею мир земной,

Являть пред нею мир небесный?

Как часто в угол неизвестный,

Где нищий с гладною семьей

От света и стыда скрывался,

Он неожиданный являлся

С святым даяньем богачей,

Растроганных его мольбою!..

Мой милый друг, его уж нет;

Судьба незапною рукою

Его в другой умчала свет,

Не дав свершить здесь полдороги;

Вдовы ж наследство: одр убогий,

На коем жизнь окончил он,

Да пепел хижины сгорелой,

Да плач семьи осиротелой...

Скажи, вотще ль их жалкий стон?

О нет! Он, землю покидая,

За чад своих не трепетал,

Верней, он в час последний знал,

Что их найдет рука святая

Не изменяющего нам;

Он добрым завещал сердцам

Сирот оставленных спасенье.

Сирот в семействе Бога нет!

Исполним доброго завет

И оправдаем провиденье!

 

7 ноября 1814

 

К М. Ф. Орлову (О Рейн...)

 

О Рейн, о Реин, без волненья

К тебе дерзну ли подступить?

Давно уж ты - река забвенья

И перестал друзей поить

Своими сладкими струями!

На «Арзамас» тряхнул усами -

И Киев дружбу перемог!

Начальник штаба, педагог -

Ты по ланкастерской методе

Мальчишек учишь говорить

О славе, пряниках, природе,

О кубарях и о свободе -

А нас забыл... Но так и быть!

На страх пишу к тебе два слова!

Вот для души твоей обнова:

Письмо от милой красоты!

Узнаешь сам ее черты!

Я шлю его через другова,

Санктпетербургского Орлова -

Чтобы верней дошло оно.

Прости! Но для сего посланья,

Орлов, хоть тень воспоминанья

Дай дружбе, брошенной давно!

 

1818

 

К месяцу

 

Снова лес и дол покрыл

     Блеск туманный твой:

Он мне душу растворил

     Сладкой тишиной.

 

Ты блеснул... и просветлел

     Тихо темный луг:

Так улыбкой наш удел

     Озаряет друг.

 

Скорбь и радость давних лет

     Отозвались мне,

И минувшего привет

     Слышу в тишине.

 

Лейся, мой ручей, стремись!

     Жизнь уж отцвела;

Так надежды пронеслись;

     Так любовь ушла.

 

Ах! то было и моим,

     Чем так сладко жить,

То, чего, расставшись с ним,

     Вечно не забыть.

 

Лейся, лейся, мой ручей,

     И журчанье струй

С одинокою моей

     Лирой согласуй.

 

Счастлив, кто от хлада лет

     Сердце охранил,

Кто без ненависти свет

     Бросил и забыл,

 

Кто делит с душой родной,

     Втайне от людей,

То, что презрено толпой

     Или чуждо ей.

 

Конец 1817

 

К мимо пролетевшему знакомому гению

 

Скажи, кто ты, пленитель безымянной?

С каких небес примчался ты ко мне?

Зачем опять влечешь к обетованной,

Давно, давно покинутой стране?

 

Не ты ли тот, который жизнь младую

Так сладостно мечтами усыплял

И в старину про гостью неземную -

Про милую надежду ей шептал?

 

Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасны

Так жило там, в счастливых тех краях,

Где луг душист, где воды светло-ясны,

Где весел день на чистых небесах?

 

Не ты ль во грудь с живым весны дыханьем

Таинственной унылостью влетал,

Ее теснил томительным желаньем

И трепетным весельем волновал?

 

Поэзии священным вдохновеньем

Не ты ль с душой носился в высоту,

Пред ней горел божественным виденьем,

Разоблачал ей жизни красоту?

 

В часы утрат, в часы печали тайной,

Не ты ль всегда беседой сердца был,

Его смирял утехою случайной

И тихою надеждою целил?

 

И не тебе ль всегда она внимала

В чистейшие минуты бытия,

Когда судьбы святыню постигала,

Когда лишь бог свидетель был ея?

 

Какую ж весть принес ты, мой пленитель?

Или опять мечтой лишь поманишь

И, прежних дум напрасный пробудитель,

О счастии шепнешь и замолчишь?

 

О Гений мой, побудь еще со мною;

Бывалый друг, отлетом не спеши:

Останься, будь мне жизнию земною;

Будь ангелом-хранителем души.

 

7 августа 1819

 

К младенцу

 

Во дни твоей весны,

Не ведая тревог,

Ты радостью цветешь,

Прекрасное дитя.

Небесная лазурь,

И свежие цветы,

И светлая роса,

И зелень молодых

Деревьев и полей,

Все, все, младенец мой,

Улыбкою любви

Приветствует тебя.

 

1828

 

К ней

 

Имя где для тебя?

Не сильно смертных искусство

Выразить прелесть твою!

 

Лиры нет для тебя!

Что песни? Отзыв неверный

Поздней молвы о тебе!

 

Если б сердце могло быть

Им слышно, каждое чувство

Было бы гимном тебе!

 

Прелесть жизни твоей,

Сей образ чистый, священный,-

В сердце - как тайну ношу.

 

Я могу лишь любить,

Сказать же, как ты любима,

Может лишь вечность одна!

 

1810-1811

 

К Нине (О Нина, о мой друг!..)

 

О Нина, о мой друг! ужель без сожаленья

Покинешь для меня и свет и пышный град?

И в бедном шалаше, обители смиренья,

На сельский променяв блестящий свой наряд,

Не украшенная ни златом, ни парчою,

Сияя для пустынь невидимой красою,

Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвела

И  несравненною  в кругу Прелест слыла?

 

Ужель, направя путь в далекую долину,

Назад не обратишь очей своих с тоской?

Готова ль пренести убожества судьбину,

Зимы жестокий хлад, палящий лета зной?

О ты, рожденная быть прелестью природы!

Ужель, затворница, в весенни жизни годы

Не вспомнишь сладких дней, как в городе цвела

И  несравненною  в кругу Прелест слыла?

 

Ах! будешь ли в бедах мне верная подруга?

Опасности со мной дерзнешь ли разделить?

И, в горький жизни час, прискорбного супруга

Усмешкою любви придешь ли оживить?

Ужель, во глубине души тая страданья,

О Нина! в страшную минуту испытанья

Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвела

И  несравненною  в кругу Прелест слыла?

 

В последнее любви и радостей мгновенье,

Когда мой Нину взор уже не различит,

Утешит ли меня твое благословенье

И смертную мою постелю усладит?

Придешь ли украшать мой тихий гроб цветами?

Ужель, простертая на прах мой со слезами,

Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвела

И  несравненною  в кругу Прелест слыла?

 

1808

 

К Нине (О Нина, о Нина...)

 

О Нина, о Нина, сей пламень любви

Ужели с последним дыханьем угаснет?

Душа, отлетая в незнаемый край,

Ужели во прахе то чувство покинет,

Которым равнялась богам на земле?

Ужели в минуту боренья с кончиной -

Когда уж не буду горящей рукой

В слезах упоенья к трепещущей груди,

Восторженный, руку твою прижимать,

Когда прекратятся и сердца волненье,

И пламень ланитный - примета любви,

И тайныя страсти во взорах сиянье,

И тихие вздохи, и сладкая скорбь,

И груди безвестным желаньем стесненье -

Ужели, о Нина, всем чувствам конец?

Ужели ни тени земного блаженства

С собою в обитель небес не возьмем?

Ах! с чем же предстанем ко трону Любови?

И то, что питало в нас пламень души,

Что было в сем мире предчувствием неба,

Ужели то бездна могилы пожрет?

Ах! самое небо мне будет изгнаньем,

Когда для бессмертья утрачу любовь;

И в области райской я буду печально

О прежнем, погибшем блаженстве мечтать;

Я с завистью буду - как бедный затворник

Во мраке темницы о нежной семье,

О прежних весельях родительской сени,

Прискорбный, тоскует, на цепи склонясь,-

Смотреть, унывая, на милую землю.

Что в вечности будет заменой любви?

О! первыя встречи небесная сладость -

Как тайные, сердца созданья, мечты,

В единый слиявшись пленительный образ,

Являются смутной весельем душе -

Уныния прелесть, волненье надежды,

И радость и трепет при встрече очей,

Ласкающий голос - души восхищенье,

Могущество тихих, таинственных слов,

Присутствия сладость, томленье разлуки,

Ужель невозвратно вас с жизнью терять?

Ужели, приближась к безмолвному гробу,

Где хладный, навеки бесчувственный прах

Горевшего прежде любовию сердца,

Мы будем напрасно и скорбью очей

И прежде всесильным любви призываньем

В бесчувственном прахе любовь оживлять?

Ужель из-за гроба ответа не будет?

Ужель переживший один сохранит

То чувство, которым так сладко делился;

А прежний сопутник, кем в мире он жил,

С которым сливался тоской и блаженством,

Исчезнет за гробом, как утренний пар

С лучом, озлатившим его, исчезает,

Развеянный легким зефира крылом?..

О Нина, я внемлю таинственный голос:

Нет смерти, вещает, для нежной любви;

Возлюбленный образ, с душой неразлучный,

И в вечность за нею из мира летит -

Ей спутник до сладкой минуты свиданья.

О Нина, быть может, торжественный час,

Посланник разлуки, уже надо мною;

Ах! скоро, быть может, погаснет мой взор,

К тебе устремляясь с последним блистаньем;

С последнею лаской утихнет мой глас,

И сердце забудет свой сладостный трепет -

Не сетуй и верой себя услаждай,

Что чувства нетленны, что дух мой с тобою;

О сладость! о смертный, блаженнейший час!

С тобою, о Нина, теснейшим союзом

Он страстную душу мою сопряжет.

Спокойся, друг милый, и в самой разлуке

Я буду хранитель невидимый твой,

Невидимый взору, но видимый сердцу;

В часы испытанья и мрачной тоски

Я в образе тихой, небесной надежды,

Беседуя скрытно с твоею душой,

В прискорбную буду вливать утешенье;

Под сумраком ночи, когда понесешь

Отраду в обитель недуга и скорби,

Я буду твой спутник, я буду с тобой

Делиться священным добра наслажденьем;

И в тихий, священный моления час,

Когда на коленах, с блистающим взором,

Ты будешь свой пламень к Творцу воссылать,

Быть может тоскуя о друге погибшем,

Я буду молитвы невинной души

Носить в умиленье к небесному трону.

О друг незабвенный, тебя окружив

Невидимой тенью, всем тайным движеньям

Души твоей буду в веселье внимать;

Когда ты - пленившись потока журчаньем,

Иль блеском последним угасшего дня

(Как холмы объемлет задумчивый сумрак

И, с бледным вечерним мерцаньем, в душе

О радостях прежних мечта воскресает),

Иль сладостным пеньем вдали соловья,

Иль веющим с луга душистым зефиром,

Несущим свирели далекия звук,

Иль стройным бряцаньем полуночной арфы -

Нежнейшую томность в душе ощутишь,

Исполнишься тихим, унылым мечтаньем

И, в мир сокровенный душою стремясь,

Присутствие Бога, бессмертья награду,

И с милым свиданье в безвестной стране

Яснее постигнешь, с живейшею верой,

С живейшей надеждой от сердца вздохнешь..

Знай, Нина, что друга ты голос внимаешь,

Что он и в веселье, и в тихой тоске

С твоею душою сливается тайно.

Мой друг, не страшися минуты конца:

Посланником мира, с лучом утешенья

Ко смертной постели приникнув твоей,

Я буду игрою небесныя арфы

Последнюю муку твою услаждать;

Не вопли услышишь грозящие смерти,

Не ужас могилы узришь пред собой:

Но глас восхищенный, поющий свободу,

Но светлый ведущий к веселию путь

И прежнего друга, в восторге свиданья

Манящего ясной улыбкой тебя.

О Нина, о Нина, бессмертье наш жребий.

 

1808

 

К П. А. Вяземскому (Мой милый друг...)

 

Мой милый друг,

Знать, недосуг

Писать к друзьям?

Пристал к мужьям!

И свысока,

Как с чердака,

На бедняков

Холостяков

Смеясь глядишь!

И говоришь:

«Вы дураки!

Как челноки,

Игрою волн!

Мой мирный челн

Нашел приют!

Старинный плут

Эрот слепой

Был кормщик мой!

Ревел Борей

И, как злодей,

Сожрать грозил!

Но верой был

От бурь, друзья,

Избавлен я!

Теперь мне смех:

Гляжу на всех

Из уголка!

Мне жизнь легка,

Вам - тяжкий груз;

Без милых уз

Что жизнь для нас!»

Ну, в добрый час!

Рад от души!

Да напиши,

Что, мужем став,

Ты старый нрав

Сберег друзьям!

Ведь по годам,

Не по часам,

Друзья растут!

Пусть Леля-плут

Или Эрот

Свое возьмет!

Но часть - и нам,

Твоим друзьям!..

Апухтин прав!

Ведь бес лукав:

Он всем вертит -

И твой пиит

Лекенем стал!

В Орле играл

В Филине он

И был смешон!

Под париком,

Как под шатром,

На двух ногах,

Как на клюках,

Он в первый раз

Для трехсот глаз

(Хоть и не рад)

Был адвокат.

Зато уж он

Не Селадон!

Роль волокит

Ему не льстит!

Апухтин врал,

Когда сказал,

Что милый взор,

Как хитрый вор,

Исподтишка,

У чудака

Полсердца сжег!

Свидетель Бог,

Что это ложь!

Не делай рож!

Я не в Орле,

Живу в селе,

Земном раю;

И жизнь свою

В труде, во сне

И в тишине,

Таясь, веду;

И только жду,

Что стукнет в дверь

Плешивый зверь

С большой косой

И скажет: «Стой!

Окончен путь;

Пора заснуть,

И - добра ночь!»

Вот я - точь-в-точь!

Ты хочешь знать,

Позволю ль ждать

Меня зимой

Или весной

В Москву?- Ответ

Короткий: нет!

 

1811

 

К Перовскому (Счастливец! Ею ты любим!..)

 

Счастливец! Ею ты любим!

Но будет ли она любима так тобою,

Как сердцем искренним моим,

Как пламенной моей душою!

 

Возьми ж их от меня - и, страстию своей,

Достоин будь своей судьбы прекрасной!

Мне ж сердце, и душа, и жизнь, и все

  напрасно,

Когда всего отдать нельзя на жертву Ей!

 

11 июля 1819

 

К портрету Батюшкова

 

С ним дружен бог войны, с ним дружен

   Аполлон!

Певец любви, отважный воин,

По дарованиям достоин славы он,

По сердцу счастия достоин.

 

Август 1819

 

К портрету Гете

 

Свободу смелую приняв себе в закон,

Всезрящей мыслию над миром он носился.

   И в мире все постигнул он -

   И ничему не покорился.

 

Между 7 и 10 августа 1819

 

К поэзии

 

Чудесный дар богов!

О пламенных сердец веселье и любовь,

О прелесть тихая, души очарованье —

  Поэзия! С тобой

И скорбь, и нищета, и мрачное изгнанье —

  Теряют ужас свой!

     В тени дубравы, над потоком,

     Друг Феба, с ясною душей,

     В убогой хижине своей,

     Забывший рок, забвенный роком,-

     Поет, мечтает и — блажен!

     И кто, и кто не оживлен

     Твоим божественным влияньем?

Цевницы грубыя задумчивым бряцаньем

     Лапландец, дикий сын снегов,

Свою туманную отчизну прославляет

И неискусственной гармонией стихов,

Смотря на бурные валы, изображает

И дымный свой шалаш, и хлад, и шум морей,

  И быстрый бег саней,

Летящих по снегам с еленем быстроногим.

     Счастливый жребием убогим,

     Оратай, наклонясь на плуг,

Влекомый медленно усталыми волами,-

     Поет свой лес, свой мирный луг,

     Возы, скрипящи под снопами,

     И сладость зимних вечеров,

Когда, при шуме вьюг, пред очагом блестящим,

  В кругу своих сынов,

     С напитком пенным и кипящим,

  Он радость в сердце льет

     И мирно в полночь засыпает,

Забыв на дикие бразды пролитый пот...

Но вы, которых луч небесный оживляет,

     Певцы, друзья души моей!

В печальном странствии минутной жизни сей

Тернистую стезю цветами усыпайте

И в пылкие сердца свой пламень изливайте!

     Да звуком ваших громких лир

     Герой, ко славе пробужденный,

     Дивит и потрясает мир!

     Да юноша воспламененный

     От них в восторге слезы льет,

     Алтарь отечества лобзает

И смерти за него, как блага, ожидает!

Да бедный труженик душою расцветет

     От ваших песней благодатных!

     Но да обрушится ваш гром

     На сих жестоких и развратных,

Которые, в стыде, с возвышенным челом,

Невинность, доблести и честь поправ ногами,

Дерзают величать себя полубогами!-

Друзья небесных муз! пленимся ль суетой?

     Презрев минутные успехи —

Ничтожный глас похвал, кимвальный звон

     пустой,-

     Презревши роскоши утехи,

     Пойдем великих по следам!-

Стезя к бессмертию судьбой открыта нам!

     Не остыдим себя хвалою

Высоких жребием, презрительных душою,-

     Дерзнем достойных увенчать!

Любимцу ль Фебову за призраком гоняться?

Любимцу ль Фебову во прахе пресмыкаться

     И унижением Фортуну обольщать?

Потомство раздает венцы и посрамленье:

Дерзнем свой мавзолей в алтарь преобратить!

     О слава, сердца восхищенье!

     О жребий сладостный — в любви потомства

     жить!

 

Декабрь 1804

 

К самому себе

 

Ты унываешь о днях, невозвратно протекших,

Горестной мыслью, тоской безнадежной их призывая -

Будь настоящее твой утешительный гений!

Веря ему, свой день проводи безмятежно!

Легким полетом несутся дни быстрые жизни!

Только успеем достигнуть до полныя зрелости мыслей,

Только увидим достойную цель пред очами -

Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,

Призрак фантазии, то представляющей взору

Луг, испещренный цветами, веселые холмы, долины;

То пролетающей в мрачной одежде печали

Дикую степь, леса и ужасные бездны.

Следуй же мудрым! всегда неизменный душою,

Что посылает судьба, принимай и не сетуй! Безумно

Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем

То отвергать, что нам предлагает минута!

 

1813

 

К сестрам и братьям

 

Рано от печальной

Жизни вы сокрылись.

Но об вас ли плакать?

Вы давно в могиле

Сном спокойным спите.

Вас, друзья, в лицо я

Прежде не видала,

Вас в печальной жизни

Вечно я не встречу.

Но за вами сердцем

Я из жизни рвуся;

И глубоко в сердце

Слышится мне голос:

Всё, мне говорит он,

Живо здесь любовью;

Ею к нам нисходит

Наш Создатель с неба,

И к нему на небо

Ею мы восходим.

 

1828

 

К Тибуллу

 

Он совершил свое теченье

И в бездне вечности исчез...

Могилы пепел, разрушенье,

Пучина бедствий, крови, слез -

Вот путь его и обелиски!

 

   Тибулл! все под луною тленно!

Давно ль на холме сем стоял

Столетний дуб, густой, надменной,

И дол ветвями осенял?

Ударил гром - и дуб повержен!

 

   Давно ли сей любимец Славы

Народов жребием играл,

Вселенной подавал уставы

И небо к распре вызывал?

Дохнула смерть - что он?- горсть пыли.

 

   Тибулл! нам в мире жить не вечно:

Вся наша жизнь - лишь только миг.

Как молнья, время скоротечно!-

На быстрых крылиях своих

Оно летит, и все с ним гибнет.

 

   Едва на дневный свет мы взглянем,

Едва себя мы ощутим

И жизнью радоваться станем -

Уже в сырой земле лежим,

Уж мы добыча разрушенья!

 

   Тибулл! нельзя, чтобы Природа

Лишь для червей нас создала;

Чтоб мы, проживши два-три года,

Прешед сквозь мрачны дебри зла,

С лица земли, как тени, скрылись!

 

   На что винить богов напрасно?

Себя мы можем пережить:

Любя добро и мудрость страстно,

Стремясь друзьями миру быть -

Мы живы в самом гробе будем!..

 

Январь 1800

 

К Тургеневу, в ответ на стихи

 

Nei giorni tuoi, felici

    Ricordati di mе!*1

 

В день счастья вспомнить о тебе —

На что такое, друг, желанье?

На что нам поверять судьбе

Священное воспоминанье?

Когда б любовь к тебе моя

Моим лишь счастьем измерялась

И им лишь в сердце оживлялась,-

Сколь беден ею был бы я!

Нет, нет, мой брат, мой друг-хранитель;

Воспоминанием иным

Плачу тебе: я вечно с ним;

Оно мой верный утешитель!

Во дни печали ты со мной;

И, ободряемый тобой,

Еще я жизнь не презираю;

О, что бы ни было,— я знаю,

Где мне прибежище обресть,

Куда любовь свою принесть,

И где любовь не изменится,

И где нежнейшее хранится

Участие в судьбе моей.

Дождусь иль нет счастливых дней —

О том, мой милый друг, ни слова;

Каким бы я ни шел путем —

Все ты мне спутником-вождем;

Со мной до камня гробового,

Не изменяяся, иди;

Одна мольба: не упреди!

 

26 марта 1814

 

К Филалету

 

Где ты, далекий друг? Когда прервем разлуку?

Когда прострешь ко мне ласкающую руку?

Когда мне встретить твой душе понятный взгляд

И сердцем отвечать на дружбы глас священный?..

Где вы, дни радостей? Придешь ли ты назад,

О время прежнее, о время незабвенно?

Или веселие навеки отцвело

И счастие мое с протекшим протекло?..

Как часто о часах минувших я мечтаю!

Но чаще с сладостью конец воображаю,

Конец всему - души покой,

Конец желаниям, конец воспоминаньям,

Конец борению и с жизнью и с собой...

Ах! время, Филалет, свершиться ожиданьям.

Не знаю... но, мой друг, кончины сладкий

Моей любимою мечтою становится;

Унылость тихая в душе моей хранится;

Во всем внимаю я знакомый смерти глас.

Зовет меня... зовет... куда зовет?.. не знаю;

Но я зовущему с волнением внимаю;

Я сердцем сопряжен с сей тайною страной,

Куда нас всех влачит судьба неодолима;

Томящейся душе невидимая зрима -

Повсюду вестники могилы предо мной.

Смотрю ли, как заря с закатом угасает,-

Так, мнится, юноша цветущий исчезает;

Внимаю ли рогам пастушьим за горой,

Иль ветра горного в дубраве трепетанью,

Иль тихому ручья в кустарнике журчанью

Смотрю ль в туманну даль вечернею порой,

К клавиру ль преклонясь, гармонии внимаю -

Во всем печальных дней конец воображаю

Иль предвещание в унынии моем?

Или судил мне рок в весенни жизни годы,

   Сокрывшись в мраке гробовом

Покинуть и поля, и отческие воды,

И мир, где жизнь моя бесплодно расцвела?

Скажу ль?.. Мне ужасов могила не являет;

И сердце с горестным желаньем ожидает,

Чтоб промысла рука обратно то взяла,

Чем я безрадостно в сем мире бременился,

Ту жизнь, в которой я столь мало насладился,

Которую давно надежда не златит.

К младенчеству ль душа прискорбная летит,

Считаю ль радости минувшего - как мало!

Нет! счастье к бытию меня не приучало;

Мой юношеский цвет без запаха отцвел.

Едва в душе своей для дружбы я созрел -

И что же!.. предо мной увядшего могила;

Душа, не воспылав, свой пламень угасила.

Любовь... но я в любви нашел одну мечту,

Безумца тяжкий сон, тоску без разделенья

И невозвратное надежд уничтоженье.

Иссякшия души наполню ль пустоту?

Какое счастие мне в будущем известно?

Грядущее для нас протекшим лишь прелестно.

Мой друг, о нежный друг, когда нам не дано

В сем мире жить для тех, кем жизнь для нас священна,

Кем добродетель нам и слава драгоценна,

Почто ж, увы! почто судьбой запрещено

За счастье их отдать нам жизнь сию бесплодну?

Почто (дерзну ль спросить?) отъял у нас творец

Им жертвовать собой свободу превосходну?

С каким бы торжеством я встретил мой конец,

Когда б всех благ земных, всей жизни приношеньем

Я мог - о сладкий сон!- той счастье искупить,

С кем жребий не судил мне жизнь мою делить!..

Когда б стократными и скорбью и мученьем

За каждый миг ее блаженства я платил:

Тогда б, мой друг, я рай в сем мире находил

И дня, как дара, ждал, к страданью пробуждаясь;

Тогда, надеждою отрадною питаясь,

Что каждый жизни миг погибшия моей

Есть жертва тайная для блага милых дней,

Я б смерти звать не смел, страшился бы могилы.

О незабвенная, друг милый, вечно милый!

Почто, повергнувшись в слезах к твоим ногам,

Почто, лобзая их горящими устами,

От сердца не могу воскликнуть к небесам:

«Все в жертву за нее! вся жизнь моя пред вами!»

Почто и небеса не могут внять мольбам?

О, безрассудного напрасное моленье!

Где тот, кому дано святое наслажденье

За милых слезы лить, страдать и погибать?

Ах, если б мы могли в сей области изгнанья

Столь восхитительно презренну жизнь кончать

Кто б небо оскорбил безумием роптанья!

 

1808

 

К Филону

 

Блажен, о Филон, кто харитам-богиням жертвы приносит.

Как светлые дни легкокрылого мая в блеске весеннем,

Как волны ручья, озаренны улыбкой юного утра,

Дни его легким полетом летят.

 

И полный фиал, освященный устами дев полногрудых,

И лира, в кругу окрыляемых пляской фавнов звеняща,

Да будут от нас, до нисхода в пределы тайного мира,

Грациям, девам стыдливости, дар.

 

И горе тому, кто харитам противен; низкие мысли

Его от земли не восходят к Олимпу; бог песнопенья

И нежный Эрот с ним враждуют; напрасно лиру он строит:

Жизни в упорных не будет струнах.

 

Январь-март 1813

 

К Эмме

 

Ты вдали, ты скрыто мглою,

Счастье милой старины,

Неприступною звездою

Ты сияешь с вышины!

Ах! звезды не приманить!

Счастью бывшему не быть!

 

     Если б жадною рукою

Смерть тебя от нас взяла,

Ты была б моей тоскою,

В сердце все бы ты жила!

Ты живешь в сиянье дня!

Ты живешь не для меня!

 

     То, что нас одушевляло,

Эмма, как то пережить?

Эмма, то, что миновало,

Как тому любовью быть!

Небом в сердце зажжено,

Умирает ли оно!

 

12 июля 1819

 

Кот в сапогах

 

Жил мельник. Жил он, жил и умер,

Оставивши своим трем сыновьям

В наследство мельницу, осла, кота

И... только. Мельницу взял старший сын,

Осла взял средний; а меньшому дали

Кота. И был он крепко не доволен

Своим участком. «Братья, - рассуждал он, -

Сложившись, будут без нужды; а я,

Изжаривши кота, и съев, и сделав

Из шкурки муфту, чем потом начну

Хлеб добывать насущный?» Так он вслух,

С самим собою рассуждая, думал;

А Кот, тогда лежавший на печурке,

Разумное подслушав рассужденье,

Сказал ему: «Хозяин, не печалься;

Дай мне мешок да сапоги, чтоб мог я

Ходить за дичью по болоту - сам

Тогда увидишь, что не так-то беден

Участок твой». Хотя и не совсем

Был убежден Котом своим хозяин,

Но уж не раз случалось замечать

Ему, как этот Кот искусно вел

Войну против мышей и крыс, какие

Выдумывал он хитрости и как

То, мертвым притворясь, висел на лапах

Вниз головой, то пудрился мукой,

То прятался в трубу, то под кадушкой

Лежал, свернувшись в ком; а потому

И слов Кота не пропустил он мимо

Ушей. И подлинно, когда он дал

Коту мешок и нарядил его

В большие сапоги, на шею Кот

Мешок надел и вышел на охоту

В такое место, где, он ведал, много

Водилось кроликов. В мешок насыпав

Трухи, его на землю положил он;

А сам вблизи как мертвый растянулся

И терпеливо ждал, чтобы какой невинный,

Неопытный в науке жизни кролик

Пожаловал к мешку покушать сладкой

Трухи, и он не долго ждал; как раз

Перед мешком его явился глупый,

Вертлявый, долгоухий кролик; он

Мешок понюхал, поморгал ноздрями,

Потом и влез в мешок; а Кот проворно

Мешок стянул снурком и без дальнейших

Приветствий гостя угостил по-свойски.

Победою довольный, во дворец

Пошел он к королю и приказал,

Чтобы о нем немедля доложили.

Велел ввести Кота в свой кабинет

Король. Вошед, он поклонился в пояс;

Потом сказал, потупив морду в землю:

«Я кролика, великий государь,

От моего принес вам господина,

Маркиза Карабаса (так он вздумал

Назвать хозяина); имеет честь

Он вашему величеству свое

Глубокое почтенье изъявить

И просит вас принять его гостинец».

«Скажи маркизу, - отвечал король, -

Что я его благодарю и что

Я очень им доволен». Королю

Откланявшися, Кот пошел домой;

Когда ж он шел через дворец, то все

Вставали перед ним и жали лапу

Ему с улыбкой, потому что он

Был в кабинете принят королем

И с ним наедине (и уж, конечно,

О государственных делах) так долго

Беседовал; а Кот был так учтив,

Так обходителен, что все дивились

И думали, что жизнь свою провел

Он в лучшем обществе. Спустя немного

Отправился опять на ловлю Кот,

В густую рожь засел с своим мешком

И там поймал двух жирных перепелок.

И их немедленно он к королю,

Как прежде кролика, отнес в гостинец

От своего маркиза Карабаса.

Охотник был король до перепелок;

Опять позвать велел он в кабинет

Кота и, перепелок сам принявши,

Благодарить маркиза Карабаса

Велел особенно. И так наш Кот

Недели три-четыре к королю

От имени маркиза Карабаса

Носил и кроликов и перепелок.

Вот он однажды сведал, что король

Сбирается прогуливаться в поле

С своею дочерью (а дочь была

Красавицей, какой другой на свете

Никто не видывал) и что они

Поедут берегом реки. И он,

К хозяину поспешно прибежав,

Ему сказал: «Когда теперь меня

Послушаешься ты, то будешь разом

И счастлив и богат; вся хитрость в том,

Чтоб ты сейчас пошел купаться в реку;

Что будет после, знаю я; а ты

Сиди себе в воде, да полоскайся,

Да ни о чем не хлопочи». Такой

Совет принять маркизу Карабасу

Нетрудно было; день был жаркий; он

С охотою отправился к реке,

Влез в воду и сидел в воде по горло.

А в это время был король уж близко.

Вдруг начал Кот кричать: «Разбой! разбой!

Сюда, народ!» - «Что сделалось?» - подъехав,

Спросил король. «Маркиза Карабаса

Ограбили и бросили в реку;

Он тонет». Тут, по слову короля,

С ним бывшие придворные чины

Все кинулись ловить в воде маркиза.

А королю Кот на ухо шепнул:

«Я должен вашему величеству донесть,

Что бедный мой маркиз совсем раздет;

Разбойники все платье унесли».

(А платье сам, мошенник, спрятал в куст.)

Король велел, чтобы один из бывших

С ним государственных министров снял

С себя мундир и дал его маркизу.

Министр тотчас разделся за кустом;

Маркиза же в его мундир одели,

И Кот его представил королю;

И королем он ласково был принят.

А так как он красавец был собою,

То и совсем не мудрено, что скоро

И дочери прекрасной королевской

Понравился; богатый же мундир

(Хотя на нем и не совсем в обтяжку

Сидел он, потому что брюхо было

У королевского министра) вид

Ему отличный придавал - короче,

Маркиз понравился; и сесть с собой

В коляску пригласил его король;

А сметливый наш Кот во все лопатки

Вперед бежать пустился. Вот увидел

Он на лугу широком косарей,

Сбиравших сено. Кот им закричал:

«Король проедет здесь; и если вы ему

Не скажете, что этот луг

Принадлежит маркизу Карабасу,

То он всех вас прикажет изрубить

На мелкие куски». Король, проехав,

Спросил: «Кому такой прекрасный луг

Принадлежит?» - «Маркизу Карабасу», -

Все закричали разом косари

(В такой их страх привел проворный Кот),

«Богатые луга у вас, маркиз», -

Король заметил. А маркиз, смиренный

Принявши вид, ответствовал: «Луга

Изрядные». Тем временем поспешно

Вперед ушедший Кот увидел в поле

Жнецов: они в снопы вязали рожь.

«Жнецы, - сказал он, - едет близко наш

Король. Он спросит вас: чья рожь? И если

Не скажете ему вы, что она

Принадлежит маркизу Карабасу,

То он вас всех прикажет изрубить

На мелкие куски». Король проехал.

«Кому принадлежит здесь поле?» - он

Спросил жнецов. - «Маркизу Карабасу», -

Жнецы ему с поклоном отвечали.

Король опять сказал: «Маркиз, у вас

Богатые поля». Маркиз на то

По-прежнему ответствовал смиренно:

«Изрядные». А Кот бежал вперед

И встречных всех учил, как королю

Им отвечать. Король был поражен

Богатствами маркиза Карабаса.

Вот наконец в великолепный замок

Кот прибежал. В том замке людоед

Волшебник жил, и Кот о нем уж знал

Всю подноготную; в минуту он

Смекнул, что делать: в замок смело

Вошед, он попросил у людоеда

Аудиенции; и людоед,

Приняв его, спросил: «Какую нужду

Вы, Кот, во мне имеете?» На это

Кот отвечал: «Почтенный людоед,

Давно слух носится, что будто вы

Умеете во всякий превращаться,

Какой задумаете, вид; хотел бы

Узнать я, подлинно ль такая мудрость

Дана вам?» -"Это правда; сами, Кот,

Увидите». И мигом он явился

Ужасным львом с густой, косматой гривой

И острыми зубами. Кот при этом

Так струсил, что (хоть был и в сапогах)

В один прыжок под кровлей очутился.

А людоед, захохотавши, принял

Свой прежний вид и попросил Кота

К нему сойти. Спустившись с кровли, Кот

Сказал: «Хотелось бы, однако, знать мне,

Вы можете ль и в маленького зверя,

Вот, например, в мышонка, превратиться?»

«Могу, - сказал с усмешкой людоед, -

Что ж тут мудреного?» И он явился

Вдруг маленьким мышонком. Кот того

И ждал; он разом: цап! и съел мышонка.

Король тем временем подъехал к замку,

Остановился и хотел узнать,

Чей был он. Кот же, рассчитавшись

С его владельцем, ждал уж у ворот,

И в пояс кланялся, и говорил:

«Не будет ли угодно, государь,

Пожаловать на перепутье в замок

К маркизу Карабасу?» -"Как, маркиз, -

Спросил король, - и этот замок вам же

Принадлежит? Признаться, удивляюсь;

И будет мне приятно побывать в нем».

И приказал король своей коляске

К крыльцу подъехать; вышел из коляски;

Принцессе ж руку предложил маркиз;

И все пошли по лестнице высокой

В покои. Там в пространной галерее

Был стол накрыт и полдник приготовлен

(На этот полдник людоед позвал

Приятелей, но те, узнав, что в замке

Король был, не вошли, и все домой

Отправились). И, сев за стол роскошный,

Король велел маркизу сесть меж ним

И дочерью; и стали пировать.

Когда же в голове у короля

Вино позашумело, он маркизу

Сказал: «Хотите ли, маркиз, чтоб дочь

Мою за вас я выдал?» Честь такую

С неимоверной радостию принял

Маркиз. И свадьбу вмиг сыграли. Кот

Остался при дворе, и был в чины

Произведен, и в бархатных являлся

В дни табельные сапогах. Он бросил

Ловить мышей, а если и ловил,

То это для того, чтобы немного

Себя развлечь и сплин, который нажил

Под старость при дворе, воспоминаньем

О светлых днях минувшего рассеять.

 

Котик и козлик

 

Там котик усатый

По садику бродит,

А козлик рогатый

За котиком ходит;

И лапочкой котик

Помадит свой ротик;

А козлик седою

Трясет бородою.

 

1851

 

Кто слёз на хлеб свой не ронял...

 

Кто слёз на хлеб свой не ронял,

Кто близ одра, как близ могилы,

В ночи, бессонный, не рыдал,-

Тот вас не знает, вышни силы!

 

На жизнь мы брошены от вас!

И вы ж, дав знаться нам с виною,

Страданью выдаёте нас,

Вину преследуете мздою.

 

Начало 1816

 

Лалла Рук

 

Милый сон, души пленитель,

   Гость прекрасный с вышины,

Благодатный посетитель

   Поднебесной стороны,

Я тобою насладился

   На минуту, но вполне:

Добрым вестником явился

   Здесь небесного ты мне.

 

Мнил я быть в обетованной

   Той земле, где вечный мир;

Мнил я зреть благоуханный

   Безмятежный Кашемир;

Видел я: торжествовали

   Праздник розы и весны

И пришелицу встречали

   Из далекой стороны.

 

И блистая и пленяя -

   Словно ангел неземной,-

Непорочность молодая

   Появилась предо мной;

Светлый завес покрывала

   Отенял ее черты,

И застенчиво склоняла

   Взор умильный с высоты.

 

Все - и робкая стыдливость

   Под сиянием венца,

И младенческая живость,

   И величие лица,

И в чертах глубокость чувства

   С безмятежной тишиной -

Все в ней было без искусства

   Неописанной красой!

 

Я смотрел - а призрак мимо

   (Увлекая душу вслед)

Пролетал невозвратимо;

   Я за ним - его уж нет!

Посетил, как упованье;

   Жизнь минуту озарил;

И оставил лишь преданье,

   Что когда-то в жизни был!

 

Ах! не с нами обитает

   Гений чистой красоты;

Лишь порой он навещает

   Нас с небесной высоты;

Он поспешен, как мечтанье,

   Как воздушный утра сон;

Но в святом воспоминанье

   Неразлучен с сердцем он!

 

Он лишь в чистые мгновенья

   Бытия бывает к нам

И приносит откровенья,

   Благотворные сердцам;

Чтоб о небе сердце знало

   В темной области земной,

Нам туда сквозь покрывало

   Он дает взглянуть порой;

 

И во всем, что здесь прекрасно,

   Что наш мир животворит,

Убедительно и ясно

   Он с душою говорит;

А когда нас покидает,

   В дар любви у нас в виду

В нашем небе зажигает

   Он прощальную звезду.

 

15/27 января-7/19 февраля 1821

 

Лесной царь

 

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

 

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой».

«О нет, то белеет туман над водой».

 

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне;

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

 

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит».

«О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

 

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

 

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей».

«О нет, все спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне».

 

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой».

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

 

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок подгоняет, ездок доскакал...

В руках его мертвый младенец лежал.

 

1818

 

Летний вечер

 

Знать, солнышко утомлено:

За горы прячется оно;

Луч погашает за лучом

И, алым тонким облачком

Задернув лик усталый свой,

Уйти готово на покой.

 

Пора ему и отдохнуть;

Мы знаем, летний долог путь.

Везде ж работа: на горах,

В долинах, в рощах и лугах;

Того согрей; тем свету дай

И всех притом благословляй.

 

Буди заснувшие цветы

И им расписывай листы;

Потом медвяною росой

Пчелу-работницу напой

И чистых капель меж листов

Оставь про резвых мотыльков.

 

Зерну скорлупку расколи

И молодую из земли

Былинку выведи на свет;

Пичужкам приготовь обед;

Тех приюти между ветвей;

А тех на гнездышке согрей.

 

И вишням дай румяный цвет;

Не позабудь горячий свет

Рассыпать на зеленый сад,

И золотистый виноград

От зноя листьями прикрыть,

И колос зрелостью налить.

 

А если жар для стад жесток,

Смани их к роще в холодок;

И тучку темную скопи,

И травку влагой окропи,

И яркой радугой с небес

Сойди на темный луг и лес.

 

А где под острою косой

Трава ложится полосой,

Туда безоблачно сияй

И сено в копны собирай,

Чтоб к ночи луг от них пестрел

И с ними ряд возов скрыпел.

 

Итак, совсем немудрено,

Что разгорелося оно,

Что отдыхает на горах

В полупотухнувших лучах

И нам, сходя за небосклон,

В прохладе шепчет: «Добрый сон».

 

И вот сошло, и свет потух;

Один на башне лишь петух

За ним глядит, сияя, вслед...

Гляди, гляди! В том пользы нет!

Сейчас оно перед тобой

Задернет алый завес свой.

 

Есть и про солнышко беда:

Нет ладу с сыном никогда.

Оно лишь только в глубину,

А он как раз на вышину;

Того и жди, что заблестит;

Давно за горкой он сидит.

 

Но что ж так медлит он вставать?

Все хочет солнце переждать.

Вставай, вставай, уже давно

Заснуло в сумерках оно.

И вот он всходит; в дол глядит

И бледно зелень серебрит.

 

И ночь уж на небо взошла

И тихо на небе зажгла

Гостеприимные огни;

И все замолкнуло в тени;

И по долинам, по горам

Все спит... Пора ко сну и нам.

 

Январь-март 1818

 

Листок

 

От дружной ветки отлученный,

Скажи, листок уединенный,

Куда летишь?.. «Не знаю сам;

Гроза разбила дуб родимый;

С тех пор по долам, по горам

По воле случая носимый,

Стремлюсь, куда велит мне рок,

Куда на свете все стремится,

Куда и лист лавровый мчится,

И легкий розовый листок.»

 

1818

 

Любовь

 

На воле природы,

На луге душистом,

В цветущей долине,

И в пышном чертоге,

И в звездном блистанье

Безмолвныя ночи -

Дышу лишь тобою.

Глубокую сладость,

Глубокое пламя

В меня ты вливаешь;

В весне животворной,

В цветах благовонных

Меня ты объемлешь

Спокойствием неба,

Святая любовь!

 

1828

 

Людмила

 

«Где ты, милый? Что с тобою?

С чужеземною красою,

Знать, в далекой стороне

Изменил, неверный, мне,

Иль безвременно могила

Светлый взор твой угасила».

Так Людмила, приуныв,

К персям очи приклонив,

На распутии вздыхала.

«Возвратится ль он,- мечтала,-

Из далеких, чуждых стран

С грозной ратию славян?»

 

Пыль туманит отдаленье;

Светит ратных ополченье;

Топот, ржание коней;

Трубный треск и стук мечей;

Прахом панцыри покрыты;

Шлемы лаврами обвиты;

Близко, близко ратных строй;

Мчатся шумною толпой

Жены, чада, обрученны...

«Возвратились незабвенны!..»

А Людмила?.. Ждет-пождет...

«Там дружину он ведет;

 

Сладкий час - соединенье!..»

Вот проходит ополченье;

Миновался ратных строй...

Где ж, Людмила, твой герой?

Где твоя, Людмила, радость?

Ах! прости, надежда-сладость!

Всё погибло: друга нет.

Тихо в терем свой идет,

Томну голову склонила:

«Расступись, моя могила;

Гроб, откройся; полно жить;

Дважды сердцу не любить».

 

«Что с тобой, моя Людмила?-

Мать со страхом возопила.-

О, спокой тебя творец!» -

«Милый друг, всему конец;

Что прошло - невозвратимо;

Небо к нам неумолимо;

Царь небесный нас забыл...

Мне ль он счастья не сулил?

Где ж обетов исполненье?

Где святое провиденье?

Нет, немилостив творец;

Всё прости, всему конец».

 

«О Людмила, грех роптанье;

Скорбь - создателя посланье;

Зла создатель не творит;

Мертвых стон не воскресит».-

«Ах! родная, миновалось!

Сердце верить отказалось!

Я ль, с надеждой и мольбой,

Пред иконою святой

Не точила слез ручьями?

Нет, бесплодными мольбами

Не призвать минувших дней;

Не цвести душе моей.

 

Рано жизнью насладилась,

Рано жизнь моя затмилась,

Рано прежних лет краса.

Что взирать на небеса?

Что молить неумолимых?

Возвращу ль невозвратимых?» -

«Царь небес, то скорби глас!

Дочь, воспомни смертный час;

Кратко жизни сей страданье;

Рай - смиренным воздаянье,

Ад - бунтующим сердцам;

Будь послушна небесам».

 

«Что, родная, муки ада?

Что небесная награда?

С милым вместе - всюду рай;

С милым розно - райский край

Безотрадная обитель.

Нет, забыл меня спаситель!»

Так Людмила жизнь кляла,

Так творца на суд звала...

Вот уж солнце за горами;

Вот усыпала звездами

Ночь спокойный свод небес;

Мрачен дол, и мрачен лес.

 

Вот и месяц величавой

Встал над тихою дубравой;

То из облака блеснет,

То за облако зайдет;

С гор простерты длинны тени;

И лесов дремучих сени,

И зерцало зыбких вод,

И небес далекий свод

В светлый сумрак облеченны...

Спят пригорки отдаленны,

Бор заснул, долина спит...

Чу!.. полночный час звучит.

 

Потряслись дубов вершины;

Вот повеял от долины

Перелетный ветерок...

Скачет по полю ездок,

Борзый конь и ржет и пышет.

Вдруг... идут... (Людмила слышит)

На чугунное крыльцо...

Тихо брякнуло кольцо...

Тихим шепотом сказали...

(Все в ней жилки задрожали)

То знакомый голос был,

То ей милый говорил:

 

«Спит иль нет моя Людмила?

Помнит друга иль забыла?

Весела иль слезы льет?

Встань, жених тебя зовет».-

«Ты ль? Откуда в час полночи?

Ах! едва прискорбны очи

Не потухнули от слез.

Знать, тронулся царь небес

Бедной девицы тоскою.

Точно ль милый предо мною?

Где же был? Какой судьбой

Ты опять в стране родной?»

 

«Близ Наревы дом мой тесный.

Только месяц поднебесный

Над долиною взойдет,

Лишь полночный час пробьет -

Мы коней своих седлаем,

Темны кельи покидаем.

Поздно я пустился в путь.

Ты моя; моею будь...

Чу! совы пустынной крики.

Слышишь? Пенье, брачны лики.

Слышишь? Борзый конь заржал.

Едем, едем, час настал».

 

«Переждем хоть время ночи;

Ветер встал от полуночи;

Хладно в поле, бор шумит;

Месяц тучами закрыт».-

«Ветер буйный перестанет;

Стихнет бор, луна проглянет;

Едем, нам сто верст езды.

Слышишь? Конь грызет бразды,

Бьет копытом с нетерпенья.

Миг нам страшен замедленья;

Краткий, краткий дан мне срок;

Едем, едем, путь далек».

 

«Ночь давно ли наступила?

Полночь только что пробила.

Слышишь? Колокол гудит».-

«Ветер стихнул; бор молчит;

Месяц в водный ток глядится;

Мигом борзый конь домчится».-

«Где ж, скажи, твой тесный дом?» -

«Там, в Литве, краю чужом:

Хладен, тих, уединенный,

Свежим дерном покровенный;

Саван, крест и шесть досток.

Едем, едем, путь далек».

 

Мчатся всадник и Людмила.

Робко дева обхватила

Друга нежною рукой,

Прислонясь к нему главой.

Скоком, лётом по долинам,

По буграм и по равнинам;

Пышет конь, земля дрожит;

Брызжут искры от копыт;

Пыль катится вслед клубами;

Скачут мимо них рядами

Рвы, поля, бугры, кусты;

С громом зыблются мосты.

 

«Светит месяц, дол сребрится;

Мертвый с девицею мчится;

Путь их к келье гробовой.

Страшно ль, девица, со мной?» -

«Что до мертвых? что до гроба?

Мертвых дом - земли утроба».-

«Чу! в лесу потрясся лист.

Чу! в глуши раздался свист.

Черный ворон встрепенулся;

Вздрогнул конь и отшатнулся;

Вспыхнул в поле огонек».-

«Близко ль, милый?» - «Путь далек».

 

Слышат шорох тихих теней:

В час полуночных видений,

В дыме облака, толпой,

Прах оставя гробовой

С поздним месяца восходом,

Легким, светлым хороводом

В цепь воздушную свились;

Вот за ними понеслись;

Вот поют воздушны лики:

Будто в листьях повилики

Вьется легкий ветерок;

Будто плещет ручеек.

 

«Светит месяц, дол сребрится;

Мертвый с девицею мчится;

Путь их к келье гробовой.

Страшно ль, девица, со мной?» -

«Что до мертвых? что до гроба?

Мертвых дом - земли утроба».-

«Конь, мой конь, бежит песок;

Чую ранний ветерок;

Конь, мой конь, быстрее мчися;

Звезды утренни зажглися,

Месяц в облаке потух.

Конь, мой конь, кричит петух».

 

«Близко ль, милый?» - «Вот примчались».

Слышут: сосны зашатались;

Слышут: спал с ворот запор;

Борзый конь стрелой на двор.

Что же, что в очах Людмилы?

Камней ряд, кресты, могилы,

И среди них божий храм.

Конь несется по гробам;

Стены звонкий вторят топот;

И в траве чуть слышный шепот,

Как усопших тихий глас...

 

Вот денница занялась.

Что же чудится Людмиле?

К свежей конь примчась могиле,

Бух в нее и с седоком.

Вдруг - глухой подземный гром;

Страшно доски затрещали;

Кости в кости застучали;

Пыль взвилася; обруч хлоп;

Тихо, тихо вскрылся гроб...

Что же, что в очах Людмилы?..

Ах, невеста, где твой милый?

Где венчальный твой венец?

Дом твой - гроб; жених -мертвец.

 

Видит труп оцепенелый:

Прям, недвижим, посинелый,

Длинным саваном обвит.

Страшен милый прежде вид;

Впалы мертвые ланиты;

Мутен взор полуоткрытый;

Руки сложены крестом.

Вдруг привстал... манит перстом.

«Кончен путь: ко мне, Людмила;

Нам постель - темна могила;

Завес - саван гробовой;

Сладко спать в земле сырой».

 

Что ж Людмила?.. Каменеет,

Меркнут очи, кровь хладеет,

Пала мертвая на прах.

Стон и вопли в облаках;

Визг и скрежет под землею;

Вдруг усопшие толпою

Потянулись из могил;

Тихий, страшный хор завыл:

«Смертных ропот безрассуден;

Царь всевышний правосуден;

Твой услышал стон творец;

Час твой бил, настал конец».

 

14 апреля 1808

 

М.М.Хераскову (Еще, Херасков, друг Минервы...)

 

Еще, Херасков, друг Минервы,

Еще венец ты получил!

Сердца в восторге пламенеют

Приверженных к тебе детей,

Которых нежною рукою

Ведешь ты в храм святой наук,-

В тот храм, где муза озарила

Тебя бессмертия лучом.

Дела благие - вечно живы;

Плоды их зреют в небесах;

И здесь и там их ждет награда:

Здесь царь венчает их, там - Бог!

 

Март 1799

 

Майское утро

 

Белорумяна

Всходит заря

И разгоняет

Блеском своим

Мрачную тьму

Черныя нощи.

 

   Феб златозарный,

Лик свой явивши,

Всё оживил.

Вся уж природа

Светом оделась

И процвела.

 

   Сон встрепенулся

И отлетает

В царство свое.

Грезы, мечтанья,

Рой как пчелиный,

Мчатся за ним.

 

   Смертны, вспряните!

С благоговеньем,

С чистой душой,

Пад пред Всевышним,

Пламень сердечный

Мы излием.

 

   Радужны крылья

Распростирая,

Бабочка пестра

Вьется, кружится

И лобызает

Нежно цветки.

 

   Трудолюбива

Пчелка златая

Мчится, жужжит.

Всё, что бесплодно,

То оставляет -

К розе спешит.

 

   Горлица нежна

Лес наполняет

Стоном своим.

Ах! знать, любезна,

Сердцу драгого,

С ней уже нет!-

 

   Верна подружка!

Для чего тщетно

В грусти, тоске

Время проводишь?

Рвешь и терзаешь

Сердце свое?

 

   Можно ль о благе

Плакать другого?..

Он ведь заснул

И не страшится

Лука и злобы

Хитра стрелка.

 

   Жизнь, друг мой, бездна

Слез и страданий...

Счастлив стократ

Тот, кто, достигнув

Мирного брега,

Вечным спит сном.

 

1797

 

Мальвина

 

С тех пор, как ты пленен другою,

Мальвина вянет в цвете лет;

Мне свет преестен был тобою;

Теперь - прости, прелестный свет!

Ах! не отринь любви моленья:

Приди... не сердце мне отдать,

Но взор потухший мой принять

В минуту смертного томленья.

 

Спеши, спеши! близка кончина:

Смотри, как в час последний свой

Твоя терзается Мальвина

Стыдом, любовью и тоской;

Не смерти страшной содроганье,

Не тусклый, безответный взгляд

Тебе, о милый, возвестят,

Что жизни кончилось страданье.

 

Ах, нет!.. когда ж Мальвины муку

Не услаждает твой приход;

Когда хладеющую руку

Она тебе не подает;

Когда забыт мой друг единый,

Мой взор престал его искать,

Душа престала обожать:

Тогда - тогда уж нет Мальвины!

 

20 апреля 1808

 

Мальчик с пальчик

 

Жил маленький мальчик:

Был ростом он с пальчик,

Лицом был красавчик,

Как искры глазенки,

Как пух волосенки;

Он жил меж цветочков;

В тени их листочков

В жары отдыхал он,

И ночью там спал он;

С зарей просыпался,

Живой умывался

Росой, наряжался

В листочек атласный

Лилеи прекрасной;

Проворную пчелку

В свою одноколку

Из легкой скорлупки

Потом запрягал он,

И с пчелкой летал он,

И жадные губки

С ней вместе впивал он

В цветы луговые.

К нему золотые

Цикады слетались

И с ним забавлялись,

Кружась с мотыльками,

Жужжа, и порхая,

И ярко сверкая

На солнце крылами;

Ночною ж порою,

Когда темнотою

Земля покрывалась

И в небе с луною

Одна за другою

Звезда зажигалась,

На луг благовонный

С лампадой зажженной,

Лазурно-блестящий,

К малютке являлся

Светляк; и сбирался

К нему в круговую

На пляску ночную

Рой альфов летучий;

Они - как бегучий

Источник волнами -

Шумели крылами,

Свивались, сплетались,

Проворно качались

На тонких былинках,

В перловых купались

На травке росинках,

Как искры сверкали

И шумно плясали

Пред ним до полночи.

Когда же на очи

Ему усыпленье,

Под пляску, под пенье,

Сходило - смолкали

И вмиг исчезали

Плясуньи ночные;

Тогда, под живые

Цветы угнездившись

И в сон погрузившись,

Он спал под защитой

Их кровли, омытой

Росой, до восхода

Зари лучезарной

С границы янтарной

Небесного свода.

Так милый красавчик

Жил мальчик наш с пальчик...

 

1851

 

Мечта (Ax! если б мой милый...)

 

Ax! если б мой милый был роза-цветок,

Его унесла бы я в свой уголок:

И там украшал бы мое он окно;

И с ним я душой бы жила заодно.

 

К нему бы в окно ветерок прилетал

И свежий мне запах на грудь навевал;

И я б унывала, им сладко дыша,

И с милым бы, тая, сливалась душа.

 

Его бы и ранней и поздней порой

Я, нежа, поила струей ключевой;

Ко мне прилипая, живые листы

Шептали б: «Я милый, а милая ты».

 

Не села бы пчелка на милый мой цвет;

Сказала б я: «Меду для пчелки здесь нет,

Для пчелки-летуньи есть шелковый луг;

Моим без раздела останься, мой друг».

 

Сильфиды бы легкой слетелись толпой

К нему любоваться его красотой;

И мне бы шепнули, целуя листы:

«Мы любим, что мило, мы любим, как ты».

 

Тогда б встрепенулся мой милый цветок,

С цветка сорвался бы румяный листок,

К моей бы щеке распаленной пристал

И пурпурным жаром на ней заиграл.

 

Родная б спросила: «Что, друг мой, с тобой?

Ты вся разгорелась, как день молодой».

«Родная, родная,- сказала бы я,-

Мне в душу свой запах льет роза моя».

 

1818

 

Мечта (Всем владеет обаянье...)

 

Всем владеет обаянье!

Все покорствует ему!

Очарованным покровом

Облачает мир оно;

Сей покров непроницаем

Для затменных наших глаз;

Сам спадет он. С упованьем,

Смертный, жди, не испытуй.

 

1831

 

Мечты

 

Зачем так рано изменила?

С мечтами, радостью, тоской

Куда полет свой устремила?

Неумолимая, постой!

О дней моих весна златая,

Постой... тебе возврата нет...

Летит, молитве не внимая;

И всё за ней помчалось вслед.

 

О! где ты, луч, путеводитель

Веселых юношеских дней?

Где ты, надежда, обольститель

Неопытной души моей?

Уж нет ее, сей веры милой

К твореньям пламенной мечты...

Добыча истине унылой

Призраков прежних красоты.

 

Как древле рук своих созданье

Боготворил Пигмалион

И мрамор внял любви стенанье,

И мертвый был одушевлен,—

Так пламенно объята мною

Природа хладная была;

И, полная моей душою,

Она подвиглась, ожила.

 

И, юноши деля желанье,

Немая обрела язык:

Мне отвечала на лобзанье,

И сердца глас в нее проник.

Тогда и древо жизнь прияло,

И чувство ощутил ручей,

И мертвое отзывом стало

Пылающей души моей.

 

И неестественным стремленьем

Весь мир в мою теснился грудь;

Картиной, звуком, выраженьем

Во всё я жизнь хотел вдохнуть.

И в нежном семени сокрытой,

Сколь пышным мне казался свет..

Но, ах! сколь мало в нем развито!

И малое — сколь бедный цвет.

 

Как бодро, следом за мечтою

Волшебным очарован сном,

Забот не связанный уздою,

Я жизни полетел путем.

Желанье было — исполненье;

Успех отвагу пламенил:

Ни высота, ни отдаленье

Не ужасали смелых крыл.

 

И быстро жизни колесница

Стезею младости текла;

Ее воздушная станица

Веселых призраков влекла:

Любовь с прелестными дарами,

С алмазным Счастие ключом,

И Слава с звездными венцами,

И с ярким Истина лучом.

 

Но, ах!.. еще с полудороги,

Наскучив резвою игрой,

Вожди отстали быстроноги...

За роем вслед умчался рой.

Украдкой Счастие сокрылось;

Изменой Знание ушло;

Сомненья тучей обложилось

Священной Истины чело.

 

Я зрел, как дерзкою рукою

Презренный славу похищал;

И быстро с быстрою весною

Прелестный цвет Любви увял.

И всё пустынно, тихо стало

Окрест меня и предо мной!

Едва Надежды лишь сияло

Светило над моей тропой.

 

Но кто ж из сей толпы крылатой

Один с любовью мне вослед,

Мой до могилы провожатой,

Участник радостей и бед?..

Ты, уз житейских облегчитель,

В душевном мраке милый свет,

Ты, Дружба, сердца исцелитель,

Мой добрый гений с юных лет.

 

И ты, товарищ мой любимый,

Души хранитель, как она,

Друг верный, Труд неутомимый,

Кому святая власть дана

Всегда творить не разрушая,

Мирить печального с судьбой

И, силу в сердце водворяя,

Беречь в нем ясность и покой.

 

1812

 

Мина

 

Я знаю край! там негой дышит лес,

Златой лимон горит во мгле древес,

И ветерок жар неба холодит,

И тихо мирт и гордо лавр стоит...

     Там счастье, друг! туда! туда

Мечта зовет! Там сердцем я всегда!

 

Там светлый дом! на мраморных столбах

Поставлен свод; чертог горит в лучах;

И ликов ряд недвижимых стоит;

И, мнится, их молчанье говорит...

     Там счастье, друг! туда! туда

Мечта зовет! Там сердцем я всегда!

 

Гора там есть с заоблачной тропой!

В туманах мул там путь находит свой;

Драконы там мутят ночную мглу;

Летит скала и воды на скалу!..

     О друг, пойдем! туда! туда

Мечта зовет!.. Но быть ли там когда?

 

Декабрь 1817

 

Мир

 

Проснись, пифииского поэта древня лира,

Вещательница дел геройских, брани, мира!

Проснись - и новый звук от струн твоих издай

И сладкою своей игрою нас пленяй -

Исполни дух святым восторгом!

 

Как лира дивная небесного Орфея,

Гремишь ли битвы ты - наперсники Арея

Берутся за мечи и взорами грозят;

Их бурные кони ярятся и кипят,

Крутя свои волнисты гривы.

 

Поешь ли тишину - гром Зевса потухает;

Орел, у ног его сидящий, засыпает,

Вздымая медленно пернатый свой хребет;

Ужасный Марс свой меч убийственный кладет

И кротость в сердце ощущает.

 

Проснись! и мир воспой блаженный,

     благодатный;

Пусть он слетит с небес, как некий бог

     крылатый,

Вечнозеленою оливою махнет,

Брань страшную с лица вселенной изженет

И примирит земные роды!

 

Где он - там вечное веселье обитает,

Там человечество свободно процветает,

Питаясь щедростью природы и богов;

Там звук не слышится невольничьих оков

  И слезы горести не льются.

 

Там нивы жатвою покрыты золотою;

Там в селах царствует довольство с тишиною;

Спокойно грады там в поля бросают тень;

Там счастье навсегда свою воздвигло сень:

  Оно лишь с миром сопряженно.

 

Там мирно старец дней закатом веселится,

Могилы на краю - неволи не страшится;

Ступя ногою в гроб - он смотрит со слезой,

Унылой, горестной, на путь скончанный свой

  И жить еще - еще желает!

 

Там воин, лишь в полях сражаться

     приученный,

Смягчается - и меч, к убийству изощренный,

В отеческом дому под миртами кладет;

Блаженство тишины и дружбы познает,

  Союз с природой обновляет.

 

Там музы чистые, увенчанны оливой,

Веселым пением возносят дни счастливы;

Их лиры стройные согласнее звучат;

Они спокойствие, не страшну брань гласят,

  Святую добродетель славят!

 

Слети, блаженный мир?- вселенная

     взывает -

Туда, где бранные знамена развевают;

Где мертв природы глас и где ее сыны

На персях матери сражаются, как львы;

  Где братья братьев поражают.

 

О страх!.. Как яростно друг на друга

     стремятся!

Кони в пыли, в поту свирепствуют, ярятся

И топчут всадников, поверженных во прах;

Оружия гремят, кровь льется на мечах,

  И стоны к небесам восходят.

 

Тот сердца не имел, от камня тот родился,

Кто первый с бешенством на брата устремился...

Скажите, кто перун безумцу в руки дал

И жизни моея владыкою назвал,

  Над коей я и сам не властен?

 

А слава?.. Нет! Ее злодей лишь в брани

      ищет;

Лишь он в стенаниях победны гимны слышит.

В кровавых грудах тел трофеи чести зрит;

Потомство извергу проклятие гласит,

  И лавр его, поблекши, тлеет.

 

А твой всегда цветет, о росс великосердый,

В пример земным родам судьбой превознесенный!

Но время удержать орлиный твой полет;

Колосс незыблем твой, он вечно не падет;

  Чего ж еще желать осталось?

 

Ты славы путь протек Алкидовой стопою,

Полсвета покорил могучею рукою;

Тебе возможно все, ни в чем препоны нет:

Но стой, росс! опочий - се новый век грядет!

Он мирт, не лавр тебе приносит.

 

Возьми сей мирт, возьми и снова будь

     героем,-

Героем в тишине, не в кроволитном бое.

Будь мира гражданин, венец лавровый свой

Омой сердечною, чувствительной слезой,

  Тобою падшим посвященной!

 

Брось палицу свою и щит необоримый,

Преобрази во плуг свой меч несокрушимый;

Пусть роет он поля отчизны твоея;

Прямая слава в ней, лишь в ней ищи ея;

Лишь в ней ее обресть ты можешь.

 

На персях тишины, в спокойствии

     блаженном,

Цвети, с народами земными примиренный!

Цвети, великий росс!- лишь злобу поражай,

Лишь страсти буйные, строптивы побеждай

И будь во брани только с ними.

 

Конец 1800

 

Младенец

 

В бурю, в легком челноке,

Окруженный тучи мглою,

Плыл младенец по реке,

И несло челнок волною.

 

   Буря вкруг него кипит,

Челн ужасно колыхает -

Беззаботно он сидит

И веслом своим играет.

 

   Волны плещут на челнок -

Он веселыми глазами

Смотрит, бросив в них цветок,

Как цветок кружит волнами.

 

   Челн, ударясь у брегов

Об утесы, развалился,

И на бреге меж цветов

Мореходец очутился.

 

   Челн забыт... а гибель, страх?

Их невинность и не знает.

Улыбаясь, на цветах

Мой младенец засыпает.

 

   Вот пример! Беспечно в свет!

Пусть гроза, пускай волненье;

Нам погибели здесь нет;

Правит челн наш провиденье.

 

   Здесь стезя твоя верна;

Меньше, чем другим, опасна;

Жизнь красой души красна,

А твоя душа прекрасна.

 

Январь-март 1815

 

Могила

 

В лоне твоем глубоком и темном покоится тайно

Весь человеческий жребий. Скорби рыданье,

   волнение

Страсти навеки в твой засыпают целебный приют,

Мука любви и блаженство любви не тревожат

   там боле

Груди спокойной. О жизнь, ты полная трепета

   буря!

Только в безмолвно-хранительном мраке могилы

   безвластен

Рок... Мы там забываемся сном беспробудным,

   быть может

Сны прекрасные видя... О! там не кипит,

   не пылает

Кровь, и терзания жизни не рвут охладевшего

   сердца.

 

1828

 

Могущество, слава и благоденствие России

 

На троне светлом, лучезарном,

Что полвселенной на столпах

Взнесен, незыблемо поставлен,

Россия в славе восседит —

Златой шелом, огнепернатый

Блистает на главе ее;

Венец лавровый осеняет

Ее высокое чело;

Лежит на шуйце щит алмазный;

Расширивши крыла свои,

У ног ее орел полночный

Почиет — гром его молчит.

 

     Окрест блестящего престола,

В бесчисленный собравшись сонм,

Стоят полночные народы,

С почтеньем долу преклонясь:

Славянин в шлеме златовидном,

Татар с свинцовой булавой,

Черкес в булатных, тяжких латах,

Бобром одетый камчадал,

С сетями финн, живущий в норде,

С секирой острой алеут,

Киргизец с луком напряженным,

С стальною саблею сармат.

 

     Она сидит — и светлым оком

Зрит на владычество свое;

Прелестный юноша пред нею,

Склоняют слух к ее словам.

«Мой сын!— гласит ему Россия.-

Простри свой взор окрест себя;

Простри и виждь страны цветущи,

Подвластны скиптру моему:

Ты в недре их рожден, воспитан,

В их недре счастье — жребий твой;

В их недре ты свое теченье

Со славой должен совершать!

 

     Воззри, и в радостном восторге

Клянись и сердцем и душой

Быть сыном мне нежнейшим, верным,

Мне жизнь и чувства посвятить;

Воззри на мощь мою, на славу,

Мои сокровища исчисль;

Смотри: там Бельт пространный воет;

Там пенится шумящий Понт;

Там Льдистый океан волнится,

В себя приемлющ сонмы рек;

Там бурный океан Восточный

Камчатский опеняет брег.

 

     Здесь Волга белыми струями

Катится по полям, лугам,

Благословенье изливает

И радость на хребте несет;

Там Дон клубится, Днепр бунтует;

Уральских исполинов ряд

Делит там Азию с Европой

И подпирает небеса;

Сибирь, хранилище сокровищ,

Здесь возвышает свой хребет;

Херсон гордится там плодами,

Прельщающими взоры, вкус.

 

     Цветет обилие повсюду!

На тучных пажитях, лугах

Стада бесчисленны пасутся;

Покрыты класами, поля

Струятся, как моря златые;

Весельем дышащ, земледел

При полных житницах ликует.

Там села мирные мои;

Там грады крепкие, цветущи;

Москва, Петрополь и Казань,

На бреге быстрых рек, пенистых

Главы подъемлют к облакам.

 

     Повсюду в ратном украшенье

Блистают воинства ряды;

На шлемах перья развевают,

На копьях солнца луч горит;

Мечи гремят в десницах мощных;

Кони, гордяся, гриву вверх

Вздымают, ржут, биют ногами,

Крутят песок, вьют прах столбом;

Огонь летит багряным вихрем

Из медных челюстей, гремя;

Долины грохот повторяют

И эхо предают горам.

 

     На влаге бурных океанов,

Расширив белые крыла,

Летают в грозных строях флоты,

Нося во мрачных недрах смерть;

Пенят и Бельт и Понт в стремленье;

Пред ними ужас, гром летит...

От всех вселенныя пределов

Плывут с богатством корабли

И, пристаней моих достигнув,

Тягчат сокровищами брег:

Богатый Альбион приносит

Своих избытков лучшу часть;

 

     Волнисту шерсть и шелк тончайший

Несет с востока оттоман;

Араб коней приводит быстрых,

В своих степях их укротив;

Китай фарфор и муск приносит;

Моголец шлет алмаз, рубин;

Йемен дарит свой кофе вкусный;

Как горы, по полям идут

Верблюды с перскими коврами,-

От всех земли пределов, стран

Народы мне приносят дани,

Цари сокровища мне шлют...

 

     Там в храмах, музам посвященных,

Текут для юношей струи

Премудрости, нравоученья;

Там в кроткой, мирной тишине,

Исполнясь духом Аполлона,

Поэт восторг небесный свой

Чертами пламенными пишет;

Там Праксителев ученик

Влагает жизнь во хладный мрамор,

Велит молчанью говорить;

Там медь являет зрак героя —

В нем пламень мужества горит;

 

     Там холст под кистью Апеллеса

Рождает тысячи красот;

Там нового Орфея лира

Струнами сладкими звучит...

Везде блестит луч просвещенья!

И благотворный свет его,

С лучом религии сливаясь,

Все кроткой теплотой живит

И трон мой блеском одевает...

Мой сын! кто в свете равен мне?

Какое царство в поднебесной

Блаженней царства моего?»

 

     Се образ радостный России!

Но некогда густая тьма,

Как ночь, поверх ее носилась;

Язычество свой фимиам

На жертвенниках воскуряло,

И кровь под жреческим ножом

Дымилась в честь немых кумиров...

С престола Святославов сын

Простер свой скиптр державный, мощный

И кроткий христианства луч

Блеснул во всех концах России:

К творцу моленья вознеслись.

 

     Стенала некогда в оковах

Россия, под пятой врагов

Неистовых, кичливых, злобных...

Ее сармат и скандинав

Тягчили скипетром железным;

Москва, с поникшею главой,

Под игом рабства унывала,

Затмилась красота ее,-

И росс слезящими очами

Взирал на бедства вкруг себя,

На грады, в пепел обращенны,

На кровь, кипящу по полям.

 

     Явился Петр — и иго бедствий

Престало россов отягчать;

Как холм, одетый тенью ночи,

Являющийся с юным днем:

Так все весельем озарилось;

Главу Россия подняла,

Престол ее, вознесшись к небу,

Рассыпал на вселенну тень;

Ее алкиды загремели;

Кичливый враг упал, исчез,-

И се, во славу облеченна,

Она блаженствует, цветет!

 

     Се Павел с трона славы, правды,

Простерши милосердья длань,

Блаженство миллионов зиждет,

Струями радость, счастье льет

И царства падшие подъемлет!

Се новый росский Геркулес,

Возникшу гидру поражая,

Тягчит пятой стоглавый Альп,

Щитом вселенну осеняет!

Се знамя росское шумит

Средь тронов, в прахе низложенных!

И се грядет к нам новый век!

 

     Падите, россы, на колена!

Молите с пламенной душой:

«Да управляяй царств судьбами

Хранит любовию своей

От бед Россию в век грядущий

И новым светом облечет!

Да снидет мир к нам благодатный

И миру радость принесет!

Да луч премудрости рассеет

Невежества последний мрак

И да всеобщее блаженство

Вселенну в рай преобразит!!!»

 

1799

 

Море

 

Безмолвное море, лазурное море,

Стою очарован над бездной твоей.

Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,

Тревожною думой наполнено ты.

Безмолвное море, лазурное море,

Открой мне глубокую тайну твою.

Что движет твое необъятное лоно?

Чем дышит твоя напряженная грудь?

Иль тянет тебя из земныя неволи

Далекое, светлое небо к себе?..

Таинственной, сладостной полное жизни,

Ты чисто в присутствии чистом его:

Ты льешься его светозарной лазурью,

Вечерним и утренним светом горишь,

Ласкаешь его облака золотые

И радостно блещешь звездами его.

Когда же сбираются темные тучи,

Чтоб ясное небо отнять у тебя -

Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,

Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу...

И мгла исчезает, и тучи уходят,

Но, полное прошлой тревоги своей,

Ты долго вздымаешь испуганны волны,

И сладостный блеск возвращенных небес

Не вовсе тебе тишину возвращает;

Обманчив твоей неподвижности вид:

Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,

Ты, небом любуясь, дрожишь за него.

 

1822

 

Мотылёк и цветы

 

Поляны мирной украшение,

Благоуханные цветы,

Минутное изображение

Земной, минутной красоты;

Вы равнодушно расцветаете,

Глядяся в воды ручейка,

И равнодушно упрекаете

В непостоянстве мотылька.

 

Во дни весны с востока ясного,

Младой денницей пробуждён,

В пределы бытия прекрасного

От высоты спустился он.

Исполненный воспоминанием

Небесной, чистой красоты,

Он вашим радостным сиянием

Пленился, милые цветы.

 

Он мнил, что вы с ним однородные

Переселенцы с вышины,

Что вам, как и ему, свободные

И крылья и душа даны;

Но вы к земле, цветы, прикованы;

Вам на земле и умереть;

Глаза лишь вами очарованы,

А сердца вам не разогреть.

 

Не рождены вы для внимания;

Вам непонятен чувства глас;

Стремишься к вам без упования;

Без горя забываешь вас.

Пускай же к вам, резвясь, ласкается,

Как вы, минутный ветерок;

Иною прелестью пленяется

Бессмертья вестник – мотылёк...

 

Но есть меж вами два избранные,

Два ненадменные цветка:

Их имена, им сердцем данные,

К ним привлекают мотылька.

Они без пышного сияния;

Едва приметны красотой:

Один есть цвет воспоминания,

Сердечной думы цвет другой.

 

О милое воспоминание

О том, чего уж в мире нет!

О дума сердца – упование

На лучший, неизменный свет!

Блажен, кто вас среди губящего

Волненья жизни сохранил

И с вами низость настоящего

И пренебрег, и позабыл.

 

1824

 

Моя богиня

 

Какую бессмертную

Венчать предпочтительно

Пред всеми богинями

Олимпа надзвездного?

Не спорю с питомцами

Разборчивой мудрости,

Учеными, строгими;

Но свежей гирляндою

Венчаю веселую,

Крылатую, милую,

Всегда разновидную,

Всегда животворную,

Любимицу Зевсову,

Богиню Фантазию.

Ей дал он те вымыслы,

Те сны благотворные,

Которыми в области

Олимпа надзвездного

С амврозией, с нектаром

Подчас утешается

Он в скуке бессмертия;

Лелея с усмешкою

На персях родительских,

Ее величает он

Богинею-радостью.

То в утреннем веянье

С лилейною веткою,

Одетая ризою,

Сотканной из нежного

Денницы сияния,

По долу душистому,

По холмам муравчатым,

По облакам утренним

Малиновкой носится;

На ландыш, на лилию,

На цвет-незабудочку,

На травку дубравную

Спускается пчелкою;

Устами пчелиными

Впиваяся в листики,

Пьет росу медвяную;

То, кудри с небрежностью

По ветру развеявши,

Во взоре уныние,

Тоской отуманена,

Глава наклоненная,

Сидит на крутой скале,

И смотрит в мечтании

На море пустынное,

И любит прислушивать,

Как волны плескаются,

О камни дробимые;

То внемлет, задумавшись,

Как ветер полуночный

Порой подымается,

Шумит над дубравою,

Качает вершинами

Дерев сеннолиственных;

То в сумраке вечера

(Когда златорогая

Луна из-за облака

Над рощею выглянет

И, сливши дрожащий луч

С вечерними тенями,

Оденет и лес и дол

Туманным сиянием)

Играет с наядами

По гладкой поверхности

Потока дубравного

И, струек с журчанием

Мешая гармонию

Волшебного шепота,

Наводит задумчивость,

Дремоту и легкий сон;

Иль, быстро с зефирами

По дремлющим лилиям,

Гвоздикам узорчатым,

Фиалкам и ландышам

Порхая, питается

Душистым дыханием

Цветов, ожемчуженных

Росинками светлыми;

Иль с сонмами гениев,

Воздушною цепию

Виясь, развиваяся,

В мерцании месяца,

Невидима-видима,

По облакам носится

И, к роще спустившися,

Играет листочками

Осины трепещущей.

Прославим создателя

Могущего, древнего,

Зевеса, пославшего

Нам радость - Фантазию;

В сей жизни, где радости

Прямые - луч молнии,

Он дал нам в ней счастие,

Всегда неизменное,

Супругу веселую,

Красой вечно юную,

И с нею нас цепию

Сопряг нераздельною.

«Да будешь,- сказал он ей,-

И в счастье и в горести

Им верная спутница,

Утеха, прибежище».

 

Другие творения,

С очами незрящими,

В слепых наслаждениях,

С печалями смутными,

Гнетомые бременем

Нужды непреклонныя,

Начавшись, кончаются

В кругу, ограниченном

Чертой настоящего,

Минутною жизнию;

Но мы, отличенные

Зевесовой благостью!..

Он дал нам сопутницу

Игривую, нежную,

Летунью, искусницу

На милые вымыслы,

Причудницу резвую,

Любимую дщерь свою,

Богиню Фантазию!

Ласкайте прелестную;

Кажите внимание

Ко всем ее прихотям

Невинным, младенческим!

Пускай почитается

Над вами владычицей

И дома хозяйкою;

Чтоб вотчиму старому,

Брюзгливцу суровому,

Рассудку, не вздумалось

Ее переучивать,

Пугать укоризнами

И мучить уроками.

Я знаю сестру ее,

Степенную, тихую...

Мой друг утешительный,

Тогда лишь простись со мной,

Когда из очей моих

Луч жизни сокроется;

Тогда лишь покинь меня,

Причина всех добрых дел,

Источник великого,

Нам твердость, и мужество,

И силу дающая,

Надежда отрадная!..

 

1809

 

Моя тайна

 

Вам чудно, отчего во всю я жизнь мою

Так весел?— Вот секрет: вчера дарю забвенью,

     Покою ныне отдаю,

     А завтра — провиденью!

 

1810

 

Мщение

 

Изменой слуга паладина убил:

Убийце завиден сан рыцаря был.

 

Свершилось убийство ночною порой -

И труп поглощен был глубокой рекой.

 

И шпоры и латы убийца надел

И в них на коня паладинова сел.

 

И мост на коне проскакать он спешит,

Но конь поднялся на дыбы и храпит.

 

Он шпоры вонзает в крутые бока -

Конь бешеный сбросил в реку седока.

 

Он выплыть из всех напрягается сил,

Но панцирь тяжелый его утопил.

 

1816

 

На кончину её величества Королевы Виртембергской

 

Ты улетел, небесный посетитель;

Ты погостил недолго на земли;

Мечталось нам, что здесь твоя обитель;

Навек своим тебя мы нарекли...

Пришла Судьба, свирепый истребитель,

И вдруг следов твоих уж не нашли:

Прекрасное погибло в пышном цвете...

Таков удел прекрасного на свете!

 

Губителем, неслышным и незримым,

На всех путях Беда нас сторожит;

Приюта нет главам, равно грозимым;

Где не была, там будет и сразит.

Вотще дерзать в борьбу с необходимым:

Житейского никто не победит;

Гнетомы все единой грозной Силой;

Нам всем сказать о здешнем счастье: было!

 

Но в свой черед с деревьев обветшалых

Осенний лист, отвянувши, падёт;

Слагая жизнь старик с рамен усталых

Её, как долг, могиле отдаёт;

К страдальцу Смерть на прах надежд увялых,

Как званый друг, желанная, идёт...

Природа здесь верна стезе привычной:

Без ужаса берём удел обычный.

 

Но если вдруг, нежданная, вбегает

Беда в семью играющих Надежд;

Но если жизнь изменою слетает

С веселых, ей лишь миг знакомых вежд

И Счастие младое умирает,

Ещё не сняв и праздничных одежд...

Тогда наш дух объемлет трепетанье

И силой в грудь врывается роптанье.

 

О наша жизнь, где верны лишь утраты,

Где милому мгновенье лишь дано,

Где скорбь без крыл, а радости крылаты

И где навек минувшее одно...

Почто ж мы здесь мечтами так богаты,

Когда мечтам не сбыться суждено?

Внимая глас Надежды, нам поющей,

Не слышим мы шагов Беды грядущей.

 

Кого спешишь ты, Прелесть молодая,

В твоих дверях так радостно встречать?

Куда бежишь, ужасного не чая,

Привыкшая с сей жизнью лишь играть?

Не радость – Весть стучится гробовая...

О! подожди сей праг переступать;

Пока ты здесь – ничто не умирало;

Переступи – и милое пропало.

 

Ты, знавшая житейское страданье,

Постигшая все таинства утрат,

И ты спешишь с надеждой на свиданье...

Ах! удались от входа сих палат:

Отложено навек торжествованье;

Счастливцы там тебя не угостят:

Ты посетишь обитель уж пустую...

Смерть унесла хозяйку молодую.

 

Из дома в дом по улицам столицы

Страшилищем скитается Молва;

Уж прорвалась к убежищу царицы,

Уж шепчет там ужасные слова;

Трепещет всё, печалью бледны лицы...

Но мёртвая для матери жива;

В её душе спокойствие незнанья;

Пред ней мечта недавнего свиданья.

 

О Счастие, почто же на отлете

Ты нам в лицо умильно так глядишь?

Почто в своем предательском привете,

Спеша от нас: я вечно! говоришь;

И к милому, уж бывшему на свете,

Нас прелестью нежнейшею манишь?..

Увы! в тот час, как матерь ты пленяло,

Ты только дочь на жертву украшало.

 

И, нас губя с холодностью ужасной,

Ещё Судьба смеяться любит нам;

Её уж нет, сей жизни столь прекрасной...

А мать, склонясь к обманчивым листам,

В них видит дочь надеждою напрасной,

Дарует жизнь безжизненным чертам,

В них голосу умолкшему внимает,

В них воскресить умершую мечтает.

 

Скажи, скажи, супруг осиротелый,

Чего над ней ты так упорно ждёшь?

С её лица приветное слетело;

В её глазах узнанья не найдёшь;

И в руку ей рукой оцепенелой

Ответного движенья не вожмёшь.

На голос чад зовущих недвижима...

О! верь, отец, она невозвратима.

 

Запри навек ту мирную обитель,

Где спутник твой тебе минуту жил;

Твоей души свидетель и хранитель,

С кем жизни долг не столько бременил,

Советник дум, прекрасного делитель,

Слабеющих очарователь сил –

С полупути ушёл он от земного,

От бытия прелестно-молодого.

 

И вот – сия минутная царица,

Какою смерть её нам отдала;

Отторгнута от скипетра десница:

Развенчано величие чела:

На страшный гроб упала багряница,

И жадная судьбина пожрала

В минуту всё, что было так прекрасно,

Что всех влекло, и так влекло напрасно.

 

Супруг, зовут! иди на расставанье!

Сорвав с чела супружеский венец,

В последнее земное провожанье

Веди сирот за матерью, вдовец;

Последнее отдайте ей лобзанье;

И там, где всем свиданиям конец,

Невнемлющей прости своё скажите

И в землю с ней все блага положите.

 

Прости ж, наш цвет, столь пышно восходивший,

Едва зарю успел ты перецвесть.

Ты, Жизнь, прости, красавец не доживший;

Как радости обманчивая весть,

Пропала ты, лишь сердце приманивши,

Не дав и дня надежде перечесть.

Простите вы, благие начинанья,

Вы, славных дел напрасны упованья...

 

Но мы... смотря, как наше счастье тленно,

Мы жизнь свою дерзнём ли презирать?

О нет, главу подставивши смиренно,

Чтоб ношу бед от промысла принять,

Себя отдав руке неоткровенной,

Не мни Творца, страдалец, вопрошать;

Слепцом иди к концу стези ужасной...

В последний час слепцу всё будет ясно.

 

Земная жизнь небесного наследник;

Несчастье нам учитель, а не враг;

Спасительно-суровый собеседник,

Безжалостный разитель бренных благ,

Великого понятный проповедник,

Нам об руку на тайный жизни праг

Оно идёт, всё руша перед нами

И скорбию дружа нас с небесами.

 

Здесь радости – не наше обладанье;

Пролётные пленители земли

Лишь по пути заносят к нам преданье

О благах, нам обещанных вдали;

Земли жилец безвыходный - Страданье:

Ему на часть Судьбы нас обрекли;

Блаженство нам по слуху лишь знакомец;

Земная жизнь – страдания питомец.

 

И сколь душа велика сим страданьем!

Сколь радости при нем помрачены!

Когда, простясь свободно с упованьем,

В величии покорной тишины,

Она молчит пред грозным испытаньем,

Тогда... тогда с сей светлой вышины

Вся промысла ей видима дорога;

Она полна понятного ей Бога.

 

О! матери печаль непостижима,

Смиряются все мысли пред тобой!

Как милое сокровище, таима,

Как бытие, слиянная с душой,

Она с одним лишь небом разделима...

Что ей сказать дерзнёт язык земной?

Что мир с своим презренным утешеньем

Перед её великим вдохновеньем?

 

Когда грустишь, о матерь, одинока,

Скажи, тебе не слышится ли глас,

Призывное несущий издалёка,

Из той страны, куда все манит нас,

 

Где милое скрывается до срока,

Где возвратим отнятое на час?

Не сходит ли к душе благовеститель,

Земных утрат и неба изъяснитель?

 

И в горнее унынием влекома,

Не верою ль душа твоя полна?

Не мнится ль ей, что отческого дома

Лишь только вход земная сторона?

Что милая небесная знакома

И ждущею семьёй населена?

Всё тайное не зрится ль откровенным,

А бытие великим и священным?

 

Внемли ж: когда молчит во храме пенье

И вышних сил мы чувствуем нисход;

Когда в алтарь на жертвосовершенье

Сосуд Любви сияющий грядёт;

И на тебя с детьми благословенье

Торжественно мольба с небес зовёт:

В час таинства, когда союзом тесным

Соединен житейский мир с небесным, –

 

Уже в сей час не будет, как бывало,

Отшедшая твоя наречена;

Об ней навек земное замолчало;

Небесному она передана;

Задёрнулось за нею покрывало...

В божественном святилище она,

Незрима нам, но видя нас оттоле,

Безмолвствует при жертвенном престоле.

 

Святый символ надежд и утешенья!

Мы все стоим у таинственных врат:

Опущена завеса провиденья;

Но проникать её дерзает взгляд;

За нею скрыт предел соединенья;

Из-за неё, мы слышим, говорят:

«Мужайтеся: душою не скорбите!

С надеждою и с верой приступите!»

 

Январь 1819

 

На первое отречение от престола Бонапарте

 

Сей день есть день суда и мщенья!

Сей грозный день земле явил

Непобедимость провиденья

И гордых силу пристыдил.

 

Где тот, пред кем гроза не смела

Валов покорных воздымать,

Когда ладья его летела

С фортуной к берегу пристать?

 

К стопам рабов бросал он троны,

Срывал с царей красу порфир,

Сдвигал народы в легионы

И мыслил весь заграбить мир.

 

И где он?.. Мир его не знает!

Забыт разбитый истукан!

Лишь пред изгнанником зияет

Неумолимый океан.

 

И все, что рушил он, природа

Уже красою облекла,

И по следам его свобода

С дарами жизни протекла!

 

И честь тому - кто, верный чести,

Свободе меч свой посвятил,

Кто в грозную минуту мести

Лишь благодатию отмстил.

 

Так! честь ему: и мир вселенной,

И царские в венцах главы,

И блеск Лютеции спасенной,

И прах низринутой Москвы!

 

О нем молитва Альбиона

Одна сынов его с мольбой:

«Чтоб долго был красой он трона

И человечества красой!»

 

Вторая половина (до 28) марта 1816

 

На прославителя русских героев

 

Мирон схватил перо, надулся, пишет, пишет

     И под собой земли не слышит!

«Пожарский! Филарет! отечества отец!»

    Поставил точку - и конец!

 

1807-1810

 

На смерть Андрея Тургенева

 

О, друг мой! неужли твой гроб передо мною!

Того ль, несчастный, я от рока ожидал!

Забывшись, я тебя бессмертным почитал...

Святая благодать да будет над тобою!

 

   Покойся, милый прах; твой сон завиден мне!

В сем мире без тебя, оставленный, забвенный,

Я буду странствовать, как в чуждой стороне,

И в горе слезы лить на пепел твой священный!

 

   Прости! не вечно жить! Увидимся опять;

Во гробе нам судьбой назначено свиданье!

Надежда сладкая! приятно ожиданье!-

   С каким веселием я буду умирать!

 

1803

 

На смерть фельдмаршала графа Каменского

 

Еще великий прах... Неизбежимый рок!

Твоя, твоя рука себя нам здесь явила;

О, сколь разительный смирения урок

     Сия Каменского могила!

 

Не ты ль, грядущее пред ним окинув мглой,

Открыл его очам стезю побед и чести?

Не ты ль его хранил невидимой рукой,

     Разящего перуном мести?

 

Пред ним, за ним, окрест зияла смерть и брань;

Сомкнутые мечи на грудь его стремились -

Вотще! твоя над ним горе носилась длань...

     Мечи хранимого страшились.

 

И мнили мы, что он последний встретит час,

Простертый на щите, в виду победных строев,

И, угасающий, с улыбкой вонмет глас

     О нем рыдающих героев.

 

Слепцы!.. сей славы блеск лишь бездну украшал;

Сей битвы страшный вид и ратей низложенья

Лишь гибели мечту очам его являл

     И славной смерти привиденье...

 

Куда ж твой тайный путь Каменского привел?

Куда, могущих вождь, тобой руководимый,

Он быстро посреди победных кликов шел?

     Увы!.. предел неотразимый!

 

В сей таинственный лес, где страж твой обитал,

Где рыскал в тишине убийца сокровенный,

Где, избранный тобой, добычи грозно ждал

     Топор разбойника презренный...

 

Август 1809

 

На смерть чижика

 

В сем гробе верный чижик мой!

Природы милое творенье,

Из мирной облости земной

Он улетел, как сновиденье.

Он для любви на свете жил,

Он нежной песенкой приветной

За ласку нежную платил

И подлетал к руке приветной.

Но в свете страшно и любить:

Ему был дан дружок крылатый;

Чтоб милого не пережить,

Он в гробе скрылся от утраты.

 

1820

 

Невыразимое (Отрывок)

 

Что наш язык земной пред дивною природой?

С какой небрежною и легкою свободой

Она рассыпала повсюду красоту

И разновидное с единством согласила!

Но где, какая кисть ее изобразила?

Едва-едва одну ее черту

С усилием поймать удастся вдохновенью...

Но льзя ли в мертвое живое передать?

Кто мог создание в словах пересоздать?

Невыразимое подвластно ль выраженью?..

Святые таинства, лишь сердце знает вас.

Не часто ли в величественный час

Вечернего земли преображенья -

Когда душа смятенная полна

Пророчеством великого виденья

И в беспредельное унесена,-

Спирается в груди болезненное чувство,

Хотим прекрасное в полете удержать,

Ненареченному хотим названье дать -

И обессиленно безмолвствует искусство?

Что видимо очам - сей пламень облаков,

По небу тихому летящих,

Сие дрожанье вод блестящих,

Сии картины берегов

В пожаре пышного заката -

Сии столь яркие черты -

Легко их ловит мысль крылата,

И есть слова для их блестящей красоты.

Но то, что слито с сей блестящей красотою,-

Сие столь смутное, волнующее нас,

Сей внемлемый одной душою

Обворожающего глас,

Сие к далекому стремленье,

Сей миновавшего привет

(Как прилетевшее незапно дуновенье

От луга родины, где был когда-то цвет,

Святая молодость, где жило упованье),

Сие шепнувшее душе воспоминанье

О милом радостном и скорбном старины,

Сия сходящая святыня с вышины,

Сие присутствие создателя в созданье -

Какой для них язык?.. Горе душа летит,

Все необъятное в единый вздох теснится,

И лишь молчание понятно говорит.

 

1819

 

Некогда муз угостил...

 

Некогда муз угостил у себя Геродот дружелюбно!

Каждая муза ему книгу оставила в дар.

 

Конец 1831

 

Несчастье - наш учитель

 

Земная жизнь - небесного наследник;

Несчастье - нам учитель, а не враг,

Спасительно-суровый собеседник,

Безжалостный разитель бренных благ,

Великого понятный проповедник,

Нам об руку на тайный жизни праг

Оно плетет, все руша перед нами,

И скорбию дружа нас с небесами.

 

Здесь радости - не наше обладанье;

Пролетные пленители земли.

Лишь по пути заносят нам преданье

О благах, нам обещанных вдали;

Земли жилец безвыходный - страданье;

Ему на часть судьбы нас обрекли;

Блаженство нам по слуху лишь знакомец;

Земная жизнь - страданию питомец.

 

И сколь душа велика сим страданьем!

Сколь радости при нем помрачены,

Когда, простясь свободно с упованьем,

В величии покорной тишины,

Она молчит пред грозным испытаньем,

Тогда... тогда с сей светлой вышины

Вся Промысла ей видима дорога;

Она полна понятного ей Бога.

 

1814

 

Новая любовь - новая жизнь

 

Что с тобой вдруг, сердце, стало?

Что ты ноешь? Что опять

Закипело, запылало?

Как тебя растолковать?

Все исчезло, чем ты жило,

Чем так сладостно грустило!

Где беспечность? где покой?..

Ах, что сделалось с тобой?

 

Расцветающая ль младость,

Речи ль, полные душой,

Взора ль пламенная сладость

Овладели так тобой?

Захочу ли ободриться,

Оторваться, удалиться -

Бросить томный, томный взгляд!

Ах! я к ней лечу назад!

 

Я неволен, очарован!

Я к неволе золотой,

Обессиленный, прикован

Шелковинкою одной!

И бежать очарованья

Нет ни силы, ни желанья!

Рад тоске! хочу любить!..

Видно, сердце, так и быть!

 

Январь или февраль 1818

 

Ночной смотр

 

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает барабанщик;

И ходит он взад и вперед,

И бьет он проворно тревогу.

И в темных гробах барабан

Могучую будит пехоту;

Встают молодцы егеря,

Встают старики гренадеры,

Встают из-под русских снегов,

С роскошных полей италийских,

Встают с африканских степей,

С горючих песков Палестины.

 

В двенадцать часов по ночам

Выходит трубач из могилы;

И скачет он взад и вперед,

И громко трубит он тревогу.

И в темных могилах труба

Могучую конницу будит:

Седые гусары встают,

Встают усачи кирасиры;

И с севера, с юга летят,

С востока и с запада мчатся

На легких воздушных конях

Одни за другим эскадроны.

 

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает полководец;

На нем сверх мундира сюртук;

Он с маленькой шляпой и шпагой;

На старом коне боевом

Он медленно едет по фрунту;

И маршалы едут за ним,

И едут за ним адъютанты;

И армия честь отдает.

Становится он перед нею;

И с музыкой мимо его

Проходят полки за полками.

 

И всех генералов своих

Потом он в кружок собирает,

И ближнему на ухо сам

Он шепчет пароль свой и лозунг;

И армии всей отдают

Они тот пароль и тот лозунг:

И Франция - тот их пароль,

Тот лозунг -Святая Елена.

Так к старым солдатам своим

На смотр генеральный из гроба

В двенадцать часов по ночам

Встает император усопший.

 

Январь-март 1836

 

Ночь

 

Уже утомившийся день

Склонился в багряные воды,

Темнеют лазурные своды,

Прохладная стелется тень;

И ночь молчаливая мирно

Пошла по дороге эфирной,

И Геспер летит перед ней

С прекрасной звездою своей.

 

Сойди, о небесная, к нам

С волшебным твоим покрывалом,

С целебным забвенья фиалом,

Дай мира усталым сердцам.

Своим миротворным явленьем,

Своим усыпительным пеньем

Томимую душу тоской,

Как матерь дитя, успокой.

 

1823

 

Ноябрь, зимы посол, подчас лихой старик...

 

Ноябрь, зимы посол, подчас лихой старик

И очень страшный в гневе,

Но милостивый к нам, напудрил свой парик

И вас уже встречать готовится в Белеве;

Уж в Долбине давно,

В двойное мы смотря окно

На обнаженную природу,

Молились, чтоб седой Борей

Прислал к нам поскорей

Сестру свою метель и беглую бы воду

В оковы льдяные сковал;

Борей услышал наш молебен; уж крошится

На землю мелкий снег с небес;

Ощипанный белеет лес.

Прозрачная река уж боле не струится,

И, растопорщивши оглобли, сани ждут,

Когда их запрягут.

Иному будет жаль дней ясных.-

А я жду не дождусь холодных и ненастных.

Милей мне светлого природы мрачный вид!

Пусть вьюга на поле кипит

И снег в нас шапками бросает,

Пускай нас за носы хватает

Мороз, зимы сердитой кум,-

Сквозь страшный вихрей шум

Мне голос сладостный взывает:

«Увидишь скоро их! сей час недалеко!

И будет на душе легко!»

Ах! то знакомый глас надежды неизменной!..

Как часто, вьюгою несчастья окруженный,

С дороги сбившися, пришлец земной,

Пути не видя пред собой

(Передний путь во мгле, покрыт обратный

  мглой),

Робеет, света ждет, дождется ли, не знает,

И в нетерпенье унывает...

И вдруг... надежды глас!.. душа ободрена!

Стал веселее мрак ужасный

И уж незримая дорога не страшна!..

Он верит, что она проложена

Вождем всезнающим и к куще безопасной,

И с милым ангелом-надеждой он идет

И, не дойдя еще, уж счастлив ожиданьем

Того, что в пристани обетованной ждет!

Так для меня своим волшебным обещаньем

Надежда и зиме красу весны дает!

О! жизнь моя верна, и цель моя прекрасна,

И неизвестность мне нимало не ужасна,

Когда все милое со мной!..

Но вот и утро встало!

О, радость! на земле из снега одеяло!

Друзья, домой!

 

1814

 

О дивной розе без шипов...

 

О дивной розе без шипов

Давно твердят в стихах и прозе;

Издревле молим мы богов

Открыть нам путь к чудесной розе:

Ее в далекой стороне

Цветущею воображаем;

На грозной мыслим вышине,

К которой доступ охраняем

Толпой драконов и духов,

Средь ужасов уединенья -

Таится роза без шипов;

Но то обман воображенья -

Очаровательный цветок

К нам близко! В райский уголок,

Где он в тиши благоухает,

Дракон путей не заграждает:

Его святилище хранит

Богиня-благость с ясным взором,

Приветливость - сестра харит -

С приятным, сладким разговором,

С обворожающим лицом -

И скромное Благотворенье

С тем очарованным жезлом,

Которого прикосновенье

Велит сквозь слез сиять очам

И сжатым горестью устам

Улыбку счастья возвращает.

Там невидимкой расцветает

Созданье лучшее богов -

Святая Роза без шипов.

 

14 сентября 1819

 

Опустевшая деревня

 

О родина моя, Обурн благословенный!

Страна, где селянин, трудами утомленный,

Свой тягостный удел обильем услаждал,

Где ранний луч весны приятнее блистал,

Где лето медлило разлукою с полями!

Дубравы тихие с тенистыми главами!

О сени счастия, друзья весны моей,-

Ужель не возвращу блаженства оных дней,

Волшебных, райских дней, когда, судьбой

     забвенный,

Я миром почитал сей край уединенный!

О сладостный Обурн! как здесь я счастлив был!

Какие прелести во всем я находил!

Как все казалось мне всегда во цвете новом!

Рыбачья хижина с соломенным покровом,

Крылатых мельниц ряд, в кустарнике ручей;

Густой, согбенный дуб с дерновою скамьей,

Любимый старцами, любовникам знакомый;

И церковь на холме, и скромны сельски домы -

Все мой пленяло взор, все дух питало мой!

Когда ж, в досужный час, шумящею толпой

Все жители села под древний вяз стекались -

Какие тьмы утех очам моим являлись!

Веселый хоровод, звучащая свирель,

Сраженья, спорный бег, стрельба в далеку цель,

Проворства чудеса и силы испытанье,

Всеобщий крик и плеск победы в воздаянье,

Отважные скачки, искусство плясунов,

Свобода, резвость, смех, хор песней, гул рогов,

Красавиц робкий вид и тайное волненье,

Старушек бдительных угрюмость, подозренье,

И шутки юношей над бедным пастухом,

Который, весь в пыли, с уродливым лицом,

Стоя в кругу, смешил своею простотою,

И живость стариков за чашей круговою -

Вот прежние твои утехи, мирный край!

Но где они? Где вы, луга, цветущий рай?

Где игры поселян, весельем оживленных?

Где пышность и краса полей одушевленных?

Где счастье? где любовь? Исчезло все - их

      нет!..

 

О родина моя, о сладость прежних лет!

О нивы, о поля, добычи запустенья!

О виды скорбные развалин, разрушенья!

В пустыню обращен природы пышный сад!

На тучных пажитях не вижу резвых стад!

Унылость на холмах! В окрестности молчанье!

Потока быстрый бег, прозрачность и сверканье

Исчезли в густоте болотных диких трав!

Ни тропки, ни следа под сенями дубрав!

Все тихо! все мертво! замолкли песней клики!

Лишь цапли в пустыре пронзительные крики,

Лишь чибиса в глуши печальный, редкий стон,

Лишь тихий вдалеке звонков овечьих звон

Повременно сие молчанье нарушают!

Но где твои сыны, о край утех, блуждают?

Увы! отчуждены от родины своей!

Далеко странствуют! Их путь среди степей!

Их бедственный удел - скитаться без покрова!..

 

Погибель той стране конечная готова,

Где злато множится и вянет цвет людей!

Презренно счастие вельможей и князей!

Их миг один творит и миг уничтожает!

Но счастье поселян с веками возрастает;

Разрушившись, оно разрушится навек!..

 

Где дни, о Альбион, как сельский человек,

Под сенью твоего могущества почтенный,

Владелец нив своих, в трудах не угнетенный,

Природы гордый сын, взлелеян простотой,

Богатый здравием и чистою душой,

Убожества не знал, не льстился благ стяжаньем

И был стократ блажен сокровищей незнаньем?

Дни счастия! Их нет! Корыстною рукой

Оратай отчужден от хижины родной!

Где прежде нив моря, блистая, волновались,

Где рощи и холмы стадами оглашались,

Там ныне хищников владычество одно!

Там все под грудами богатств погребено!

Там муками сует безумие страдает!

Там роскошь посреди сокровищ издыхает!

А вы, часы отрад, невинность, тихий сон!

Желанья скромные! надежды без препон!

Златое здравие, трудов благословенье!

Беспечность! мир души! в заботах

    наслажденье!-

Где вы, прелестные? Где ваш цветущий след?

В какой далекий край направлен ваш полет?

Ах! с вами сельских благ и доблестей не стало!..

О родина моя, где счастье процветало!

Прошли, навек прошли твои златые дни!

Смотрю - лишь пустыри заглохшие одни,

Лишь дичь безмолвную, лишь тундры обретаю!

Лишь ветру, в осоке свистящему, внимаю!

Скитаюсь по полям - все пусто, все молчит!

К минувшим ли часам душа моя летит?

Ищу ли хижины рыбачьей под рекою

Иль дуба на холме с дерновою скамьею -

Напрасно! Скрылось все! Пустыня предо мной!

И вспоминание сменяется тоской!..

 

Я в свете странник был, пешец

    уединенный!-

Влача участок бед, Творцом мне уделенный,

Я сладкою себя надеждой обольщал

Там кончить мирно век, где жизни дар приял!

В стране моих отцов, под сенью древ знакомых,

Исторгшись из толпы заботами гнетомых,

Свой тусклый пламенник от траты сохранить

И дни отшествия покоем озлатить!

О гордость!.. Я мечтал, в сих хижинах

     забвенных,

Слыть чудом посреди оратаев смиренных;

За чарой, у огня, в кругу их толковать

О том, что в долгий век мог слышать и видать!

Так заяц, по полям станицей псов гонимый,

Измученный бежит опять в лесок родимый!

Так мнил я, переждав изгнанничества срок,

Прийти, с остатком дней, в свой отчий уголок!

О, дни преклонные в тени уединенья!

Блажен, кто юных лет заботы и волненья

Венчает в старости беспечной тишиной!..

 

Декабрь 1805

 

Ответ кн. Вяземскому на его стихи Воспоминание

 

Ты в утешители зовешь воспоминанье;

     Глядишь без прелести на свет!

И раззнакомилось с душой твоей желанье!

     И веры к будущему нет!

 

О друг! в твоем мое мне сердце отозвалось:

     Я понимаю твой удел!

И мне вожатым быть желанье отказалось,

     И мой светильник побледнел!

 

Сменил блестящие мечтательного краски

     Однообразной жизни свет!

Из-под обманчиво смеющияся маски

     Угрюмый выглянул скелет.

 

На что же, друг, хотеть призвать воспоминанье?

     Мечты не дозовемся мы!

Без утоления пробудим лишь желанье;

     На небо взглянем из тюрьмы!

 

Первая половина (до 17) апреля 1818

 

Певец

 

В тени дерев, над чистыми водами

Дерновый холм вы видите ль, друзья?

Чуть слышно там плескает в брег струя;

Чуть ветерок там дышит меж листами;

   На ветвях лира и венец...

   Увы! друзья, сей холм - могила;

   Здесь прах певца земля сокрыла;

      Бедный певец!

 

Он сердцем прост, он нежен был душою

Но в мире он минутный странник был;

Едва расцвел - и жизнь уж разлюбил

И ждал конца с волненьем и тоскою;

   И рано встретил он конец,

   Заснул желанным сном могилы...

   Твой век был миг, но миг унылый,

      Бедный певец!

 

Он дружбу пел, дав другу нежну руку,-

Но верный друг во цвете лет угас;

Он пел любовь - но был печален глас;

Увы! он знал любви одну лишь муку;

   Теперь всему, всему конец;

   Твоя душа покой вкусила;

   Ты спишь; тиха твоя могила,

      Бедный певец!

 

Здесь, у ручья, вечернею порою

Прощальну песнь он заунывно пел:

«О красный мир, где я вотще расцвел;

Прости навек; с обманутой душою

   Я счастья ждал - мечтам конец;

   Погибло все, умолкни, лира;

   Скорей, скорей в обитель мира,

      Бедный певец!

 

Что жизнь, когда в ней нет очарованья?

Блаженство знать, к нему лететь душой,

Но пропасть зреть меж ним и меж собой;

Желать всяк час и трепетать желанья...

   О пристань горестных сердец,

   Могила, верный путь к покою,

   Когда же будет взят тобою

      Бедный певец?»

 

И нет певца... его не слышно лиры...

Его следы исчезли в сих местах;

И скорбно все в долине, на холмах;

И все молчит... лишь тихие зефиры,

   Колебля вянущий венец,

   Порою веют над могилой,

   И лира вторит им уныло:

      Бедный певец!

 

1811

 

Певец во стане русских воинов

 

П е в е ц

 

На поле бранном тишина;

   Огни между шатрами;

Друзья, здесь светит нам луна,

   Здесь кров небес над нами.

Наполним кубок круговой!

   Дружнее! руку в руку!

Запьем вином кровавый бой

   И с падшими разлуку.

Кто любит видеть в чашах дно,

   Тот бодро ищет боя...

О, всемогущее вино,

   Веселие героя!

 

       В о и н ы

 

Кто любит видеть в чашах дно,

   Тот бодро ищет боя...

О, всемогущее вино,

   Веселие героя!

 

       П е в е ц

 

Сей кубок чадам древних лет!

   Вам слава, наши деды!

Друзья, уже могущих нет;

   Уж нет вождей победы;

Их домы вихорь разметал;

   Их гробы срыли плуги;

И пламень ржавчины сожрал

   Их шлемы и кольчуги;

Но дух отцов воскрес в сынах;

   Их поприще пред нами...

Мы там найдем их славный прах

   С их славными делами.

 

Смотрите, в грозной красоте,

   Воздушными полками,

Их тени мчатся в высоте

   Над нашими шатрами...

О Святослав, бич древних лет,

   Се твой полет орлиной.

«Погибнем! мертвым срама нет!» -

   Гремит перед дружиной.

И ты, неверных страх. Донской,

   С четой двух соименных,

Летишь погибельной грозой

   На рать иноплеменных.

 

И ты, наш Петр, в толпе вождей.

   Внимайте клич: Полтава!

Орды пришельца снедь мечей,

   И мир взывает: слава!

Давно ль, о хищник, пожирал

   Ты взором наши грады?

Беги! твой кань и всадник пал!

   Твой след - костей громады;

Беги! и стыд и страх сокрой

   В лесу с твоим сарматом;

Отчизны враг сопутник твой:

   Злодей владыке братом.

 

Но кто сей рьяный великан,

   Сей витязь полуночи?

Друзья, на спящий вражий стан

   Вперил он страшны очи;

Его завидя в облаках,

   Шумящим, смутным роем

На снежных Альпов высотах

   Взлетели тени с воем;

Бледнеет галл, дрожит сармат

   В шатрах от гневных взоров...

О горе! горе, супостат!

   То грозный наш Суворов.

 

Хвала вам, чада прежних лет,

   Хвала вам, чада славы!

Дружиной смелой вам вослед

   Бежим на пир кровавый;

Да мчится ваш победный строй

   Пред нашими орлами;

Да сеет, нам предтеча в бой,

   Погибель над врагами;

Наполним кубок! меч во длань!

   Внимай нам, вечный мститель!

За гибель- гибель, брань - за брань,

   И казнь тебе, губитель!

 

       В о и н ы

 

Наполним кубок! меч во длань!

   Внимай нам, вечный мститель!

За гибель - гибель, брань - за брань,

   И казнь тебе, губитель!

 

       П е в е ц

 

Отчизне кубок сей, друзья!

   Страна, где мы впервые

Вкусили сладость бытия,

   Поля, холмы родные,

Родного неба милый свет,

   Знакомые потоки,

Златые игры первых лет

   И первых лет уроки,

Что вашу прелесть заменит?

   О родина святая,

Какое сердце не дрожит,

   Тебя благословляя?

 

Там все - там родших милый дом;

   Там наши жены, чада;

О нас их слезы пред творцом;

   Мы жизни их ограда;

Там девы - прелесть наших дней,

   И сонм друзей бесценный,

И царский трон, и прах царей,

   И предков прах священный.

За них, друзья, всю нашу кровь!

   На вражьи грянем силы;

Да в чадах к родине любовь

   Зажгут отцов могилы.

 

       В о и н ы

 

За них, за них всю нашу кровь!

   На вражьи грянем силы;

Да в чадах к родине любовь

   Зажгут отцов могилы.

 

       П е в е ц

 

Тебе сей кубок, русский царь!

   Цвети твоя держава;

Священный трон твой нам алтарь;

   Пред ним обет наш: слава.

Не изменим; мы от отцов

   Прияли верность с кровью;

О царь, здесь сонм твоих сынов,

   К тебе горим любовью;

Наш каждый ратник славянин;

   Все долгу здесь послушны;

Бежит предатель сих дружин,

   И чужд им малодушный.

 

       В о и н ы

 

Не изменим; мы от отцов

   Прияли верность с кровью;

О царь, здесь сонм твоих сынов,

   К тебе горим любовью.

 

       П е в е ц

 

Сей кубок ратным и вождям!

   В шатрах, на поле чести,

И жизнь и смерть - все пополам;

   Там дружество без лести,

Решимость, правда, простота,

   И нравов непритворство,

И смелость - бранных красота,

   И твердость, и покорство.

Друзья, мы чужды низких уз;

   К венцам стезею правой!

Опасность - твердый наш союз;

   Одной пылаем славой.

 

Тот наш, кто первый в бой летит

   На гибель супостата,

Кто слабость падшего щадит

   И грозно мстит за брата;

Он взором жизнь дает полкам;

   Он махом мощной длани

Их мчит во сретенье врагам,

   В средину шумной брани;

Ему веселье битвы глас,

   Спокоен под громами:

Он свой последний видит час

   Бесстрашными очами.

 

 

Хвала тебе, наш бодрый вождь,

   Герой под сединами!

Как юный ратник, вихрь, и дождь,

   И труд он делит с нами.

О, сколь с израненным челом

   Пред строем он прекрасен!

И сколь он хладен пред врагом

   И сколь врагу ужасен!

О, диво! се орел пронзил

   Над ним небес равнины...

Могущий вождь главу склонил;

   Ура! кричат дружины.

 

Лети ко прадедам, орел,

   Пророком славной мести!

Мы тверды: вождь наш перешел

   Путь гибели и чести;

С ним опыт, сын труда и лет;

   Он бодр и с сединою;

Ему знаком победы след...

   Доверенность к герою!

Нет, други, нет! не предана

   Москва на расхищенье;

Там стены!.. в россах вся она;

   Мы здесь - и бог наш мщенье.

 

Хвала сподвижникам-вождям!

   Ермолов, витязь юный,

Ты ратным брат, ты жизнь полкам,

   И страх твои перуны.

Раевский, слава наших дней,

   Хвала! перед рядами

Он первый грудь против мечей

   С отважными сынами.

Наш Милорадович, хвала!

   Где он промчался с бранью,

Там, мнится, смерть сама прошла

   С губительною дланью.

 

Наш Витгенштеин, вождь-герой,

   Петрополя спаситель,

Хвала!.. Он щит стране родной,

   Он хищных истребитель.

О, сколь величественный вид,

   Когда перед рядами,

Один, склонясь на твердый щит,

   Он грозными очами

Блюдет противников полки,

   Им гибель устрояет

И вдруг... движением руки

   Их сонмы рассыпает.

 

Хвала тебе, славян любовь,

   Наш Коновницын смелый!..

Ничто ему толпы врагов,

   Ничто мечи и стрелы;

Пред ним, за ним перун гремит,

   И пышет пламень боя...

Он весел, он на гибель зрит

   С спокойствием героя;

Себя забыл... одним врагам

   Готовит истребленье;

Пример и ратным и вождям

   И смелым удивленье.

 

Хвала, наш Вихорь-атаман,

   Вождь невредимых, Платов!

Твой очарованный аркан

   Гроза для супостатов.

Орлом шумишь по облакам,

   По полю волком рыщешь,

Летаешь страхом в тыл врагам,

   Бедой им в уши свищешь;

Они лишь к лесу - ожил лес,

   Деревья сыплют стрелы;

Они лишь к мосту - мост исчез;

   Лишь к селам - пышут селы.

 

Хвала, наш Нестор-Бенигсон!

   И вождь и муж совета,

Блюдет врагов не дремля он,

   Как змей орел с полета.

Хвала, наш Остерман-герой,

   В час битвы ратник смелый!

И Тормасов, летящий в бой,

   Как юноша веселый!

И Багговут, среди громов,

   Средь копий безмятежный!

И Дохтуров, гроза врагов,

   К победе вождь надежный!

 

Наш твердый Воронцов, хвала!

   О други, сколь смутилась

Вся рать славян, когда стрела

   В бесстрашного вонзилась,

Когда полмертв, окровавлен,

   С потухшими очами,

Он на щите был изнесен

   За ратный строй друзьями.

Смотрите... язвой роковой

   К постеле пригвожденный,

Он страждет, братскою толпой

   Увечных окруженный.

 

Ему возглавье бранный щит;

   Незыблемый в мученье,

Он с ясным взором говорит:

   «Друзья, бедам презренье!» -

И в их сердцах героя речь

   Веселье пробуждает,

И, оживясь, до полы меч

   Рука их обнажает.

Спеши ж, о витязь наш! воспрянь;

   Уж ангел истребленья

Горе подъял ужасну длань,

   И близок час отмщенья.

 

Хвала, Щербатов, вождь младой!

   Среди грозы военной,

Друзья, он сетует душой

   О трате незабвенной.

О витязь, ободрись... она

   Твой спутник невидимый,

И ею свыше знамена

   Дружин твоих хранимы.

Любви и скорби оживить

   Твои для мщенья силы:

Рази дерзнувших возмутить

   Покой ее могилы.

 

Хвала, наш Пален, чести сын!

   Как бурею носимый,

Везде впреди своих дружин

   Разит, неотразимый.

Наш смелый Строгонов, хвала!

   Он жаждет чистой славы;

Она из мира увлекла

   Его на путь кровавый...

О храбрых сонм, хвала и честь!

   Свершайте истребленье,

Отчизна к вам взывает: месть!

   Вселенная: спасенье!

 

Хвала бестрепетным вождям!

   На конях окрыленных

По долам скажут, по горам

   Вослед врагов смятенных;

Днем мчатся строй на строй; в ночи

   Страшат, как привиденья;

Блистают смертью их мечи;

   От стрел их нет спасенья;

По всем рассыпаны путям,

   Невидимы и зримы;

Сломили здесь, сражают там

   И всюду невредимы.

 

Наш Фигнер старцем в стан врагов

   Идет во мраке ночи;

Как тень прокрался вкруг шатров,

   Всё зрели быстры очи...

И стан еще в глубоком сне,

   День светлый не проглянул -

А он уж, витязь, на коне,

   Уже с дружиной грянул.

Сеславин - где ни пролетит

   С крылатыми полками,

Там брошен в прах и меч и щит,

   И устлан путь врагами.

 

Давыдов, пламенный боец,

   Он вихрем в бой кровавый;

Он в мире счастливый певец

   Вина, любви и славы.

Кудашев скоком через ров

   И лётом на стремнину;

Бросает взглядом Чернышев

   На меч и гром дружину,

Орлов отважностью орел;

   И мчит грозу ударов

Сквозь дым и огнь, по грудам тел,

   В среду врагов Кайсаров.

 

       В о и н ы

 

Вожди славян, хвала и честь!

   Свершайте истребленье,

Отчизна к вам взывает: месть!

   Вселенная: спасенье!

 

       П е в е ц

 

Друзья, кипящий кубок сей

   Вождям, сраженным в бое.

Уже не придут в сонм друзей,

   Не станут в ратном строе,

Уж для врага их грозный лик

   Не будет вестник мщенья,

И не помчит их мощный клик

   Дружину в пыл сраженья;

Их празден меч, безмолвен щит,

   Их ратники унылы;

И сир могучих конь стоит

   Близ тихой их могилы.

 

Где Кульнев наш, рушитель сил,

   Свирепый пламень брани?

Он пал - главу на щит склонил

   И стиснул меч во длани.

Где жизнь судьба ему дала,

   Там брань его сразила;

Где колыбель его была,

   Там днесь его могила.

И тих его последний час:

   С молитвою священной

О милой матери угас

   Герой наш незабвенной.

 

А ты, Кутайсов, вождь младой...

   Где прелести? где младость?

Увы! он видом и душой

   Прекрасен был, как радость;

В броне ли, грозный, выступал -

   Бросали смерть перуны;

Во струны ль арфы ударял -

   Одушевлялись струны...

О горе! верный конь бежит

   Окровавлен из боя;

На нем его разбитый щит...

   И нет на нем героя.

 

И где же твой, о витязь, прах?

   Какою взят могилой?..

Пойдет прекрасная в слезах

   Искать, где пепел милой...

Там чище ранняя роса,

   Там зелень ароматней,

И сладостней цветов краса,

   И светлый день приятней,

И тихий дух твой прилетит

   Из таинственной сени;

И трепет сердца возвестит

   Ей близость дружней тени.

 

И ты... и ты, Багратион?

   Вотще друзей молитвы,

Вотще их плач... во гробе он,

   Добыча лютой битвы.

Еще дружин надежда в нем;

   Всё мнит: с одра восстанет;

И робко шепчет враг с врагом:

   «Увы нам! скоро грянет».

А он... навеки взор смежил,

   Решитель бранных споров,

Он в область храбрых воспарил,

   К тебе, Отец-Суворов.

 

И честь вам, падшие друзья!

   Ликуйте в горней сени;

Там ваша верная семья -

   Вождей минувших тени.

Хвала вам будет оживлять

   И поздних лет беседы.

«От них учитесь умирать!» -

   Так скажут внукам деды;

При вашем имени вскипит

   В вожде ретивом пламя;

Он на твердыню с ним взлетит

   И водрузит там знамя.

 

       В о и н ы

 

При вашем имени вскипит

   В вожде ретивом пламя;

Он на твердыню с ним взлетит

   И водрузит там знамя.

 

       П е в е ц

 

Сей кубок мщенью! други, в строй!

   И к небу грозны длани!

Сразить иль пасть! наш роковой

   Обет пред богом брани.

Вотще, о враг, из тьмы племен

   Ты зиждешь ополченья:

Они бегут твоих знамен

   И жаждут низложенья.

Сокровищ нет у нас в домах;

 

   Там стрелы и кольчуги;

Мы села - в пепел; грады - в прах;

   В мечи - серпы и плуги.

 

Злодей! он лестью приманил

   К Москве свои дружины;

Он низким миром нам грозил

   С Кремлевския вершины.

«Пойду по стогнам с торжеством!

   Пойду... и всё восплещет!

И в прах падут с своим царем!..»

   Пришел... и сам трепещет;

Подвигло мщение Москву:

   Вспылала пред врагами

И грянулась на их главу

   Губящими стенами.

 

Веди ж своих царей-рабов

   С их стаей в область хлада;

Пробей тропу среди снегов

   Во сретение глада...

Зима, союзник наш, гряди!

   Им заперт путь возвратный;

Пустыни в пепле позади;

   Пред ними сонмы ратны.

Отведай, хищник, что сильней:

   Дух алчности иль мщенье?

Пришлец, мы в родине своей;

   За правых провиденье!

 

       В о и н ы

 

Отведай, хищник, что сильней:

   Дух алчности иль мщенье?

Пришлец, мы в родине своей;

   За правых провиденье!

 

       П е в е ц

 

Святому братству сей фиал

   От верных братий круга!

Блажен, кому создатель дал

   Усладу жизни, друга;

С ним счастье вдвое; в скорбный час

   Он сердцу утешенье;

Он наша совесть; он для нас

   Второе провиденье.

О! будь же, други, святость уз

   Закон наш под шатрами;

Написан кровью наш союз:

   И жить и пасть друзьями.

 

       В о и н ы

 

О! будь же, други, святость уз

   Закон наш под шатрами;

Написан кровью наш союз:

   И жить и пасть друзьями.

 

       П е в е ц

 

Любви сей полный кубок в дар!

   Среди борьбы кровавой,

Друзья, святой питайте жар:

   Любовь - одно со славой.

Кому здесь жребий уделен

   Знать тайну страсти милой,

Кто сердцем сердцу обручен,

   Тот смело, с бодрой силой

На всё великое летит;

   Нет страха; нет преграды;

Чего-чего не совершит

   Для сладостной награды?

 

Ах! мысль о той, кто всё для нас,

   Нам спутник неизменный;

Везде знакомый слышим глас,

   Зрим образ незабвенный;

Она на бранных знаменах,

   Она в пылу сраженья;

И в шуме стана и в мечтах

   Веселых сновиденья.

Отведай, враг, исторгнуть щит,

   Рукою данный милой;

Святой обет на нем горит:

   Твоя и за могилой!

 

О сладость тайныя мечты!

   Там, там за синей далью

Твой ангел, дева красоты,

   Одна с своей печалью,

Грустит, о друге слезы льет;

   Душа ее в молитве,

Боится вести, вести ждет:

   «Увы! не пал ли в битве?»

И мыслит: «Скоро ль, дружний глас,

   Твои мне слышать звуки?

Лети, лети, свиданья час,

   Сменить тоску разлуки».

 

Друзья! блаженнейшая часть

   Любезных быть спасеньем.

Когда ж предел наш в битве пасть -

   Погибнем с наслажденьем;

Святое имя призовем

   В минуту смертной муки;

Кем мы дышали в мире сем,

   С той нет и там разлуки:

Туда душа перенесет

   Любовь и образ милой...

О други, смерть не всё возьмет;

   Есть жизнь и за могилой.

 

       В о и н ы

 

В тот мир душа перенесет

   Любовь и образ милой...

О други, смерть не всё возьмет;

   Есть жизнь и за могилой.

 

 

       П е в е ц

 

Сей кубок чистым музам в дар!

   Друзья, они в героя

Вливают бодрость, славы жар,

   И месть, и жажду боя.

Гремят их лиры - стар и млад

   Оделись в бранны латы:

Ничто им стрел свистящих град,

   Ничто твердынь раскаты.

Певцы - сотрудники вождям;

   Их песни - жизнь победам,

И внуки, внемля их струнам,

   В слезах дивятся дедам.

 

О радость древних лет, Боян!

   Ты, арфой ополченный,

Летал пред строями славян,

   И гимн гремел священный.

Петру возник среди снегов

   Певец - податель славы;

Честь Задунайскому Петров;

   О камские дубравы,

Гордитесь, ваш Державин сын!

   Готовь свои перуны,

Суворов, чудо-исполин, -

   Державин грянет в струны.

 

О старец! да услышим твой

   Днесь голос лебединый;

Не тщетной славы пред тобой,

   Но мщения дружины;

Простерли не к добычам длань,

   Бегут не за венками -

Их подвиг свят: то правых брань

   С злодейскими ордами.

Пришло разрушить их мечам

   Племен порабощенье;

Самим губителя рабам

   Победы их спасенье.

 

Так, братья, чадам муз хвала!..

   Но я, певец ваш юный...

Увы! почто судьба дала

   Незвучные мне струны?

Доселе тихим лишь полям

   Моя играла лира...

Вдруг жребий выпал: к знаменам!

   Прости, и сладость мира,

И отчий край, и круг друзей,

   И труд уединенный,

И всё... я там, где стук мечей,

   Где ужасы военны.

 

Но буду ль ваши петь дела

   И хищных истребленье?

Быть может, ждет меня стрела

   И мне удел - паденье.

Но что ж... навеки ль смертный час

   Мой след изгладит в мире?

Останется привычный глас

   В осиротевшей лире.

Пускай губителя во прах

   Низринет месть кровава -

Родится жизнь в ее струнах,

   И звучно грянут: слава!

 

       В о и н ы

 

Хвала возвышенным певцам!

   Их песни - жизнь победам,

И внуки, внемля их струнам,

   В слезах дивятся дедам.

 

       П е в е ц

 

Подымем чашу!.. Богу сил!

   О братья, на колена!

Он искони благословил

   Славянские знамена.

Бессильным щит его закон

   И гибнущим спаситель;

Всегда союзник правых он

   И гордых истребитель.

О братья, взоры к небесам!

   Там жизни сей награда!

Оттоль отец незримый нам

   Гласит: мужайтесь, чада!

 

Бессмертье, тихий, светлый брег;

   Наш путь - к нему стремленье.

Покойся, кто свой кончил бег!

   Вы, странники, терпенье!

Блажен, кого постигнул бой!

   Пусть долго, с жизнью хилой,

Старик трепещущей ногой

   Влачится над могилой;

Сын брани мигом ношу в прах

   С могучих плеч свергает

И, бодр, на молнийных крылах

   В мир лучший улетает.

 

А мы?.. Доверенность к творцу!

   Что б ни было - незримой

Ведет нас к лучшему концу

   Стезей непостижимой.

Ему, друзья, отважно вслед!

   Прочь, низкое! прочь, злоба!

Дух бодрый на дороге бед,

   До самой двери гроба;

В высокой доле - простота;

   Нежадность - в наслажденье;

В союзе с ровным - правота;

   В могуществе - смиренье.

 

Обетам - вечность; чести - честь;

   Покорность - правой власти;

Для дружбы - всё, что в мире есть;

   Любви - весь пламень страсти;

Утеха - скорби; просьбе - дань,

   Погибели - спасенье;

Могущему пороку - брань;

   Бессильному - презренье;

Неправде - грозный правды глас;

   Заслуге - воздаянье;

Спокойствие - в последний час;

   При гробе - упованье.

 

О! будь же, русский бог, нам щит!

   Прострешь твою десницу -

И мститель-гром твой раздробит

   Коня и колесницу.

Как воск перед лицом огня,

   Растает враг пред нами...

О, страх карающего дня!

   Бродя окрест очами,

Речет пришлец: «Врагов я зрел;

   И мнил: земли им мало;

И взор их гибелью горел;

   Протек - врагов не стало!»

 

       В о и н ы

 

Речет пришлец: «Врагов я зрел;

   И мнил: земли им мало;

И взор их гибелью горел;

   Протек - врагов не стало!»

 

       П е в е ц

 

Но светлых облаков гряда

   Уж утро возвещает;

Уже восточная звезда

   Над холмами играет;

Редеет сумрак; сквозь туман

   Проглянули равнины,

И дальний лес, и тихий стан,

   И спящие дружины.

О други, скоро!.. день грядет...

   Недвижны рати бурны...

Но... Рок уж жребии берет

   Из таинственной урны.

 

О новый день, когда твой свет

   Исчезнет за холмами,

Сколь многих взор наш не найдет

   Меж нашими рядами!..

И он блеснул!.. Чу!.. вестовой

   Перун по холмам грянул;

Внимайте: в поле шум глухой!

   Смотрите: стан воспрянул!

И кони ржут, грызя бразды;

   И строй сомкнулся с строем;

И вождь летит перед ряды;

   И пышет ратник боем.

 

Друзья, прощанью кубок сей!

   И смело в бой кровавой

Под вихорь стрел, на ряд мечей,

   За смертью иль за славой...

О вы, которых и вдали

   Боготворим сердцами,

Вам, вам все блага на земли!

   Щит промысла над вами!..

Всевышний царь, благослови!

   А вы, друзья, лобзанье

В завет: здесь верныя любви,

   Там сладкого свиданья!

 

       В о и н ы

 

Всевышний царь, благослови!

   А вы, друзья, лобзанье

В завет: здесь верныя любви,

   Там сладкого свиданья!

 

Сентябрь - начало (до 6) октября 1812

 

Песнь араба над могилою коня

 

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял,

Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

 

   О путник, со мною страданья дели:

   Царь быстрого бега   простерт на земли;

   И воздухом брани уже он не дышит;

   И грозного ржанья пустыня не слышит;

   В стремленьи погибель его нагнала;

   Вонзенная в шею дрожала стрела;

   И кровь благородна струею бежала;

   И влагу потока струя обагряла.

 

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял,

Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

 

   Убийцу сразила моя булава:

   На прах отделенна скатилась глава;

   Железо вкусило напиток кровавый,

   И труп истлевает в пустыне без славы...

   Но опит он, со мною летавший на брань;

   Трикраты воззвал я: сопутник мой, встань!

   Воззвал... безответен... угаснула сила...

   И бранные кости одела могила.

 

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял,

Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

 

   С того ненавистного, страшного дня

   И солнце не светит с небес для меня;

   Забыл о победе, и в мышцах нет силы;

   Брожу одинокий, задумчив, унылый;

   Иеменя доселе драгие края

   Уже не отчизна — могила моя;

   И мною дорога верблюда забвенна,

   И дерево амвры, и куща священна.

 

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял,

Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

 

   В час зноя и жажды скакал он со мной

   Ко древу прохлады, к струе ключевой;

   И мавра топтали могучи копыта;

   И грудь от противных была мне защита;

   Мой верный соратник в бою и трудах,

   Он, бодрый, при первых денницы лучах,

   Стрелою, покорен велению длани,

   Летал на свиданья любови и брани.

 

О друг! кого и ветр в полях не обгонял,

Ты спишь — на зыбкий одр песков пустынных пал.

 

   Ты видел и Зару — блаженны часы!—

   Сокровище сердца и чудо красы;

   Уста вероломны тебя величали,

   И нежные длани хребет твой ласкали;

   Ах! Зара как серна стыдлива была;

   Как юная пальма долины цвела;

   Но Зара пришельца пленилась красою

   И скрылась... ты, спутник, остался со мною.

 

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял,

Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

 

   О спутник! тоскует твой друг над тобой;

   Но скоро, покрыты могилой одной,

   Мы вкупе воздремлем в жилище отрады;

   Над нами повеет дыханье прохлады;

   И скоро, при гласе великого дня,

   Из пыльного гроба исторгнув меня,

   Величествен, гордый, с бессмертной красою,

   Ты пламенной солнца помчишься стезею.

 

Конец 1809 - начало 1810

 

Песнь барда над гробом славян-победителей

 

«Ударь во звонкий щит! стекитесь, ополченны!

Умолкла брань - враги утихли расточенны!

Лишь пар над пеплом сел густой;

Лишь волк, сокрытый нощи мглой,

Очами блещущий, бежит на лов обильный;

Зажжем костер дубов; изройте ров могильный;

Сложите на щиты поверженных во прах:

Да холм вещает здесь векам о бранных днях,

Да камень здесь хранит могущих след

     священной!»

 

Гремит... раздался гул в дубраве пробужденной!

Стеклись; вождей и ратных сонм;

Глухой полнощи тьма кругом;

Пред ними вещий бард, венчанный сединою,

И падших страшный ряд, простертых на щитах.

Объяты думою, с поникнутой главою;

На грозных лицах кровь и прах;

На копья оперлись; средь них костер пылает,

И с свистом горный ветр их кудри воздымает.

И се! воздвигся холм, и камень водружен;

И дуб, краса полей, воспитанный веками,

Склонил главу на дерн, потоком орошен;

И се! могущими перстами

Певец ударил по струнам -

Одушевленны забряцали!

Воспел - дубравы застенали,

И гул помчался по горам:

 

«О сладких песней мать, певица битв священна,

О бардов лира вдохновенна!

Проснись - да оживет хвала в твоих струнах!

Да тени бранные низринутых во прах,

Скитаясь при луне по тучам златорунным,

Сойдут на мрачный дол, где мир над пеплом их,

Обвороженные бряцаньем тихоструйным.

Как пали сильные? Как сильных гром утих?

Где вы, сыны побед? Где славных воев сила?

Ответствуй, мрачная бестрепетных могила!..

Как орлий со скалы пустившийся птенец,

Впервые восшумев отважными крылами,

Близ солнца зря трудов и поприща конец,

Парит, превыспренний, и вдруг, небес громами

Сожженный посреди стремленья к высотам,

В гремящих тучах исчезает...

Так пал с победой росс! паденье - страх врагам.

 

О битвы грозный вид! смотри! перун сверкает!

Се мчатся! грудь на грудь! дружин сомкнутых

      сонм!

Средь дымных вихрей бой и гром;

По шлемам звук мечей; коней пронзенных

     ржанье

И труб стозвучный треск. От топота копыт,

От прения бойцов, от кликов и стенанья

Смятенный воет бор и дол, гремя, дрожит.

О страшный вид попранных боем!

Тот зыблется в крови, с глухим кончаясь воем!

Тот, вихрем мчась, погиб бесстрашных впереди;

Тот, шуйцей рану сжав, десной изнеможенной

Оторванну хоругвь скрывает на груди:

Тот страшно восстенал, на копья восхищенной,

И, сверженный во прах, дымясь, оцепенел...

О мужество славян! о витязей предел!

 

Хвала на жертву принесенным

За родших, братии и супруг;

Хвала отечества хранителям священным!

Хвала, хвала тебе, о падший славы друг!

Пускай безвестный погибает,

Сей житель праха - червь душой;

Пусть в дольном мраке жизнь годами исчисляет...

Бессмертья сын, твой рок громовой течь стезей;

Пари, блистай, превознесенный;

Погибнешь в высоте - весь мир твой мавзолей;

Бесславный ждет, томясь, кончины вялых дней,

До времени во мгле могилы погребенный;

Равны концом и час и век;

Разлука с жизнью миг, заутра или ныне;

Перуном ли угас, незримый ли протек;

Царем или рабом судьбине.

 

Блажен почивший на громах

В виду отчизны благодарной,

И в гробе супротивным страх,

И в гробе озарен денницей лучезарной;

Блажен погибший в цвете лет...

О юноша, о ты, бессмертью приобщенный!

Коль быстро совершен твой выспренний полет;

Вот он, низринутый на щит окровавленный,

Поник геройскою главой;

Над ним кончины час; уж взор недвижный

     тмится...

Но к кровным, но к друзьям, но к родине

     святой

Еще с лучом любви, еще с тоской стремится;

Не сетуй, славы сын; оставь сей жизни брег;

Ты смерть предупредил, на одр честей возлег;

Ты спутник в гроб неустрашимых.

Увы! завидна ль часть веригой лет томимых?

Герой, одряхший под венком,

Приникший к костылю израненным челом,

Могущих пережив, оставленный друзьями,

Отвсюду окружен возлюбленных гробами,

Усталый ждет конца - и смерть ему покой:

Блажен, кто славный путь со славой довершает;

Когда венки и честь берет во прах с собой

И, в лаврах поседев, на лаврах угасает!

 

Здесь, братья, вечно мирны вы!

Почийте сладко, незабвенны!

О вы - ловца пожрав, в сетях погибши львы!

О спутники побед, коварством низложенны!

Бесстрашных персть - потомству дар.

О вас сей будет холм беседовать с веками:

Он сильным возвестит, как пали вы с громами;

Он в чадах ваших чад родит ко славе жар.

 

Здесь бард грядущих лет, объят глубокой думой,

В тот час, как всюду мрак полунощи угрюмой,

Когда безмолвен дол, и месяц из-за туч

Повременно свой лик задумчивый являет,

И серна, прискакав на шумный в камнях ключ,

Недвижно, робкая, журчанью струй внимает,-

К протекшим воспарит векам,

Пробудит звоном струн насупленну дубраву

И, мыслию стремясь великих по следам,

Из персти воззовет давно почивших славу.

Здесь, в сумраке воссев,

Пришед из края дальна,

Краса славянских дев,

Задумчива, печальна,

Тоску прольет в слезах

И, грудью воспаленной

Припав на хладный прах,

Могилы мир священной

Рыданьем возмутит.

Увы! здесь в сонме падших

Герой прелестный спит;

Здесь радостей увядших

Ее последний след.

Воскреснут вспоминанья

О благах прежних лет,

О днях очарованья,

О днях любви святой;

Воскреснет час разлуки,

Когда, летящий в бой,

Приемля громы в руки,

Друг сердца, сильным страх,

Красою образ Дида,

С унынием в очах,

С блистаньем Световида,

Сказал: прости навек!

Шелом надвинул бранный,

Вздохнул, как вихрь потек,

И с сонмом ратных сил исчез в дали туманной.

Сюда придет отчизны сын,

Героев племя, славянин,

Делами предков распаленный;

Обымет падших гроб и вонмет глас священный,

К нему из глубины рекущий: будь велик!

Предстанут пред него протекших ратей бои

И в молнийных браздах вождей победы лик!

Почийте! мирный сон, о братья, о герои!..»

 

Умолк... и струн исчез в пустынном небе звон,

И отзыв по горам и дебри усыпились;

Сонм бранных скорбью осенен:

Их взоры на курган недвижные вперились;

Безгласны, в грозной тишине;

На лицах мщенья жар - их груди гнев спирает,

И ярости немой в зеницах огнь пылает.

Молчат - окрест покой,- над ними в вышине,

Из туч, влекущихся грядою,

Бросая тихий блеск на дебрь, и дол, и лес,

Луна невидимой стезею

Среди полунощных небес

Свершает, мирная, свой ток уединенный.

Но се! таинственным видением во мгле

Певец воспрянул пораженный;

Седины дыбом на челе;

Смятение в очах и в членах трепетанье;

Как вихорь на курган он с лирой возлетел...

Волшебной раздалось бряцанье...

И снова мощный глас пророка загремел:

«Не вы ль, низверженных полунощные лики,

Не вы ли, призраки могущих, предо мной?

Они! средь бурных туч! сплелись рука с рукой!

О страшный сонм! о страшны клики!

Куда их строгий взор столь грозно устремлен?

Над кем воздушный меч вождя их вознесен?

Над кем гремят цепями?

Внимай! внимай! горе песнь гибели поют.

Отмщенья! крови!- вопиют,

Сверкая из-за туч ужасными очами.

Отмщенья, витязи, отмщенья! гром во длань!

Воздвигнись, дух славян! воздвигнись,

    месть и брань!

Се ярый исполин, победами надменный!

Постигну! поражу! рассыплю их полки!

Им рабство - дар моей руки!-

Гремит, на гибель ополченный!

Друзья! се час побед! славяне, возгремим!

Прострите взор окрест: лишь дебри запустелы.

Где пышный вид полей? где радостные селы?

И где тевтонов мощь, низринувшая Рим?

Там матерь гладная иссякшими сосцами,

Простертая на прах, в младенца кровь лиет;

Там к пеплу хижины приникший сединами,

Недугом изнурен, кончины старец ждет;

Там чада нищеты - убийство и хищенье;

Там рабства первенец, неистовый разврат.

О ясный мир семей! о нравов оскверненье!

О доблесть прежних лет! Лишь цепи там звучат;

Лишь хищников бичи подъяты над рабами;

Сокрылись Германа последние сыны;

Сокрылись сил вожди, парившие орлами;

В пустынях, очеса к земле преклонены,

Над прахом падшего отечества рыдают.

 

О братья, о сыны возвышенных славян,

Воспрянем! вам перун для мщенья свыше дан.

Отмщенья!- под ярмом народы восклицают,-

Да в прах, да в прах падут погибели творцы!..

Воззрите вспять... там сонм священный,

Там счастья наших дней залоги драгоценны,

Там матери в слезах, там чада и отцы,

Там лавроносная отчизна в ожиданье.

О витязи! за вами вслед

Славянских дев любовь, возлюбленных желанье:

Да боги их души с трофеями побед

По бранях притекут, отметив, непосрамленны.

За вами их мольбы летят воспламененны.

Вонмите и супруг, и чад, и юных дев,

Вонмите, воины, моленье;

Воззрите на отцев коленопреклоненье;

Во славе, посреди могущих поседев,

Подъемлют к небесам трепещущие длани

И молят: царь судеб, за них, за них во брани!

О, сколь возвышенны спасающие нас!

(В восторге сердца восклицают

Возлюбленны, узрев на бой текущих вас.)

Какие молнии во взоре их блистают!

Коль грозен ополченных сонм!

О, сколь пленительны, неся во дланях гром!

Они ль не полетят на крыльях мести к бою,

Они ль, оставивши все блага за собою?

О незабвенные, о слава наших дней,

Грядите - благодать самих небес над вами;

Враги да будут снедь мечей;

Да вскоре бранными венками

Священные главы отметивших обовьем,

О час блаженнейший свиданья!

Летят - в крови, в пыли, теснятся в отчий дои!

Благословенья, лобызанья!

Восторг души, лишенной слов!

Супруги, в Божий храм; встречайте женихов

В одежде брачной, обрученны;

Да льется слез бальзам на раны их священны;

Отрем с ланит геройских прах;

Да видом не страшат, ни грозными бронями

Отцы, на колыбель склоненны над сынами.

А вы, недвижные пред нами на щитах,

Безгласные среди молитв и ликований,

О падшие друзья, о прах полубогов,

Примите скорбный дар я стонов и лобзаний

От жен рыдающих, от родших и сынов.

Могущественный глас, мы ль хладны пред тобою?

Копье во длань! воздвигни щит!

Вперед на огнь и меч громовою стеною!

Уж горний наш орел перунами гремит;

Уж гордо распростер крыла перед полками.

Внимайте... Супостат с погибелью течет;

Земля трясется под конями:

«Попру стопою!» - вопиет.

Ударим! упредим! не россу посрамленье!

Кто смерти предпочесть дерзнет порабощенье?

Кто сограждан и стыд и плен?

От родины святой беглец отриновен;

Страшись он отческия сени;

Ему ли осязать родителя колени?

Ему ли старца грудь священную лобзать?

Он враг своих друзей; он низкий жизни тать.

Нет! нет! всей мощью пораженье

Низринем, россы, на врагов!

Не нам, не нам стенать под бременем оков!

Не нам предать и жен и чад на развращенье!

Отчизне ль нашей быть добычей их когтей?

Иль диво нам карать надменных?

О росс, о ужас дерзновенных!

Пусть смеют испытать, где мощь руки твоей,

Уснули ль полчища орлины,

Которых гром возжег эвксинские пучины

И скандинавского на прах повергнул льва?

Явись, сразившая сарматов булава!»

 

Умолк... и сонмы всколебались...

Щитами грянули... чрез холм, сквозь дебрь

     и лес,

Воспламененные помчались...

И праха черный вихрь вознесся до небес.

 

Между 28 сентября и 15 ноября 1806

 

Песня (Где фиалка, мой цветок?..)

 

Где фиалка, мой цветок?

     Прошлою весною

Здесь поил ее поток

     Свежею струею?..

Нет ее; весна прошла,

И фиалка отцвела.

 

Розы были там в сени

     Рощицы тенистой;

Оживляли дол они

     Красотой душистой...

Лето быстрое прошло,

Лето розы унесло.

 

Где фиалку я видал,

     Там поток игривый

Сердце в думу погружал

     Струйкой говорливой...

Пламень лета был жесток;

Истощенный, смолк поток.

 

Где видал я розы, там

     Рощица, бывало,

В зной приют давала нам..

     Что с приютом стало?

Ветр осенний бушевал,

И приютный лист опал.

 

Здесь нередко по утрам

     Мне певец встречался,

И живым его струнам

     Отзыв откликался...

Нет его; певец увял;

С ним и отзыв замолчал.

 

1815

 

Песня (К востоку, все к востоку...)

 

К востоку, все к востоку

Стремление земли -

К востоку, все к востоку

Летит моя душа;

Далеко на востоке,

За синевой лесов,

За синими горами

Прекрасная живет.

 

И мне в разлуке с нею

Все мнится, что она -

Прекрасное преданье

Чудесной старины,

Что мне она явилась

Когда-то в древни дни,

Чтоб мне об ней остался

Один блаженный сон.

 

1815

 

Песня (Когда я был любим...)

 

Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье,

Как сон пленительный, вся жизнь моя текла.

Но я тобой забыт,- где счастья привиденье?

Ах! счастием моим любовь твоя была!

 

Когда я был любим, тобою вдохновенный,

Я пел, моя душа хвалой твоей жила.

Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный:

Ах! гением моим любовь твоя была!

 

Когда я был любим, дары благодеянья

В обитель нищеты рука моя несла.

Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья!

Ах! благостью моей любовь твоя была!

 

Май 1806

 

Песня (Кольцо души девицы...)

 

Кольцо души девицы

Я в море уронил:

С моим кольцом я счастье

Земное погубил.

 

Мне, дав его, сказала:

«Носи, не забывай;

Пока твое колечко,

Меня своей считай!»

 

Не в добрый час я невод

Стал в море полоскать;

Колько юркнуло в воду;

Искал... но где сыскать?!

 

С тех пор мы как чужие,

Приду к ней - не глядит,

С тех пор мое веселье

На дне морском лежит.

 

О, ветер полуночный,

Проснися! будь мне друг!

Схвати со дна колечко

И выкати на луг.

 

Вчера ей жалко стало,

Нашла меня в слезах,

И что-то, как бывало,

Зажглось у ней в глазах.

 

Ко мне подсела с лаской,

Мне руку подала,

И что-то ей хотелось

Сказать, но не могла.

 

На что твоя мне ласка,

На что мне твой привет?

Любви, любви хочу я...

Любви-то мне и нет.

 

Ищи, кто хочет, в море

Богатых янтарей...

А мне - мое колечко

С надеждою моей.

 

Начало 1816

 

Песня (Минувших дней очарованье...)

 

Минувших дней очарованье,

Зачем опять воскресло ты?

Кто разбудил воспоминанье

И замолчавшие мечты?

Шепнул душе привет бывалый;

Душе блеснул знакомый взор;

И зримо ей в минуту стало

Незримое с давнишних пор.

 

О милый гость, святое Прежде,

Зачем в мою теснишься грудь?

Могу ль сказать: живи надежде?

Скажу ль тому, что было: будь?

Могу ль узреть во блеске новом

Мечты увядшей красоту?

Могу ль опять одеть покровом

Знакомой жизни наготу?

 

Зачем душа в тот край стремится,

Где были дни, каких уж нет?

Пустынный край не населится,

Не узрит он минувших лет;

Там есть один жилец безгласный,

Свидетель милой старины;

Там вместе с ним все дни прекрасны

В единый гроб положены.

 

Июль-ноябрь 1818

 

Песня (Мой друг, хранитель-ангел мой...)

 

Мой друг, хранитель-ангел мой,

О ты, с которой нет сравненья,

Люблю тебя, дышу тобой;

Но где для страсти выраженья?

Во всех природы красотах

Твой образ милый я встречаю;

Прелестных вижу - в их чертах

Одну тебя воображаю.

 

Беру перо - им начертать

Могу лишь имя незабвенной;

Одну тебя лишь прославлять

Могу на лире восхищенной:

С тобой, один, вблизи, вдали,

Тебя любить - одна мне радость;

Ты мне все блага на земли;

Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.

 

В пустыне, в шуме в городском

Одной тебе внимать мечтаю;

Твой образ - забываясь сном,

С последней мыслию сливаю;

Приятный звук твоих речей

Со мной во сне не расстается;

Проснусь - и ты в душе моей

Скорей, чем день очам коснется.

 

Ах! мне ль разлуку знать с тобой?

Ты всюду спутник мой незримый;

Молчишь - мне взор понятен твой,

Для всех других неизъяснимый;

Я в сердце твой приемлю глас;

Я пью любовь в твоем дыханье...

Восторги,  кто постигнет вас,

Тебя, души очарованье?

 

Тобой и для одной тебя

Живу и жизнью наслаждаюсь;

Тобою чувствую себя;

В тебе природе удивляюсь.

И с чем мне жребий мой сравнить?

Чего желать в толь сладкой доле?

Любовь мне жизнь - ах! я любить

Еще стократ желал бы боле.

 

1808

 

Песня (О милый друг!..)

 

О милый друг! теперь с тобою радость!

     А я один - и мой печален путь;

     Живи, вкушай невинной жизни сладость;

В душе не изменись; достойна счастья будь...

Но не отринь, в толпе пленяемых тобою,

Ты друга прежнего, увядшего душою;

Веселья их дели - ему отрадой будь;

        Его, мой друг, не позабудь.

 

     О милый друг, нам рок велел разлуку:

     Дни, месяцы и годы пролетят,

     Вотще к тебе простру от сердца руку -

Ни голос твой, ни взор меня не усладят.

Но и вдали моя душа с твоей согласна;

Любовь ни времени, ни месту не подвластна;

Всегда, везде ты мой хранитель-ангел будь,

        Меня, мой друг, не позабудь.

 

     О милый друг, пусть будет прах холодный

     То сердце, где любовь к тебе жила:

     Есть лучший мир; там мы любить свободны;

Туда моя душа уж все перенесла;

Туда всечасное влечет меня желанье;

Там свидимся опять; там наше воздаянье;

Сей верой сладкою полна в разлуке будь -

        Меня, мой друг, не позабудь.

 

1811

 

Песня (Отымает наши радости...)

 

Отымает наши радости

Без замены хладный свет;

Вдохновенье пылкой младости

Гаснет с чувством жертвой лет;

Не одно ланит пылание

Тратим с юностью живой -

Видим сердца увядание

Прежде юности самой.

 

Наше счастие разбитое

Видим мы игрушкой волн,

И в далекий мрак сердитое

Море мчит наш бедный челн;

Стрелки нет путеводительной,

Иль вотще ее магнит

В бурю к пристани спасительной

Челн беспарусный манит.

 

Хлад, как будто ускоренная

Смерть, заходит в душу к нам;

К наслажденью охлажденная,

Охладев к самим бедам,

Без стремленья, без желания

И навек очарования

Слез отрадных лишена.

 

На минут ли улыбкою

Мертвый лик наш оживет,

Или прежнее ошибкою

В сердце сонное зайдет -

То обман; то плющ, играющий

По развалинам седым;

Сверху лист благоухающий -

Прах и тление под ним.

 

Оживите сердце вялое;

Дайте быть по старине;

Иль оплакивать бывалое

Слез бывалых дайте мне.

Сладко, сладко появление

Ручейка в пустой глуши;

Так и слезы - освежение

Запустевшия души.

 

1820

 

Песня (Птичкой-певицею...)

 

Птичкой-певицею

Быть бы хотел;

С юной денницею

Я б прилетел

Первый к твоим дверям;

В них бы порхнул

И к молодым грудям

Милой прильнул.

 

Будь я сиянием

Дневных лучей,

Слитый с пыланием

Ярких очей,

Щеки б румяные

Жарко лобзал,

В перси бы рдяные,

Вкравшись, пылал.

 

Если б я сладостным

Был ветерком,

Веяньем радостным

Тайно кругом

Милой летал бы я;

С долов, с лугов

К ней привевал бы я

Запах цветов.

 

Стал бы я, стал бы я

Эхом лесов;

Все повторял бы я

Милой: любовь...

Ах! но напрасное

Я загадал;

Тайное, страстное

Кто выражал?

 

Птичка, небесный цвет.

Бег ветерка,

Эха лесной привет

Издалека —

Быстры, но ясное

Нам без речей,

Тайное, страстное

Все их быстрей.

 

1815

 

Песня (Роза, весенний цвет...)

 

«Роза, весенний цвет,

     Cкройся под тень

Рощи развесистой!

     Бойся лучей

Солнца палящего,

     Нежный цветок!»-

Так мотылек златой

     Розе шептал.

 

Розе невнятен был

     Скромный совет!

Роза пленяется

     Блеском одним!

«Солнце блестящее

     Любит меня;

Мне ли, красавице,

     Тени искать!»

 

Гордость безумная!

     Бедный цветок!

Солнце рассыпало

     Гибельный луч:

Роза поникнула

     Пышной главой,

Листья поблекнули,

     Запах исчез.

 

Девица красная,

     Нежный цветок!

Розы надменныя

     Помни пример.

Маткиной-душкою

     Скромно цвети,

С мирной невинностью,

     Цветом души.

 

Данный судьбиною

     Скромный удел,

Девица красная,

     Счастье твое!

В роще скрываяся,

     Ясный ручей,

Бури не ведая,

     Мирно журчит!

 

1808

 

Песня (Розы расцветают...)

 

Розы расцветают,

Сердце, отдохни;

Скоро засияют

Благодатны дни.

Все с зимой ненастной

Грустное пройдет;

Сердце будет ясно;

Розою прекрасной

Счастье расцветет.

 

Розы расцветают —

Сердце, уповай;

Есть, нам обещают,

Где-то лучший край.

Вечно молодая

Там весна живет;

Там, в долине рая,

Жизнь для нас иная

Розой расцветет.

 

1815

 

Песня (Счастлив тот, кому забавы...)

 

Счастлив тот, кому забавы,

Игры, майские цветы,

Соловей в тени дубравы

И весенних лет мечты

В наслажденье — как и прежде;

Кто на радость лишь глядит,

Кто, вверяяся надежде,

Птичкой вслед за ней летит.

 

Так виляет по цветочкам

Златокрылый мотылек;

Лишь к цветку — прильнул к листочкам,

Полетел — забыл цветок;

Сорвана его лилея —

Он летит на анемон;

Что его — то и милее,

Грусть забвеньем лечит он.

 

Беден тот, кому забавы,

Игры, майские цветы,

Соловей в тени дубравы

И весенних лет мечты

Не в веселье — так, как прежде;

Кто улыбку позабыл;

Кто, сказав: «прости!» надежде,

Взор ко гробу устремил.

 

Для души моей плененной

Здесь один и был цветок,

Ароматный, несравненный;

Я сорвать!.. но что же Рок?

«Не тебе им насладиться;

Не твоим ему доцвесть!»

Ах, жестокий! чем же льститься?

Где подобный в мире есть?

 

1808

 

Песня бедняка

 

Куда мне голову склонить?

Покинут я и сир;

Хотел бы весело хоть раз

Взглянуть на божий мир.

 

И я в семье моих родных

Когда-то счастлив был;

Но горе спутник мой с тех пор,

Как я их схоронил.

 

Я вижу замки богачей

И их сады кругом...

Моя ж дорога мимо их

С заботой и трудом.

 

Но я счастливых не дичусь;

Моя печаль в тиши;

Я всем веселым рад сказать:

Бог помочь! от души.

 

О щедрый бог, не вовсе ж я

Тобою позабыт;

Источник милости твоей

Для всех равно открыт.

 

В селенье каждом есть твой храм

С сияющим крестом,

С молитвой сладкой и с твоим

Доступным алтарем.

 

Мне светит солнце и луна;

Любуюсь на зарю;

И, слыша благовест, с тобой,

Создатель, говорю.

 

И знаю: будет добрым пир

В небесной стороне;

Там буду праздновать и я;

Там место есть и мне.

 

1816

 

Песня в весёлый час

 

Вот вам совет, мои друзья!

Осушим, идя в бой, стаканы!

С одним не пьяный слажу я!

С десятком уберуся пьяный!

 

  Х о р

 

Полней стаканы! пейте в лад!

Так пили наши деды!

Тебе погибель, супостат!

А нам венец победы!

 

Так! чудеса вино творит!

Кто пьян, тому вселенной мало!

В уме он – сам всего дрожит!

Сошел с ума – всё задрожало!

 

  Х о р

 

Полней стаканы! и пр.

 

Не воин тот в моих глазах,

Кому бутылка не по нраву!

Он видит лишь в сраженье страх!

А пьяный в нём лишь видит славу!

 

  Х о р

 

Полней стаканы! и пр.

 

Друзья! вселенная красна!

Но ежели рассудим строго,

Найдём, что мало в ней вина

И что воды уж слишком много!

 

  Х о р

 

Полней стаканы! и пр.

 

Так! если Бог не сотворил

Стихией влагу драгоценну,

Он осторожно поступил –

Мы осушили бы вселенну!

 

  Х о р

 

Полней стаканы! пейте в лад!

Так пили наши деды!

Тебе погибель, супостат!

А нам венец победы!

 

1812

 

Песня матери над колыбелью сына

 

Засни, дитя, спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Когда отец твой обольстил

Меня любви своей мечтою,

Как ты, пленял он красотою,

Как ты, он прост, невинен был!

Вверялось сердце без защиты,

Но он неверен; мы забыты.

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Когда покинет легкий сон,

Утешь меня улыбкой милой;

Увы, такой же сладкой силой

Повелевал душе и он.

Но сколь он знал, к моей напасти,

Что всё его покорно власти!

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Мое он сердце распалил,

Чтобы сразить его изменой;

Почто с своею переменой

Он и его не изменил?

Моя тоска неутолима;

Люблю, хотя и нелюбима.

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Его краса в твоих чертах;

Открытый вид, живые взоры;

Его услышу разговоры

Я скоро на твоих устах!

Но, ах, красой очарователь,

Мой сын, не будь, как он, предатель!

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

В слезах у люльки я твоей —

А ты с улыбкой почиваешь!

О дай, творец, да не узнаешь

Печаль подобную моей!

От милых горе нестерпимо!

Да пройдет страшный жребий мимо!

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Навек для нас пустыня свет,

К надежде нам пути закрыты,

Когда единственным забыты,

Нам сердца здесь родного нет,

Не нам веселие земное;

Во всей природе мы лишь двое!

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Пойдем, мой сын, путем одним,

Две жертвы рока злополучны.

О, будем в мире неразлучны,

Сносней страдание двоим!

Я нежных лет твоих хранитель,

Ты мне на старость утешитель!

 

Засни, дитя! спи, ангел мой!

Мне душу рвет твое стенанье!

Ужель страдать и над тобой?

Ах, тяжко и одно страданье!

 

Июль 1812

 

Пиршество Александра, или сила гармонии

 

По страшной битве той, где царь Персиды пал,

Оставя рать, венец и жизнь в кровавом поле,

Возвышен восседал,

В сиянье на престоле,

Красою бог, Филиппов сын.

Кругом - вождей и ратных чин;

Венцами роз главы увиты:

Венец есть дар тебе, сын брани знаменитый!

Таиса близ царя сидит,

Любовь очей, востока диво;

Как роза - юный цвет ланит,

И полон страсти взор стыдливый.

Блаженная чета!

Величие с красою!

Лишь бранному герою,

Лишь смелому в боях наградой красота!

 

И зрелся Тимотей среди поющих клира;

Летали персты по струнам;

Как вихорь, мощный звон стремился к небесам;

Звучала радостию лира.

 

От Зевса песнь ведет певец:

«О власть любви! Богов отец,

Свои покинув громы, с трона,

Под дивным образом дракона,

Нисходит в мир; дугами вьет

Огнечешуйчатый хребет;

В нем страсти пышет вожделенье;

К Олимпии летит, к грудям ее приник,

Обвил трикраты стан - и вот Зевесов лик!

Вот новый царь земле! Зевесово рожденье!»

 

И строй внимающих восторгов распален;

Клич шумный: царь наш бог! И стар и млад

     воспрянул.

И звучно: царь наш бог!- по сводам отзыв

     грянул.

  Царь славой упоен;

  Зрит звезды под стопою;

  И мыслит: он - Зевес;

  И движет он главою,

И мнит - подвигнул свод небес.

 

Хвалою Бахуса воспламенились струны:

«Грядет, грядет веселый бог,

Всегда прекрасный, вечно юный.

Звучи, кимвал; раздайся, рог;

Наш Бахус светлый, сановитый;

Как пурпур, пламенны ланиты;

Звучи, труба! грядет, грядет!

Из кубков пена с шумом бьет;

Кипит в ней пламень сладострастный.

Пей, воин! дар тебе сосуд.

  О, Вакха дар бесценный!

  Вином воспламененный,

Забудь, сын брани, бранный труд».

 

И царь, волнуем струн игрою,

В мечтах сзывает рати к бою;

Трикраты враг сраженный им сражен;

Трикраты пленный брошен в плен.

 

Певец зрит гнева пробужденье

В сверкании очей, во пламени ланит;

И небу и земле грозящу ярость зрит...

Он струны укротил; их заунывно пенье;

Едва ласкает слух задумчивый их глас,

И жалость на струнах смиренных родилась.

Он Дария поет: «Царь добрый! Царь великий!

Кто равен с ним?.. Но рок свой грозный суд

     послал;

  Он пал, он страшно пал;

  Нет Дария-владыки.

В кипящей зыблется крови;

От всех забыт в ужасной доле;

Нет в мире для него любви;

Хладеет на песчаном поле;

Где друг - глаза его смежить

И прахом сирую главу его покрыть?»

 

Сидел герой с поникшими очами;

Он мыслию прискорбной пробегал

Стези судьбы, играющей царями;

За вздохом вздох из груди вылетал,

И пролилась печаль его слезами.

 

И дивный песнопевец зрит,

Что жар любви уже горит

В душе, вкусившей сожаленья,-

И песнь взыграл он наслажденья:

«Проснись, лидийский брачный глас;

Проникни душу, пламень сладкий;

О витязь! жизнь - крылатый час;

Мы радость ловим здесь украдкой;

Летучей пены клуб златой,

Надутый пышно и пустой -

Вот честь, надменных душ забава;

Народам казнь героев слава.

Спеши быть счастлив, бог земной;

Таиса, цвет любви, с тобой;

К тебе ласкается очами;

В груди желанья тайный жар,

И дышит страсть ее устами.

Вкуси любовь - бессмертных дар».

Восстал от сонма клич, и своды восстенали:

«Хвала и честь любви! певцу хвала и честь!»

И полон сладостной печали,

Очей не может царь задумчивых отвесть

От девы, страстью распаленной;

Блажен своей тоской; что взгляд, то нежный

     вздох;

Горит и гаснет взор, желаньем напоенный,

И, томный, пал на грудь Таисы полубог.

Но струны грянули под сильными перстами,

Их страшный звон, как с треском падший гром;

Звучней, звучней... поднялся царь; кругом

Он бродит смутными очами;

Разрушен неги сладкий сон;

Исчезла прелесть вожделенья,

И слух его разит тяжелый, дикий стон:

«Сын брани, мщенья! мщенья!

Покорствуй гневу Эвменид;

Се девы казни! страшный вид!

Смотри! смотри! меж волосами

Их змеи страшные шипят,

Сверкают грозными очами,

Зияют, жалами блестят...

Но что? Там бледных теней лики;

Воздушный полк на облаках;

Несутся... светочи в руках;

Их грозен вид; их взоры дики;

То воины твои... сраженным в битве нет

Последней дани погребенья;

Пустынный вран их трупы рвет,

И воют: мщенья! мщенья!

Бежит от их огней пожар по небесам;

Бедой на Персеполь их гневны очи блещут;

Туда погибель мещут;

К мечам! Бойницы в прах! Огню и дом

     и храм!..»

 

И сонмы всколебались к брани;

На щит и меч упали длани;

И царь погибельный светильник воспалил.

О горе, Персеполь! грядет владыка сил;

Таиса, вождь герою,

Елена новая, зажжет другую Трою.

 

Так древней лиры глас - когда еще молчал

Органа мех чудесный -

Перстам послушный, оживлял

В душе восторг, и гнев, и чувства жар

     прелестный.

Но днесь другую жизнь гармонии дала

Сесилия, творец органа.

Бессмертным вымыслом художница слила

Протяжность с быстротой, звон лиры, гром

     тимпана

И пенье нежных флейт. О древних лет певец,

Клади к ее стопам заслуг твоих венец...

Но нет! вы равны вдохновеньем!

Им смертный к небу вознесен;

На землю ангел низведен

Ее чудесным сладкопеньем!

 

1812

 

Письмо к ***

 

Я сам, мой друг, не понимаю,

Как можно редко так писать

К друзьям, которых обожаю,

Которым все бы рад отдать!..

Подруга детских лет, с тобою

Бываю сердцем завсегда

И говорить люблю мечтою...

Но говорить пером - беда!

День почтовой есть день мученья!

Для моего воображенья

Враги - чернильница с пером!

Сидеть согнувшись за столом

И, чтоб открыть души движенья,

Перо в чернилы помакать,

Написанное ж засыпать

Скорей песком для сбереженья -

Все это, признаюсь, мне ад!

Что ясно выражает взгляд

Иль голоса простые звуки,

То на бумаге, невпопад,

Для услаждения разлуки,

Должны в определенный день

Мы выражать пером!.. А лень,

А мрачное расположенье,

А сердца тяжкое стесненье

Всегда ль дают свободу нам

То мертвым поверять строкам,

Что в глубине души таится?

Неволи мысль моя страшится:

Я автор - но писать ленив!

Зато всегда, всегда болтлив,

Когда твои воображаю

Столь драгоценные черты

И  сам себе  изображаю,

Сколь нежно мной любима ты!

Всегда, всегда разгорячаешь

Ты пламенной своей душой

И сердце и рассудок мой!

О, сколь ты даром обладаешь

Быть милой для твоих друзей!

Когда письмо твое читаю,

Себя я лучшим ощущаю,

Довольней участью своей,

И будущих картина дней

Передо мной животворится,

И хоть на миг единый мнится,

Что в жизни  все  имею я:

Любовь друзей - судьба моя.

Храни, о друг мой неизменный,

Сей для меня залог священный!

Пиши - когда же долго нет

Письма от твоего поэта,

Все верь, что друг тебе поэт,-

И жди с терпением ответа!

 

4 января 1814

 

Плач Людмилы

 

Ангел был он красотою!

Маем кроткий взор блистал!

Все великою душою

Несравненный превышал!

 

     Поцелуи — сладость рая,

Слитых пламеней струя,

Горних арф игра святая!

Небеса вкушала я!

 

     Взором взор, душа душою

Распалялись — все цвело!

Мир сиял для нас весною,

Все нам радость в дар несло!

 

     Непостижное слиянье

Восхищенья и тоски,

Нежных ласк очарованье,

Огнь сжимающей руки!

 

     Сердца сладостные муки —

Все прости... его уж нет!

Ах! прерви ж печаль разлуки,

Смерть, души последний свет!

 

1808

 

Плачь о себе: твое мы счастье схоронили...

 

Плачь о себе: твое мы счастье схоронили;

Ее ж на родину из чужи проводили.

Не для земли она назначена была.

Прямая жизнь ее теперь лишь началася -

Она уйти от нас спешила и рвалася,

И здесь в свой краткий век два века прожила.

Высокая душа так много вдруг узнала,

Так много тайного небес вдруг поняла,

Что для нее земля темницей душной стала,

И смерть ей выкупом из тяжких уз была.

Но в миг святой, как дочь навек смежила вежды,

В отца проникнул вдруг день веры и надежды...

 

Конец апреля 1838

 

Пловец

 

Вихрем бедствия гонимый,

Без кормила и весла,

В океан неисходимый

Буря челн мой занесла.

В тучах звездочка светилась;

«Не скрывайся!» - я взывал;

Непреклонная сокрылась;

Якорь был - и тот пропал.

 

Все оделось черной мглою:

Всколыхалися валы;

Бездны в мраке предо мною;

Вкруг ужасные скалы.

«Нет надежды на спасенье!» -

Я роптал, уныв душой...

О безумец! Провиденье

Было тайный кормщик твой.

 

Невидимою рукою,

Сквозь ревущие валы,

Сквозь одеты бездны мглою

И грозящие скалы,

Мощный вел меня хранитель.

Вдруг - все тихо! мрак исчез;

Вижу райскую обитель...

В ней трех ангелов небес.

О спаситель-провиденье!

Скорбный ропот мой утих;

На коленах, в восхищенье,

Я смотрю на образ их.

О! кто прелесть их опишет?

Кто их силу над душой?

Всё окрест их небом дышит

И невинностью святой.

 

Неиспытанная радость -

Ими жить, для них дышать;

Их речей, их взоров сладость

В душу, в сердце принимать.

О судьба! одно желанье:

Дай все блага им вкусить;

Пусть им радость - мне страданье;

Но... не дай их пережить.

 

Июль 1812

 

Победитель

 

Сто красавиц светлооких

Председали на турнире.

Все - цветочки полевые;

А моя одна как роза.

На нее глядел я смело,

Как орел глядит на солнце.

Как от щек моих горячих

Разгоралося забрало!

Как рвалось пробиться сердце

Сквозь тяжелый, твердый панцирь!

Светлых взоров тихий пламень

Стал душе моей пожаром;

Сладкошепчущие речи

Стали сердцу бурным вихрем;

И она - младое утро -

Стала мне грозой могучей;

Я помчался, я ударил -

И ничто не устояло.

 

1822

 

Подробный отчёт о луне

 

Хотя и много я стихами

Писал про светлую луну,

Но я лишь тень её одну

Моими бледными чертами

Неверно мог изобразить.

Здесь, государыня, пред вами

Осмелюсь вкратце повторить

Всё то, что ветреный мой гений,

Летучий невидимка, мне

В минуты светлых вдохновений

Шептал случайно о луне.

 

Когда с усопшим на коне

Скакала робкая Людмила,

Тогда в стихах моих луна

Неверным ей лучом светила;

По тёмным облакам она

Украдкою перебегала;

То вся была меж них видна,

То пряталась, то зажигала

Края волнующихся туч;

И изредка бродящий луч

Ужасным блеском отражался

На хладной белизне лица

И в тусклом взоре мертвеца. –

Когда ж в санях с Светланой мчался

Другой известный нам мертвец,

Тогда кругом луны венец

Сквозь завес снежного тумана

Сиял на мутных небесах:

И с вещей робостью Светлана

В недвижных спутника очах

Искала взора и привета...

Но, взор на месяц устремив,

Был неприветно-молчалив

Пришелец из другого света. –

Я помню: рыцарь Адельстан,

Свершитель страшного обета,

Сквозь хладный вечера туман

По Рейну с сыном и женою

Плыл, озаряемый луною;

И очарованный челнок

По влаге волн под небом ясным

Влеком был лебедем прекрасным;

Тогда роскошный ветерок,

Струи лаская, тихо веял

И парус пурпурный лелеял;

И, в небе плавая одна,

Сквозь сумрак тонкого ветрила

Сияньем трепетным луна

Пловцам задумчивым светила

И челнока игривый след,

И пышный лебедя хребет,

И цепь волшебную златила. –

Но есть ещё челнок у нас;

Под бурею в полночный час

Пловец неведомый с Варвиком

По грозно воющей реке

Однажды плыл в том челноке;

Сквозь рёв воды протяжным криком

Младенец их на помощь звал:

Ужасно вихорь тучи гнал,

И великанскими главами

Валы вставали над валами,

И всё гремело в темноте;

Тогда рог месяца блестящий

Прорезал тучи в высоте

И, став над бездною кипящей,

Весь ужас бури осветил:

Засеребрилися вершины

Встающих, падающих волн...

И на скалу помчался чёлн;

Среди сияющей пучины

На той скале Варвика ждал

Младенец – неизбежный мститель,

И руку сам невольно дал

Своей погибели губитель;

Младенца нет; Варвик исчез...

Вмиг ужас бури миновался;

И ясен посреди небес,

Вдруг успокоенных, остался

Над усмирённою рекой,

Как радость, месяц молодой. –

Когда ж невидимая сила

Без кормщика и без ветрила

Вадима в третьем челноке

Стремила по Днепру-реке:

Над ним безоблачно сияло

В звездах величие небес;

Река, надводный тёмный лес,

Высокий берег – всё дремало;

И ярко полная луна

От горизонта подымалась,

И одичалая страна

Очам Вадимовым являлась...

Ему луна сквозь тёмный бор

Лампадой таинственной светит;

И всё, что изумлённый взор

Младого путника ни встретит,

С его душою говорит

О чём-то горестно-ужасном,

О чём-то близком и прекрасном...

С невольной робостью он зрит

Пригорок, храм, могильный камень;

Над повалившимся крестом

Какой-то лёгкий веет пламень,

И сумрачен сидит на нём

Недвижный ворон, сторож ночи,

Туманные уставив очи

Неотвратимо на луну;

Он слышит: что-то тишину

Смутило: древний крест шатнулся

И сонный ворон встрепенулся;

И кто-то бледной тенью встал,

Пошёл ко храму, помолился...

Но храм пред ним не отворился,

И в отдаленье он пропал,

Слиясь, как дым, с ночным туманом.

И дале трепетный Вадим;

И вдруг является пред ним

На холме светлым великаном

Пустынный замок; блеск луны

На стены сыплется зубчаты;

В кудрявый мох облечены

Их неприступные раскаты;

Ворота заперты скалой;

И вот уже над головой

Луна, достигнув полуночи;

И видят путниковы очи

Двух дев: одна идёт стеной,

Другая к ней идёт на стену,

Друг другу руку подают,

Прощаются и врозь идут,

Свершив задумчивую смену...

Но то, как девы спасены,

Уж не касается луны. –

Ещё была воспета мною

Одна прекрасная луна:

Когда пылала пред Москвою

Святая русская война –

В рядах отечественной рати,

Певец, по слуху знавший бой,

Стоял я с лирой боевой

И мщенье пел для ратных братий.

Я помню ночь: как бранный щит,

Луна в небесном рдела мраке;

Наш стан молчаньем был покрыт,

И ратник в лиственном биваке,

Вооруженный, мирно спал;

Лишь стражу стража окликал;

Костры дымились, пламенея,

И кое-где перед огнём,

На ярком пламени чернея,

Стоял казак с своим конём,

Окутан буркою косматой;

Там острых копий ряд крылатый

В сиянье месяца сверкал;

Вблизи уланов ряд лежал;

Над ними их дремали кони;

Там грозные сверкали брони;

Там пушек заряжённых строй

Стоял с готовыми громами;

Стрелки, припав к ним головами,

Дремали, и под их рукой

Фитиль курился роковой;

И в отдаленье полосами,

Слиянны с дымом облаков,

Биваки дымные врагов

На крае горизонта рдели;

Да кое-где вблизи, вдали

Тела, забытые в пыли,

В ужасном образе чернели

На ярких месяца лучах...

И между тем на небесах,

Над грозным полем истребленья,

Ночные мирные виденья

Свершались мирно, как всегда:

Младая вечера звезда

Привычной прелестью пленяла;

Неизменяема сияла

Луна земле с небес родных,

Не зная ужасов земных;

И было тихо всё в природе,

Как там, на отдалённом своде:

Спокойно лес благоухал,

И воды к берегам ласкались,

И берега в них отражались,

И ветерок равно порхал

Над благовонными цветами,

Над лоном трепетных зыбей,

Над бронями, над знаменами

И над безмолвными рядами

Объятых сном богатырей...

Творенье Божие не знало

О человеческих бедах

И беззаботно ожидало,

Что ночь пройдёт и в небесах

Опять засветится денница.

А Рок меж тем не засыпал;

Над ратью молча он стоял;

Держала жребии десница;

И взор неизбежимый лица

Им обречённых замечал. –

Ещё я много описал

Картин луны: то над гробами

Кладбища сельского она

Катится по небу одна,

Сиянием неверным бродит

По дёрну свежему холмов

И тени шаткие дерёв

На зелень бледную наводит,

Мелькает быстро по крестам,

В оконницах часовни блещет

И, внутрь её закравшись, там

На золоте икон трепещет;

То вдруг, как в дыме, без лучей,

Когда встают с холмов туманы,

Задумчиво на дуб Минваны

Глядит, и, вея перед ней,

Четой слиянною две тени

Спускаются к любимой сени,

И шорох слышится в листах,

И пробуждается в струнах,

Перстам невидимым послушных,

Знакомый глас друзей воздушных;

То вдруг на взморье – где волна,

Плеская, прыщет на каменья

И где в тиши уединенья,

Воспоминанью предана,

Привыкла вслушиваться Дума

В гармонию ночного шума, –

Она, в величественный час

Всемирного успокоенья,

Творит волшебные для глаз

На влаге дремлющей виденья;

Иль, тихо зыблясь, в ней горит,

Иль, раздробившись, закипит

С волнами дрогнувшей пучины,

Иль вдруг огромные морщины

По влаге ярко проведёт,

Иль огненной змеёй мелькнёт,

Или под шлюпкою летящей

Забрызжет пеною блестящей...

Довольно; всё пересчитать

Мне трудно с Музою ленивой;

К тому ж ей долг велит правдивый

Вам, государыня, сказать,

Что сколько раз она со мною,

Скитаясь в сумраке ночей,

Ни замечала за луною:

Но всё до сей поры мы с ней

Луны такой не подглядели,

Какою на небе ночном,

В конце прошедшия недели,

Над чистым павловским прудом

На колоннаде любовались;

Давно, давно не наслаждались

Мы тихим вечером таким;

Казалось всё преображенным;

По небесам уединенным,

Полупотухшим и пустым,

Ни облачка не пролетало;

Ни колыхания в листах;

Ни легкой струйки на водах;

Всё нежилось, всё померкало;

Лишь ярко звездочка одна,

Лампадою гостеприимной

На крае неба зажжена,

Мелькала нам сквозь запад дымный,

И светлым лебедем луна

По бледной синеве востока

Плыла, тиха и одинока;

Под усыпительным лучом

Всё предавалось усыпленью –

Лишь изредка пустым путём,

Своей сопутствуемый тенью,

Шёл запоздалый пешеход,

Да сонной пташки содроганье,

Да лёгкий шум плеснувших вод

Смущали вечера молчанье.

В зерцало ровного пруда

Гляделось мирное светило,

И в лоне чистых вод тогда

Другое небо видно было,

С такой же ясною луной,

С такой же тихой красотой;

Но иногда, едва бродящий,

Крылом неслышным ветерок

Дотронувшись до влаги спящей,

Слегка наморщивал поток:

Луна звездами рассыпалась;

И смутною во глубине

Тогда краса небес являлась,

Толь мирная на вышине...

Понятное знаменованье

Души в её земном изгнанье:

Она небесного полна,

А всё земным возмущена.

Но как назвать очарованье,

Которым душу всю луна

Объемлет так непостижимо?

Ты скажешь: ангел невидимо

В её лучах слетает к нам...

С какою вестью? Мы не знаем;

Но вестника мы понимаем;

Мы верим сладостным словам,

Невыражаемым, но внятным;

Летим неволею за ним

К тем благам сердца невозвратным,

К тем упованиям святым,

Которыми когда-то жили,

Когда с приветною Мечтой,

Ещё не встретившись с Судьбой,

У ясной Младости гостили.

Как часто вдруг возвращено

Каким-то быстрым мановеньем

Всё улетевшее давно!

И видим мы воображеньем

Тот свежий луг, где мы цвели;

Даруем жизнь друзьям отжившим;

Былое кажется небывшим

И нас манящим издали;

И то, что нашим было прежде,

С чем мы простились навсегда,

Нам мнится нашим, как тогда,

И вверенным ещё надежде...

Кто ж изъяснит нам, что она,

Сия волшебная луна,

Друг нашей ночи неизменный?

Не остров ли она блаженный

И не гостиница ль земли,

Где, навсегда простясь с землёю,

Душа слетается с душою,

Чтоб повидаться издали

С покинутой, но всё любимой

Их прежней жизни стороной?

Как с прага хижины родимой

Над брошенной своей клюкой

С утехой странник отдохнувший

Глядит на путь, уже минувший,

И думает: «Там я страдал,

Там был уныл, там ободрялся,

Там утомлённый отдыхал

И с новой силою сбирался».

Так наши, может быть, друзья

(В обетованное селенье

Переведённая семья)

Воспоминаний утешенье

Вкушают, глядя из луны

В пределы здешней стороны.

Здесь и для них была когда-то

Прелестна жизнь, как и для нас;

И их манил надежды глас,

И их испытывала тратой

Тогда им тайная рука

Разгаданного провиденья.

Здесь все их прежние волненья,

Чем жизнь прискорбна, чем сладка,

Любви счастливой упоенья,

Любви отверженной тоска,

Надежды смелость, трепет страха,

Высоких замыслов мечта,

Великость, слава, красота...

Всё стало бедной горстью праха;

И прежних тёмных, ясных лет

Один для них приметный след:

Тот уголок, в котором где-то,

Под лёгким дёрном гробовым,

Спит сердце, некогда земным,

Смятенным пламенем согрето;

Да, может быть, в краю ином

Ещё любовью не забытой

Их бытие и ныне слито,

Как прежде, с нашим бытием;

И ныне с милыми родными

Они беседуют душой;

И знавшись с тратами земными,

Деля их, не смущаясь ими,

Подчас утехой неземной

На сердце наше налетают

И сердцу тихо возвращают

Надежду, веру и покой.

 

10-18 июня 1820

 

Послание к Плещееву

 

Ты прав, любезный мой поэт!

Твое послание на русском Геликоне,

  При русском мерзлом Аполлоне,

Лишь именем моим бессмертие найдет!

Но, ах! того себе я в славу не вменяю!

А почему ж? Читай. И прозу и стихи

  Я буду за грехи

Марать, марать, марать и много намараю,

Шесть томов, например (а им, изволишь знать,

Готовы и титул и даже оглавленье);

  Потом устану я марать,

Потом отправлюся в тот мир на поселенье,

  С фельдъегерем-попом,

  Одетый плотным сундуком,

Который гробом здесь зовут от скуки.

Вот вздумает какой-нибудь писец

Составить азбучный писателям венец,

Ясней: им лексикон. Пройдет он аз и буки,

  Пройдет глаголь, добро и есть,

Дойдет он до живете;

А имя ведь мое, оставя лесть,

  На этом свете

В огромном списке бытия

Ознаменовано сей буквой-раскорякой.

Итак, мой биограф, чтоб знать, каким был я,

Хорошим иль дурным писакой,

Мои творенья развернет.

На первом томе он заснет,

Потом воскликнет: «Враль бесчинный!..

За то, что от него здесь мучились безвинно

  И тот, кто вздор его читал,

И тот, кто, не читав, в убыток лишь попал,

За типографию, за то, что им наборщик,

Корректор, цензор, тередорщик

Совсем почти лишились глаз,-

Я не пущу его с другими на Парнас!»

Тогда какой-нибудь моей защитник славы

Шепнет зоилу: «Вы не правы!

  И верно, должен был

Иметь сей автор дарованье;

А доказательство - Плещеева посланье!»

Посланье пробежав, суровый мой зоил

Смягчится,- и прочтут потомки в лексиконе:

«Жуковский. Не весьма в чести при Аполлоне;

Но боле славен тем, что изредка писал

К нему другой поэт, Плещеев,

На счастье русских стиходеев,

Не русским языком сей автор воспевал;

Жил в Волхове, с шестью детьми, с женою;

А в доме у него жил Осип Букильон.

Как жаль, что пренебрег язык отчизны он;

Нас мог бы он ссудить богатою статьею».

Вот так-то по тебе, и я с другими в ряд.

Но ухо за ухо, зуб за зуб, говорят,

Ссылаясь на Писанье;

А я тебе скажу: посланье за посланье!..

 

Любезен твой конфектный Аполлон!

Но для чего ж, богатый остротою,

Столь небогат рассудком здравым он?

Как, милый друг, с чувствительной душою,

Завидовать, что мой кривой сосед

И плут, и глуп, и любит всем во вред

Одну свою противную персону;

Что бог его - с червонцами мешок;

Что, подражать поклявшись Гарпагону,

Он обратил и душу в кошелек,-

Куда ничто: ни чувство сожаленья,

Ни дружество, ни жар благотворенья,

Как ангел в ад, не могут проникать;

Где место есть лишь векселям, нулями

Унизанным, как будто жемчугами!

Оставь его не живши умирать -

И с общих бед проценты вычислять!

Бесчувственность сама себе мучитель!

И эгоист, слез чуждых хладный зритель,

За этот хлад блаженством заплатил!

Прекрасен мир, но он прекрасен нами!

Лишь добрый в нем с отверстыми очами,

А злобный сам очей себя лишил!

Не для него природа воскресает,

Когда в поля нисходит светлый май;

Где друг людей находит жизнь и рай,

Там смерть и ад порочный обретает!

Как древния святой Псалтыри звон,

Так скромного страдальца тихий стон

Чистейшу жизнь в благой душе рождает,

О, сладостный благотворенья жар!

Дар нищете - себе сторичный дар!

Сокровищ сих бесчувственный не знает!

Не для него послал Творец с небес

Бальзам души, утеху сладких слез!

Ты скажешь: он не знает и страданья!-

Но разве зло - страдать среди изгнанья,

В надежде зреть отечественный край?..

Сия тоска и тайное стремленье -

Есть с милыми вдали соединенье!

Без редких бед земля была бы рай!

Но что ж беды для веры в провиденье?

Лишь вестники, что смотрит с высоты

На нас святой, незримый Испытатель;

Лишь сердцу глас: крепись! Минутный ты

Жилец земли! Жив Бог, и ждет Создатель

Тебя в другой и лучшей стороне!

Дорога бурь приводит к тишине!

Но, друг, для злых есть зло и провиденье

Как страшное ночное привиденье,

Оно родит в них трепет и боязнь,

И Божий суд на языке их - казнь!

Самим собой подпоры сей лишенный,

Без всех надежд, без веры здесь злодей,

Как бледный тать, бредет уединенно -

И гроб вся цель его ужасных дней!..

 

Ты сетуешь на наш климат печальный!

И я с тобой готов его винить!

Шесть месяцев в одежде погребальной

Зима у нас привыкнула гостить!

Так! Чересчур в дарах она богата!

Но... и зимой фантазия крылата!

Украсим то, чего не избежим,

Пленительной игрой воображенья,

Согреем мир лучом стихотворенья

И на снегах Темпею насадим!

Томпсон и Клейст, друзья, певцы природы,

Соединят вкруг нас ее красы!

Пускай молчат во льдах уснувши воды

И чуть бредут замерзлые часы,-

Спасенье есть от хлада и мороза:

Пушистый бобр, седой Камчатки дар,

И камелек, откуда легкий жар

На нас лиет трескучая береза.

Кто запретит в медвежьих сапогах,

Закутав нос в обширную винчуру,

По холодку на лыжах, на коньках

Идти с певцом в пленительных мечтах

На снежный холм, чтоб зимнюю натуру

В ее красе весенней созерцать.

Твоя ж жена приятней всякой музы

Тот милый край умеет описать,

Где пел Марон, где воды Аретузы

В тени олив стадам наводят сон,

Где падший Рим, покрытый гордым прахом,

Являет свой одряхший Пантеон

Близ той скалы, куда народы с страхом

И их цари, от всех земных концов,

Текли принять ужасный дар оков.

Ясней блестят лазурные там своды!

Я часто сам, мой друг, в волшебном сне

Скитаюсь в сей прелестной стороне,

Под тенью мирт, склонившихся на воды,

Или с певцом и Вакха и свободы,

С Горацием, в сабинском уголке,

Среди его простых соседей круга,

В глазах любовь и сердце на руке,

Делю часы беспечного досуга!

Но... часто там, где ручеек журчит

Под темною душистых лавров сенью,

Где б мирному и быть уединенью,

Остря кинжал, скрывается бандит,

И грозные вдаль устремленны очи

Среди листов, добычи ждя, горят,

Как тусклые огни осенней ночи,

Но... часто там, где нив моря шумят,

Поля, холмы наводнены стадами,

И мир в лугах, усыпанных цветами,

Лишь гибели приманкой тишина,

И красотой цветов облечена

Готовая раскрыться пасть волкана.

Мой друг, взгляни на жребий Геркулана

И не ропщи, что ты гиперборей...

Смотри, сбежал последний снег полей!

Лишь утренник, сын мраза недозрелый,

Да по верхам таящийся снежок,

Да сиверкий при солнце ветерок

Нам о зиме вещают отлетелой;

Но лед исчез, разбившись, как стекло,

Река, смирясь, блестит между брегами,

Идут в поля оратаи с сохами,

Лишь мельница молчит - ее снесло!

Но что ж? и здесь найдем добро и зло.

Ты знаешь сам: у нас от наводненья

Премножество случалось разоренья.

И пользою сих неизбежных бед

Есть то, мой друг, что мой кривой сосед

Чуть не уплыл в чистилище на льдине!

Уже ревел окрест него потоп;

Как Арион чудесный на дельфине,

Уж на икре сидел верхом циклоп;

Но в этот час был невод между льдами

По берегам раскинут рыбаками,

И рыбакам прибыток был велик:

Им с щуками достался ростовщик!

 

Так, милый друг, скажу я в заключенье:

Пророчество для нас твое сравненье!

Растает враг, как хрупкий вешний лед!

Могущество оцепенелых вод,

Стесненное под тяжким игом хлада,

Все то ж, хотя незримо и молчит.

Спасительный дух жизни пролетит -

И вдребезги ничтожная преграда!

О, русские отмстители-орлы!

Уже взвились! Уже под облаками!

Уж небеса пылают их громами!

Уж огласил их клич ту бездну мглы,

Где сдавлены, обвитые цепями,

Отмщенья ждя, народы и с царями!

О, да грядет пред ними русский бог!

Тот грозный бог, который на Эвксине

Велел пылать трепещущей пучине

И раздробил сармату гордый рог!

За ними вслед всех правых душ молитвы!

Да грянет час карающия битвы!

За падших месть! Отмщенье за Тильзит!..

 

Но, милый друг, вернее долетит

Мольба души к престолу провиденья,

В сопутствии летя благотворенья!

И в светлый день, когда воскресший мир

Поет хвалы подателю спасенья,

Ужель один не вкусит наслажденья

Сны нищеты? Ужель, забыт и сир,

Средь братии, как в горестном изгнанье,

Он с гимнами соединит стенанье

И лишь слезой на братское лобзанье,

Безрадостный, нам будет отвечать?

Твоей душе легко меня понять!

Еще тот кров в развалинах дымится,

Где нищая вдовица с сиротой

Ждала в тоске минуты роковой:

На пепле сем пускай благословится

Твоих щедрот незримая рука!

Ах! милость нам и тяжкая сладка!

Но ты - отец! Сбирай благословенья

Спасаемых здесь благостью твоей

На юные главы твоих детей!

Их отличат они для провиденья!

Увы, мой друг! что сих невинных ждет

На том пути, где скрыт от нас вожатый,

В той жизни, где всего верней утраты,

Где скорбь без крыл, а радости крылаты,

На то с небес к нам голос не сойдет!

Но доблестью отцов хранимы чада!

Она для них - твердейшая ограда!

 

До 21 апреля 1812

 

Послание Элоизы к Абеляру

 

В сих мрачных келиях обители святой,

Где вечно царствует задумчивый покой,

Где, умиленная, над хладными гробами,

Душа беседует, забывшись, с небесами,

Где вера в тишине святые слезы льет

И меланхолия печальная живет,-

Что сердце мирныя весталки возмутило?

Что в нем потухший огнь опять воспламенило?

Какой волшебный глас, какой прелестный вид

Увядшую в тоске опять животворит?

Увы! еще люблю!.. Исчезни, заблужденье!

Сей трепет внутренний, сие души волненье

При виде милых строк знакомыя руки,

Сие смешение восторга и тоски -

Не суть ли признаки любви непобежденной?

Супруг мой, Абеляр! О имя незабвенно!

Дерзну ль священный храм тобою огласить?

Дерзну ли с Творческим тебя совокупить,

Простертая в пыли, молясь пред алтарями?

О страшные черты! да смою их слезами!

Преступница! к кому, что смеешь ты писать?

Кого в обителях святыни призывать?

Небесный твой супруг во гневе пред тобою!

Творец, творец! смягчись! вотще борюсь с собою!

Где власть против любви? Чем сердце укротить?

Каким могуществом сей пламень потушить?

 

   О стены мрачные! о скорбных заточенье!

Пустыней страшный вид! лесов уединенье!

О дикие скалы, изрытые мольбой!

О храм, где близ мощей, с лампадой гробовой,

И юность и краса угаснуть осужденны!

О лики хладные, слезами орошенны!

Могу ль, подобно вам, в душе окаменеть?

Могу ль, огнем любви сгорая, охладеть?

Ах, нет! не божество душой моей владеет!

Она тобой, тобой, супруг мой, пламенеет!

К тебе, мой Абеляр, с молитвами летит!

Тебя в жару, в тоске зовет, боготворит!..

Ах, тщетно рвать себя, вотще томить слезами!

   Когда руки твоей столь милыми чертами

Мой взор был поражен - вся сладость прежних дней,

Все незабвенные часы любви твоей

Воскресли предо мной! О чувств очарованье!

О невозвратного блаженства вспоминанье!

О дни волшебные, которых больше нет!

Вотще, мой Абеляр, твой глас меня зовет -

Простись - навек, навек!- с погибшей Элоизой!

 

Во мгле монастыря, под иноческой ризой,

В кипенье пылких лет, с толь пламенной душой,

Томиться, увядать, угаснуть - жребий мой!

Здесь вера грозная все чувства умерщвляет!

Здесь славы и любви светильник не пылает!

   Но нет!.. пиши ко мне! пиши! Соединим

Мучение мое с мучением твоим!

О мысль отрадная! о сладкое мечтанье!

С тобою духом жить! с тобой делить страданье!

Делить? Почто ж делить? Пусть буду я одна,

Мой друг, мой Абеляр, страдать осуждена!

Пиши ко мне! Писать - небес изобретенье!

Любовница в тоске, любовник в заточенье,-

Быть может, некогда нашли блаженство в нем!

Как сладко, разлучась, беседовать с пером!

Черты волшебные, черты одушевленны!

Черты, святым огнем любви воспламененны!

Им страстная душа вверяет жребий свой!

В них дева робкая с сердечной простотой

Все тайны пылких чувств, весь жар свой изливает!

В них все протекшее для сердца оживает!

   Почто ж протекших дней ничто не возвратит?

Когда любовь твоя, принявши дружбы вид,

В небесной красоте очам моим явилась -

С какой невинностью душа моя пленилась!

Ты мне представился несмертным существом!

Каким твой взор сиял пленительным лучом!

Сколь был красноречив, любовью озаренный!

Земля казалась мне со мною обновленной!

Я в сладкой неге чувств, с открытою душой,

Без страха, все забыв, стояла пред тобой;

Ты с силой божества, с небесным убежденьем,

Любовь изображал всех благ соединеньем!

Твой глас доверенность во грудь мою вливал!

Ах! как легко меня сей глас очаровал!

В объятиях твоих, в сладчайшем исступленье,

В непостигаемом блаженства упоенье,

Могла ль я небесам не предпочесть тебя!

Могла ли не забыть людей, творца, себя!

 

1806

 

Послания к кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину

 

1

Милостивый государь Василий Львович и ваше

сиятельство князь Петр Андреевич!

 

Вот прямо одолжили,

Друзья! вы и меня писать стихи взманили.

Посланья ваши - в добрый час сказать,

В худой же помолчать -

Прекрасные; и вам их грации внушили.

Но вы желаете херов,

И я хоть тысячу начеркать их готов,

Но только с тем, чтобы в зоилы

И самозванцы-судии

Меня не завели мои

Перо, бумага и чернилы.

Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист;

Грамматика тебя угодником считает,

И никогда твой вкус не ковыляет.

Но кажется, что ты подчас многоречист,

Что стихотворный жар твой мог бы быть живее,

А выражения короче и сильнее;

Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас

Предмет свой забываешь!

Твое «посланье» в том живой пример для нас.

В начале ты завистникам пеняешь:

«Зоилы жить нам не дают!-

Так пишешь ты.- При них немеет дарованье,

От их гонения один певцу приют -

Молчанье!»

Потом ты говоришь: «И я любил писать;

Против нелепости глупцов вооружался;

Но гений мой и гнев напрасно истощался:

Не мог безумцев я унять!

Скорее бороды их оды вырастают,

И бритву критики лишь только притупляют,

Итак, пришлось молчать!»

Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья

Должно быть для певца?

Гоненье ль зависти? Или иносказанья,

Иль оды пачкунов без смысла, без конца?..

Но тут и все погрешности посланья;

На нем лишь пятнышко одно,

А не пятно.

Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен!

Конец прекрасен!

Воображение мое он так кольнул,

Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе,

Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре

Веселию кричать: ура! и протянул

Уж руку, не найду ль волшебного бокала.

Но, ах! моя рука поймала

Лишь Друга юности и всяких лет!

А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!..

 

Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт,

Перед судилище явись с твоим «посланьем».

Мой друг, твои стихи блистают дарованьем,

Как дневный свет.

Характер в слоге твой есть точность выраженья,

Искусство - простоту с убранством соглашать,

Что должно в двух словах, то в двух словах сказать

И красками воображенья

Простую мысль для чувства рисовать!

К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю,

Но уверяю,

Что Фебова печать на всех твоих стихах!

Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах,

Ты Рифмина убить способен эпиграммой,

Но и высокое тебе не высоко,

Воображение с тобою не упрямо,

И для тебя летать за ним легко

По высотам и по лугам Парнаса.

Пиши! тогда скажу точней, какой твой род;

Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод,

Которая живет не для веков, для часа,

Тебе за «песенку» перелететь дала,

А много, много за «посланье».

Но кстати о посланье;

О нем ведь, помнится, вначале речь была.

Послание твое - малютка, но прекрасно,

И все в нем коротко, да ясно.

«У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!» -

Прелестный стих и точно твой.

«Язык их - брань; искусство -

Пристрастьем заглушать священной правды чувство;

А демон зависти - их мрачный Аполлон!»

Вот сила с точностью и скромной простотою!

Последний стих - огонь; над трепетной толпою

Глупцов, как метеор, ужасно светит он!

Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство

Не к смыслу привело, а к рифме вероломство!

Скажи, кто этому словцу отец и мать?

Известно: девственная вера

И буйственный глагол - ломать.

Смотри же, ни в одних стихах твоих примера

Такой ошибки нет. Вопрос:

О ком ты говоришь в посланье?

О глупых судиях, которых толкованье

Лишь косо потому, что их рассудок кос.

Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает,

Где на доверенность прекрасныя души

Предательством злодей коварный отвечает.

Хоть тысячу зоил пасквилей напиши,

Не вероломным свет хулителя признает,

Но злым завистником иль попросту глупцом.

Позволь же заклеймить хером

Твое мне вероломство.

«Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец;

Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец;

Ты из моих стихов потомство

В свои стихи отмежевал,

А в утверждение из Фебова закона

Еще и добрую статейку приискал!

Не тронь! иль к самому престолу Аполлона

Я с апелляцией пойду

И вмиг с тобой процесс за рифму заведу!»

Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство;

Грабитель ты, не я;

И ум - правдивый судия,

Не на твое, а на мое потомство

Ему быть рифмой дал приказ,

А Феб уж подписал и именной указ.

Поверь, я стою не укора,

  А похвалы.

Вот доказательство: «Как волны от скалы,

Оно несется вспять!» - такой стишок умора.

А следующий стих, блистательный на взгляд:

«Что век зоила - день! век гения - потомство!»

Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд,

Есть настоящее рассудка вероломство!

Сначала обольстил и мой рассудок он;

Но... с нами буди Аполлон!

И словом, как глупец надменный,

На высоту честей Фортуной вознесенный,

Забыв свой низкий род,

Дивит других глупцов богатством и чинами,

Так точно этот стих-урод

Дивит невежество парадными словами;

Но мигом может вкус обманщика сразить,

Сказав рассудку в подтвержденье:

«Нельзя потомству веком быть!»

Но станется и то, что и мое решенье

Своим «быть по сему»

Скрепить бог Пинда не решится;

Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться:

Люблю я этот стих наперекор уму.

Еще одно пустое замечанье:

«Укрывшихся веков» - нам укрываться страх

Велит; а страха нет в веках.

Итак, «укрывшихся» - в изгнанье;

«Не ведает врагов» - не знает о врагах -

Так точность строгая писать повелевает,

И муза точности закон принять должна,

Но лучше самого спроси Карамзина:

Кого не ведает или о ком не знает,

То самой точности точней он должен знать.

Вот все, что о твоем посланье,

Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать.

Чур, не пенять на доброе желанье;

Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет;

При этой критике есть и ответ:

Прочти и сделай замечанье.

А в заключение обоим вам совет:

«Когда завистников свести с ума хотите

И вытащить глупцов из тьмы на белый свет -

  Пишите!»

 

13-16 октября 1814

 

Источник: Прислал читатель

 

 

ПЕСНЬ БАРДА НАД ГРОБОМ СЛАВЯН-ПОБЕДИТЕЛЕЙ

 

«Ударь во звонкий щит! стекитесь, ополченны!

Умолкла брань - враги утихли расточенны!

Лишь пар над пеплом сел густой;

Лишь волк, сокрытый нощи мглой,

Очами блещущий, бежит на лов обильный;

Зажжем костер дубов; изройте ров могильный;

Сложите на щиты поверженных во прах:

Да холм вещает здесь векам о бранных днях,

Да камень здесь хранит могущих след

     священной!»

 

Гремит... раздался гул в дубраве пробужденной!

Стеклись; вождей и ратных сонм;

Глухой полнощи тьма кругом;

Пред ними вещий бард, венчанный сединою,

И падших страшный ряд, простертых на щитах.

Объяты думою, с поникнутой главою;

На грозных лицах кровь и прах;

На копья оперлись; средь них костер пылает,

И с свистом горный ветр их кудри воздымает.

И се! воздвигся холм, и камень водружен;

И дуб, краса полей, воспитанный веками,

Склонил главу на дерн, потоком орошен;

И се! могущими перстами

Певец ударил по струнам -

Одушевленны забряцали!

Воспел - дубравы застенали,

И гул помчался по горам:

 

«О сладких песней мать, певица битв священна,

О бардов лира вдохновенна!

Проснись - да оживет хвала в твоих струнах!

Да тени бранные низринутых во прах,

Скитаясь при луне по тучам златорунным,

Сойдут на мрачный дол, где мир над пеплом их,

Обвороженные бряцаньем тихоструйным.

Как пали сильные? Как сильных гром утих?

Где вы, сыны побед? Где славных воев сила?

Ответствуй, мрачная бестрепетных могила!..

Как орлий со скалы пустившийся птенец,

Впервые восшумев отважными крылами,

Близ солнца зря трудов и поприща конец,

Парит, превыспренний, и вдруг, небес громами

Сожженный посреди стремленья к высотам,

В гремящих тучах исчезает...

Так пал с победой росс! паденье - страх врагам.

 

О битвы грозный вид! смотри! перун сверкает!

Се мчатся! грудь на грудь! дружин сомкнутых

      сонм!

Средь дымных вихрей бой и гром;

По шлемам звук мечей; коней пронзенных

     ржанье

И труб стозвучный треск. От топота копыт,

От прения бойцов, от кликов и стенанья

Смятенный воет бор и дол, гремя, дрожит.

О страшный вид попранных боем!

Тот зыблется в крови, с глухим кончаясь воем!

Тот, вихрем мчась, погиб бесстрашных впереди;

Тот, шуйцей рану сжав, десной изнеможенной

Оторванну хоругвь скрывает на груди:

Тот страшно восстенал, на копья восхищенной,

И, сверженный во прах, дымясь, оцепенел...

О мужество славян! о витязей предел!

 

Хвала на жертву принесенным

За родших, братии и супруг;

Хвала отечества хранителям священным!

Хвала, хвала тебе, о падший славы друг!

Пускай безвестный погибает,

Сей житель праха - червь душой;

Пусть в дольном мраке жизнь годами исчисляет...

Бессмертья сын, твой рок громовой течь стезей;

Пари, блистай, превознесенный;

Погибнешь в высоте - весь мир твой мавзолей;

Бесславный ждет, томясь, кончины вялых дней,

До времени во мгле могилы погребенный;

Равны концом и час и век;

Разлука с жизнью миг, заутра или ныне;

Перуном ли угас, незримый ли протек;

Царем или рабом судьбине.

 

Блажен почивший на громах

В виду отчизны благодарной,

И в гробе супротивным страх,

И в гробе озарен денницей лучезарной;

Блажен погибший в цвете лет...

О юноша, о ты, бессмертью приобщенный!

Коль быстро совершен твой выспренний полет;

Вот он, низринутый на щит окровавленный,

Поник геройскою главой;

Над ним кончины час; уж взор недвижный

     тмится...

Но к кровным, но к друзьям, но к родине

     святой

Еще с лучом любви, еще с тоской стремится;

Не сетуй, славы сын; оставь сей жизни брег;

Ты смерть предупредил, на одр честей возлег;

Ты спутник в гроб неустрашимых.

Увы! завидна ль часть веригой лет томимых?

Герой, одряхший под венком,

Приникший к костылю израненным челом,

Могущих пережив, оставленный друзьями,

Отвсюду окружен возлюбленных гробами,

Усталый ждет конца - и смерть ему покой:

Блажен, кто славный путь со славой довершает;

Когда венки и честь берет во прах с собой

И, в лаврах поседев, на лаврах угасает!

 

Здесь, братья, вечно мирны вы!

Почийте сладко, незабвенны!

О вы - ловца пожрав, в сетях погибши львы!

О спутники побед, коварством низложенны!

Бесстрашных персть - потомству дар.

О вас сей будет холм беседовать с веками:

Он сильным возвестит, как пали вы с громами;

Он в чадах ваших чад родит ко славе жар.

 

Здесь бард грядущих лет, объят глубокой думой,

В тот час, как всюду мрак полунощи угрюмой,

Когда безмолвен дол, и месяц из-за туч

Повременно свой лик задумчивый являет,

И серна, прискакав на шумный в камнях ключ,

Недвижно, робкая, журчанью струй внимает,-

К протекшим воспарит векам,

Пробудит звоном струн насупленну дубраву

И, мыслию стремясь великих по следам,

Из персти воззовет давно почивших славу.

Здесь, в сумраке воссев,

Пришед из края дальна,

Краса славянских дев,

Задумчива, печальна,

Тоску прольет в слезах

И, грудью воспаленной

Припав на хладный прах,

Могилы мир священной

Рыданьем возмутит.

Увы! здесь в сонме падших

Герой прелестный спит;

Здесь радостей увядших

Ее последний след.

Воскреснут вспоминанья

О благах прежних лет,

О днях очарованья,

О днях любви святой;

Воскреснет час разлуки,

Когда, летящий в бой,

Приемля громы в руки,

Друг сердца, сильным страх,

Красою образ Дида,

С унынием в очах,

С блистаньем Световида,

Сказал: прости навек!

Шелом надвинул бранный,

Вздохнул, как вихрь потек,

И с сонмом ратных сил исчез в дали туманной.

Сюда придет отчизны сын,

Героев племя, славянин,

Делами предков распаленный;

Обымет падших гроб и вонмет глас священный,

К нему из глубины рекущий: будь велик!

Предстанут пред него протекших ратей бои

И в молнийных браздах вождей победы лик!

Почийте! мирный сон, о братья, о герои!..»

 

Умолк... и струн исчез в пустынном небе звон,

И отзыв по горам и дебри усыпились;

Сонм бранных скорбью осенен:

Их взоры на курган недвижные вперились;

Безгласны, в грозной тишине;

На лицах мщенья жар - их груди гнев спирает,

И ярости немой в зеницах огнь пылает.

Молчат - окрест покой,- над ними в вышине,

Из туч, влекущихся грядою,

Бросая тихий блеск на дебрь, и дол, и лес,

Луна невидимой стезею

Среди полунощных небес

Свершает, мирная, свой ток уединенный.

Но се! таинственным видением во мгле

Певец воспрянул пораженный;

Седины дыбом на челе;

Смятение в очах и в членах трепетанье;

Как вихорь на курган он с лирой возлетел...

Волшебной раздалось бряцанье...

И снова мощный глас пророка загремел:

«Не вы ль, низверженных полунощные лики,

Не вы ли, призраки могущих, предо мной?

Они! средь бурных туч! сплелись рука с рукой!

О страшный сонм! о страшны клики!

Куда их строгий взор столь грозно устремлен?

Над кем воздушный меч вождя их вознесен?

Над кем гремят цепями?

Внимай! внимай! горе песнь гибели поют.

Отмщенья! крови!- вопиют,

Сверкая из-за туч ужасными очами.

Отмщенья, витязи, отмщенья! гром во длань!

Воздвигнись, дух славян! воздвигнись,

    месть и брань!

Се ярый исполин, победами надменный!

Постигну! поражу! рассыплю их полки!

Им рабство - дар моей руки!-

Гремит, на гибель ополченный!

Друзья! се час побед! славяне, возгремим!

Прострите взор окрест: лишь дебри запустелы.

Где пышный вид полей? где радостные селы?

И где тевтонов мощь, низринувшая Рим?

Там матерь гладная иссякшими сосцами,

Простертая на прах, в младенца кровь лиет;

Там к пеплу хижины приникший сединами,

Недугом изнурен, кончины старец ждет;

Там чада нищеты - убийство и хищенье;

Там рабства первенец, неистовый разврат.

О ясный мир семей! о нравов оскверненье!

О доблесть прежних лет! Лишь цепи там звучат;

Лишь хищников бичи подъяты над рабами;

Сокрылись Германа последние сыны;

Сокрылись сил вожди, парившие орлами;

В пустынях, очеса к земле преклонены,

Над прахом падшего отечества рыдают.

 

О братья, о сыны возвышенных славян,

Воспрянем! вам перун для мщенья свыше дан.

Отмщенья!- под ярмом народы восклицают,-

Да в прах, да в прах падут погибели творцы!..

Воззрите вспять... там сонм священный,

Там счастья наших дней залоги драгоценны,

Там матери в слезах, там чада и отцы,

Там лавроносная отчизна в ожиданье.

О витязи! за вами вслед

Славянских дев любовь, возлюбленных желанье:

Да боги их души с трофеями побед

По бранях притекут, отметив, непосрамленны.

За вами их мольбы летят воспламененны.

Вонмите и супруг, и чад, и юных дев,

Вонмите, воины, моленье;

Воззрите на отцев коленопреклоненье;

Во славе, посреди могущих поседев,

Подъемлют к небесам трепещущие длани

И молят: царь судеб, за них, за них во брани!

О, сколь возвышенны спасающие нас!

(В восторге сердца восклицают

Возлюбленны, узрев на бой текущих вас.)

Какие молнии во взоре их блистают!

Коль грозен ополченных сонм!

О, сколь пленительны, неся во дланях гром!

Они ль не полетят на крыльях мести к бою,

Они ль, оставивши все блага за собою?

О незабвенные, о слава наших дней,

Грядите - благодать самих небес над вами;

Враги да будут снедь мечей;

Да вскоре бранными венками

Священные главы отметивших обовьем,

О час блаженнейший свиданья!

Летят - в крови, в пыли, теснятся в отчий дои!

Благословенья, лобызанья!

Восторг души, лишенной слов!

Супруги, в Божий храм; встречайте женихов

В одежде брачной, обрученны;

Да льется слез бальзам на раны их священны;

Отрем с ланит геройских прах;

Да видом не страшат, ни грозными бронями

Отцы, на колыбель склоненны над сынами.

А вы, недвижные пред нами на щитах,

Безгласные среди молитв и ликований,

О падшие друзья, о прах полубогов,

Примите скорбный дар я стонов и лобзаний

От жен рыдающих, от родших и сынов.

Могущественный глас, мы ль хладны пред тобою?

Копье во длань! воздвигни щит!

Вперед на огнь и меч громовою стеною!

Уж горний наш орел перунами гремит;

Уж гордо распростер крыла перед полками.

Внимайте... Супостат с погибелью течет;

Земля трясется под конями:

«Попру стопою!» - вопиет.

Ударим! упредим! не россу посрамленье!

Кто смерти предпочесть дерзнет порабощенье?

Кто сограждан и стыд и плен?

От родины святой беглец отриновен;

Страшись он отческия сени;

Ему ли осязать родителя колени?

Ему ли старца грудь священную лобзать?

Он враг своих друзей; он низкий жизни тать.

Нет! нет! всей мощью пораженье

Низринем, россы, на врагов!

Не нам, не нам стенать под бременем оков!

Не нам предать и жен и чад на развращенье!

Отчизне ль нашей быть добычей их когтей?

Иль диво нам карать надменных?

О росс, о ужас дерзновенных!

Пусть смеют испытать, где мощь руки твоей,

Уснули ль полчища орлины,

Которых гром возжег эвксинские пучины

И скандинавского на прах повергнул льва?

Явись, сразившая сарматов булава!»

 

Умолк... и сонмы всколебались...

Щитами грянули... чрез холм, сквозь дебрь

     и лес,

Воспламененные помчались...

И праха черный вихрь вознесся до небес.

 

Между 28 сентября и 15 ноября 1806

 

Поэт наш прав: альбом — кладбище...

 

Поэт наш прав: альбом — кладбище,

В нем племя легкое певцов

Под легкой пеленой стихов

Находит верное жилище.

 

И добровольным мертвецом

Я, Феба чтитель недостойный,

Певец давно уже покойный,

Спешу зарыться в ваш альбом.

 

Вот надпись: старожил московский,

Мучитель струн, гроза ушей,

     Певец чертей

     Жуковский

 

В альбоме сем похоронен;

Уютным местом погребенья

Весьма, весьма доволен он

И не желает воскресенья.

 

Конец 1831

 

Привидение

 

В тени дерев, при звуке струн, в сиянье

   Вечерних гаснущих лучей,

Как первыя любви очарованье,

   Как прелесть первых юных дней -

Явилася она передо мною

   В одежде белой, как туман;

Воздушною лазурной пеленою

   Был окружен воздушный стан;

Таинственно она ее свивала

   И развивала над собой;

То, сняв ее, открытая стояла

   С темнокудрявой головой;

То, вдруг всю ткань чудесно распустивши,

   Как призрак исчезала в ней;

То, перст к устам и голову склонивши,

   Огнем задумчивых очей

Задумчивость на сердце наводила.

   Вдруг... покрывало подняла...

Трикраты им куда-то поманила...

   И скрылася... как не была!

Вотще продлить хотелось упоенье...

   Не возвратилася она;

Лишь грустию по милом привиденье

   Душа осталася полна.

 

1823

 

Приношение

 

Тому, кто арфою чудесный мир творит!

Кто таинства покров с Создания снимает

Минувшее животворит

И будущее предрешает!

 

21 августа 1827

 

Приход весны

 

Зелень нивы, рощи лепет,

В небе жаворонка трепет,

Теплый дождь, сверканье вод,-

Вас назвавши, что прибавить?

Чем иным тебя прославить,

Жизнь души, весны приход?

 

Вторая половина марта 1831

 

Птичка

 

Птичка летает,

Птичка играет,

Птичка поет;

Птичка летала,

Птичка играла,

Птички уж нет!

Где же ты, птичка?

Где ты, певичка?

В дальнем краю

Гнездышко вьешь ты;

Там и поешь ты

Песню свою.

 

1851

 

Путешественник

 

Дней моих еще весною

Отчий дом покинул я;

Все забыто было мною -

И семейство и друзья.

 

В ризе странника убогой,

С детской в сердце простотой,

Я пошел путем-дорогой -

Вера был вожатый мой.

 

И в надежде, в уверенье

Путь казался недалек,

«Странник,- слышалось,- терпенье!

Прямо, прямо на восток.

 

Ты увидишь храм чудесный;

Ты в святилище войдешь;

Там в нетленности небесной

Все земное обретешь».

 

Утро вечером сменялось;

Вечер утру уступал;

Неизвестное скрывалось;

Я искал - не обретал.

 

Там встречались мне пучины;

Здесь высоких гор хребты;

Я взбирался на стремнины;

Чрез потоки стлал мосты.

 

Вдруг река передо мною -

Вод склоненье на восток;

Вижу зыблемый струею

Подле берега челнок.

 

Я в надежде, я в смятенье;

Предаю себя волнам;

Счастье вижу в отдаленье;

Все, что мило,- мнится - там!

 

Ах! в безвестном океане

Очутился мой челнок;

Даль по-прежнему в тумане;

Брег невидим и далек.

 

И вовеки надо мною

Не сольется, как поднесь,

Небо светлое с землею...

Там не будет вечно здесь.

 

1809

 

Рай

 

Есть старинное преданье,

Что навеки рай земной

Загражден нам в наказанье

Непреклонною судьбой;

Что дверей его хранитель -

Ангел с пламенным мечом;

Что путей в сию обитель

Никогда мы не найдем.

 

Нет, друзья! вы в заблужденье!

Есть на свете Божий рай!

Есть! и любит Провиденье

Сей подобный небу край!

Там невидим грозный мститель -

Ангел с пламенным мечом,-

Там трех ангелов обитель,

Данных миру божеством!

 

Не страшит, но привлекает

Их понятный сердцу взор!

Сколь улыбка их пылает!

Сколь их сладок разговор!

В их приюте неизвестно -

Что порок, что суета!

Непорочностью небесной

Их прекрасна красота!

 

Ты, который здесь уныло

Совершаешь путь земной,

К ним приди - их образ милый

Примирит тебя с судьбой.

Ах! друзья, кто здесь их знает,

Кто им жертвует душой,

Тот отдать не пожелает

За небесный рай - земной!

 

1813

 

Расстройка семейственного согласия

 

Жил муж в согласии с женой,

И в доме их ничто покоя не смущало!

Ребенок, моська, кот, сурок и чиж ручной

   В таком ладу, какого не бывало

И в самом Ноеве ковчеге никогда!

         Но вот беда!

Случился праздник! муж хлебнул и в спор с женою!

Что ж вышло? За язык вступилася рука!

Супруг супруге дал щелчка!

Жена сечь сына, сын бить моську, моська с бою

Душить и мять кота, кот лапою сурка,

Сурок перекусил чижу с досады шею.

 

Нередко целый край один глупец смущал!

И в наказание могущему злодею

Нередко без вины бессильный погибал.

 

1808

 

Родного неба милый свет...

 

Родного неба милый свет,

Знакомые потоки,

Златые игры первых лет

И первых лет уроки,

Что вашу прелесть заменит?

О родина святая,

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя?

 

1809

 

Розы

 

Розы цветущие, розы душистые, как вы прекрасно

В пестрый венок сплетены милой рукой для меня!

Светлое, чистое девственной кисти созданье, глубокий

Смысл заключается здесь в легких воздушных чертах.

Роз разновидных семья на одном окруженном шипами

Стебле — не вся ли тут жизнь? Корень же твердый цветов —

Крест, претворяющий чудно своей жизнедательной силой

Стебля терновый венец в свежий венок из цветов?

Веры хранительный стебель, цветущие почки надежды

Цвет благовонный любви в образ один здесь слились,-

Образ великий, для нас бытия выражающий тайну;

Все, что пленяет, как цвет, все, что пронзает, как терн,

Радость и скорбь на земле знаменуют одно: их в единый

Свежий сплетает венок Промысл тайной рукой.

Розы прекрасные! в этом венке очарованном здесь вы

Будете свежи всегда: нет увяданья для вас;

Будете вечно душисты; здесь памятью сердца о милой

Вас здесь собравшей руке будет ваш жив аромат.

 

Не ранее марта 1852

 

Рыбак

 

Бежит волна, шумит волна!

   Задумчив, над рекой

Сидит рыбак; душа полна

   Прохладной тишиной.

Сидит он час, сидит другой;

   Вдруг шум в волнах притих.

И влажною всплыла главой

   Красавица из них.

 

Глядит она, поет она:

   «Зачем ты мой народ

Манишь, влечешь с родного дна

   В кипучий жар из вод?

Ах! если б знал, как рыбкой жить

   Привольно в глубине,

Не стал бы ты себя томить

   На знойной вышине.

 

Не часто ль солнце образ свой

   Купает в лоне вод?

Не свежей ли горит красой

   Его из них исход?

 

Не с ними ли свод неба слит

   Прохладно-голубой?

Не в лоно ль их тебя манит

   И лик твой молодой?»

 

Бежит волна, шумит волна...

   На берег вал плеснул!

В нем вся душа тоски полна,

   Как будто друг шепнул!

 

Она поет, она манит —

   Знать, час его настал!

К нему она, он к ней бежит...

   И след навек пропал.

 

Январь 1818

 

Рыцарь Роллон

 

Был удалец и отважный наездник Роллон;

С шайкой своей по дорогам разбойничал он.

Раз, запоздав, он в лесу на усталом коне

Ехал, и видит, часовня стоит в стороне.

 

Лес был дремучий, и был уж полуночный час;

Было темно, так темно, что хоть выколи глаз;

Только в часовне лампада горела одна,

Бледно сквозь узкие окна светила она.

 

«Рано еще на добычу,- подумал Роллон,-

Здесь отдохну»,- и в часовню пустынную он

Входит; в часовне, он видит, гробница стоит;

Трепетно, тускло над нею лампада горит.

 

Сел он на камень, вздремнул с полчаса и потом

Снова поехал лесным одиноким путем.

Вдруг своему щитоносцу сказал он: «Скорей

Съезди в часовню; перчатку оставил я в ней».

 

Посланный, бледен как мертвый, назад прискакал.

«Этой перчаткой другой завладел,- он сказал.-

Кто-то нездешний в часовне на камне сидит;

Руку он всунул в перчатку и страшно глядит;

 

Треплет и гладит перчатку другой он рукой;

Чуть я со страха не умер от встречи такой».

«Трус!» - на него запальчиво Роллон закричал,

Шпорами стиснул коня и назад поскакал.

 

Смело на страшного гостя ударил Роллон:

Отнял перчатку свою у нечистого он.

«Если не хочешь одной мне совсем уступить,

Обе ссуди мне перчатки хоть год поносить»,-

 

Молвил нечистый; а рыцарь сказал ему: «На!

Рад испытать я, заплатит ли долг сатана;

Вот тебе обе перчатки; отдай через год».

«Слышу; прости, до свиданья»,- ответствовал тот.

 

Выехал в поле Роллон; вдруг далекий петух

Крикнул, и топот коней поражает им слух.

Робость Роллона взяла; он глядит в темноту:

Что-то ночную наполнило вдруг пустоту;

 

Что-то в ней движется; ближе и ближе; и вот

Черные рыцари едут попарно; ведет

Сзади слуга в поводах вороного коня;

Черной попоной покрыт он; глаза из огня.

 

С дрожью невольной спросил у слуги паладин:

«Кто вороного коня твоего господин?»

«Верный слуга моего господина, Роллон.

Ныне лишь парой перчаток расчелся с ним он;

 

Скоро отдаст он иной, и последний, отчет;

Сам он поедет на этом коне через год».

Так отвечав, за другими последовал он.

«Горе мне!- в страхе сказал щитоносцу Роллон.-

 

Слушай, тебе я коня моего отдаю;

С ним и всю сбрую возьми боевую мою:

Ими отныне, мой верный товарищ, владей;

Только молись о душе осужденной моей».

 

В ближний пришед монастырь, он приору сказал:

«Страшный я грешник, но бог мне покаяться дал.

Ангельский чин я еще недостоин носить;

Служкой простым я желаю в обители быть».

 

«Вижу, ты в шпорах, конечно, бывал ездоком;

Будь же у нас на конюшне, ходи за конем».

Служит Роллон на конюшне, а время идет;

Вот наконец совершился ровнехонько год.

 

Вот наступил уж и вечер последнего дня;

Вдруг привели в монастырь молодого коня:

Статен, красив, но еще не объезжен был он.

Взять дикаря за узду подступает Роллон.

 

Взвизгнул, вскочив на дыбы, разъярившийся конь;

Грива горой, из ноздрей, как из печи, огонь;

В сердце Роллона ударил копытами он;

Умер, и разу вздохнуть не успевши, Роллон.

 

Вырвавшись, конь убежал, и его не нашли.

К ночи, как должно, Роллона отцы погребли.

В полночь к могиле ужасный ездок прискакал;

Черного, злого коня за узду он держал;

 

Пара перчаток висела на черном седле.

Жалобно охнув, Роллон повернулся в земле;

Вышел из гроба, со вздохом перчатки надел,

Сел на коня, и как вихорь с ним конь улетел.

 

1832

 

Рыцарь Тогенбург

 

«Сладко мне твоей сестрою,

   Милый рыцарь, быть;

Но любовию иною

   Не могу любить:

При разлуке, при свиданье

   Сердце в тишине —

И любви твоей страданье

   Непонятно мне».

 

Он глядит с немой печалью —

   Участь решена:

Руку сжал ей; крепкой сталью

   Грудь обложена;

Звонкий рог созвал дружину;

   Все уж на конях;

И помчались в Палестину,

   Крест на раменах.

 

Уж в толпе врагов сверкают

   Грозно шлемы их;

Уж отвагой изумляют

   Чуждых и своих.

Тогенбург лишь выйдет к бою —

   Сарацин бежит...

Но душа в нем всё тоскою

   Прежнею болит.

 

Год прошел без утоленья...

   Нет уж сил страдать;

Не найти ему забвенья —

   И покинул рать.

Зрит корабль — шумят ветрилы,

   Бьет в корму волна —

Сел и поплыл в край тот милый,

   Где цветет она.

 

Но стучится к ней напрасно

   В двери пилигрим;

Ах, они с молвой ужасной

   Отперлись пред ним:

«Узы вечного обета

   Приняла она;

И, погибшая для света,

   Богу отдана».

 

Пышны праотцев палаты

   Бросить он спешит;

Навсегда покинул латы;

   Конь навек забыт;

Власяной покрыт одеждой

   Инок в цвете лет,

Не украшенный надеждой

   Он оставил свет.

 

И в убогой келье скрылся

   Близ долины той,

Где меж темных лип светился

   Монастырь святой:

Там — сияло ль утро ясно,

   Вечер ли темнел —

В ожиданьи, с мукой страстной,

   Он один сидел.

 

И душе его унылой

   Счастье там одно:

Дожидаться, чтоб у милой

   Стукнуло окно,

Чтоб прекрасная явилась,

   Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,

   Ангел тишины.

 

И, дождавшися, на ложе

   Простирался он;

И надежда: завтра то же!

   Услаждала сон.

Время годы уводило...

   Для него ж одно:

Ждать, как ждал он, чтоб у милой

   Стукнуло окно;

 

Чтоб прекрасная явилась;

   Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,

   Ангел тишины.

Раз — туманно утро было —

   Мертв он там сидел,

Бледен ликом, и уныло

   На окно глядел.

 

Январь 1818

 

Сафина ода

 

Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает,

Кто прелестью твоих речей обворожен,

Кого твой ищет взор, улыбка восхищает,-

  С богами он сравнен!

 

Когда ты предо мной, в душе моей волненье,

В крови палящий огнь! в очах померкнул свет!

В трепещущей груди и скорбь и наслажденье!

  Ни слов, ни чувства нет!

 

Лежу у милых ног, горю огнем желанья!

Блаженством страстный тоски утомлена!

В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья!

  И жизни лишена!

 

Май 1806

 

Светлана

 

Раз в крещенский вечерок

   Девушки гадали:

За ворота башмачок,

   Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

   Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

   Ярый воск топили;

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

   Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

   Песенки подблюдны.

 

Тускло светится луна

   В сумраке тумана -

Молчалива и грустна

   Милая Светлана.

«Что, подруженька, с тобой?

   Вымолви словечко;

Слушай песни круговой;

   Вынь себе колечко.

Пой, красавица: «Кузнец,

Скуй мне злат и нов венец,

   Скуй кольцо златое;

Мне венчаться тем венцом,

Обручаться тем кольцом

   При святом налое».

 

«Как могу, подружки, петь?

   Милый друг далёко;

Мне судьбина умереть

   В грусти одинокой.

Год промчался - вести нет;

   Он ко мне не пишет;

Ах! а им лишь красен свет,

   Им лишь сердце дышит...

Иль не вспомнишь обо мне?

Где, в какой ты стороне?

   Где твоя обитель?

Я молюсь и слезы лью!

Утоли печаль мою,

   Ангел-утешитель».

 

Вот в светлице стол накрыт

   Белой пеленою;

И на том столе стоит

   Зеркало с свечою;

Два прибора на столе.

   «Загадай, Светлана;

В чистом зеркала стекле

   В полночь, без обмана

Ты узнаешь жребий свой:

Стукнет в двери милый твой

   Легкою рукою;

Упадет с дверей запор;

Сядет он за свой прибор

   Ужинать с тобою».

 

Вот красавица одна;

   К зеркалу садится;

С тайной робостью она

   В зеркало глядится;

Темно в зеркале; кругом

   Мертвое молчанье;

Свечка трепетным огнем

   Чуть лиет сиянье...

Робость в ней волнует грудь,

Страшно ей назад взглянуть,

   Страх туманит очи...

С треском пыхнул огонек,

Крикнул жалобно сверчок,

   Вестник полуночи.

 

Подпершися локотком,

   Чуть Светлана дышит...

Вот... легохонько замком

   Кто-то стукнул, слышит;

Робко в зеркало глядит:

   За ее плечами

Кто-то, чудилось, блестит

   Яркими глазами...

Занялся от страха дух...

Вдруг в ее влетает слух

   Тихий, легкий шепот:

«Я с тобой, моя краса;

Укротились небеса;

   Твой услышан ропот!»

 

Оглянулась... милый к ней

   Простирает руки.

«Радость, свет моих очей,

   Нет для нас разлуки.

Едем! Поп уж в церкви ждет

   С дьяконом, дьячками;

Хор венчальну песнь поет;

   Храм блестит свечами».

Был в ответ умильный взор;

Идут на широкий двор,

   В ворота тесовы;

У ворот их санки ждут;

С нетерпенья кони рвут

   Повода шелковы.

 

Сели... кони с места враз;

   Пышут дым ноздрями;

От копыт их поднялась

   Вьюга над санями.

Скачут... пусто все вокруг;

   Степь в очах Светланы;

На луне туманный круг;

   Чуть блестят поляны.

Сердце вещее дрожит;

Робко дева говорит:

   «Что ты смолкнул, милый?»

Ни полслова ей в ответ:

Он глядит на лунный свет,

   Бледен и унылый.

 

Кони мчатся по буграм;

   Топчут снег глубокий...

Вот в сторонке божий храм

   Виден одинокий;

Двери вихорь отворил;

   Тьма людей во храме;

Яркий свет паникадил

   Тускнет в фимиаме;

На средине черный гроб;

И гласит протяжно поп:

   «Буди взят могилой!»

Пуще девица дрожит;

Кони мимо; друг молчит,

   Бледен и унылой.

 

Вдруг метелица кругом;

   Снег валит клоками;

Черный вран, свистя крылом,

   Вьется над санями;

Ворон каркает: печаль!

   Кони торопливы

Чутко смотрят в темну даль,

   Подымая гривы;

Брезжит в поле огонек;

Виден мирный уголок,

   Хижинка под снегом.

Кони борзые быстрей,

Снег взрывая, прямо к ней

   Мчатся дружным бегом.

 

Вот примчалися... и вмиг

   Из очей пропали:

Кони, сани и жених

   Будто не бывали.

Одинокая, впотьмах,

   Брошена от друга,

В страшных девица местах;

   Вкруг метель и вьюга.

Возвратиться - следу нет...

Виден ей в избушке свет:

   Вот перекрестилась;

В дверь с молитвою стучит...

Дверь шатнулася... скрыпит...

   Тихо растворилась.

 

Что ж?.. В избушке гроб; накрыт

   Белою запоной;

Спасов лик в ногах стоит;

   Свечка пред иконой...

Ах! Светлана, что с тобой?

   В чью зашла обитель?

Страшен хижины пустой

   Безответный житель.

Входит с трепетом, в слезах;

Пред иконой пала в прах,

   Спасу помолилась;

И, с крестом своим в руке,

Под святыми в уголке

   Робко притаилась.

 

Все утихло... вьюги нет...

   Слабо свечка тлится,

То прольет дрожащий свет,

   То опять затмится...

Все в глубоком, мертвом сне,

   Страшное молчанье...

Чу, Светлана!.. в тишине

   Легкое журчанье...

Вот глядит: к ней в уголок

Белоснежный голубок

   С светлыми глазами,

Тихо вея, прилетел,

К ней на перси тихо сел,

   Обнял их крылами.

 

Смолкло все опять кругом...

   Вот Светлане мнится,

Что под белым полотном

   Мертвый шевелится...

Сорвался покров; мертвец

   (Лик мрачнее ночи)

Виден весь - на лбу венец,

   Затворены очи.

Вдруг... в устах сомкнутых стон;

Силится раздвинуть он

   Руки охладелы...

Что же девица?.. Дрожит...

Гибель близко... но не спит

   Голубочек белый.

 

Встрепенулся, развернул

   Легкие он крилы;

К мертвецу на грудь вспорхнул...

   Всей лишенный силы,

Простонав, заскрежетал

   Страшно он зубами

И на деву засверкал

   Грозными очами...

Снова бледность на устах;

В закатившихся глазах

   Смерть изобразилась...

Глядь, Светлана... о творец!

Милый друг ее - мертвец!

   Ах!.. и пробудилась.

 

Где ж?.. У зеркала, одна

   Посреди светлицы;

В тонкий занавес окна

   Светит луч денницы;

Шумным бьет крылом петух,

   День встречая пеньем;

Все блестит... Светланин дух

   Смутен сновиденьем.

«Ах! ужасный, грозный сон!

Не добро вещает он -

   Горькую судьбину;

Тайный мрак грядущих дней,

Что сулишь душе моей,

   Радость иль кручину?»

 

Села (тяжко ноет грудь)

   Под окном Светлана;

Из окна широкий путь

   Виден сквозь тумана;

Снег на солнышке блестит,

   Пар алеет тонкий...

Чу!.. в дали пустой гремит

   Колокольчик звонкий;

На дороге снежный прах;

Мчат, как будто на крылах,

   Санки, кони рьяны;

Ближе; вот уж у ворот;

Статный гость к крыльцу вдет.

   Кто?.. Жених Светланы.

 

Что же твой, Светлана, сон,

   Прорицатель муки?

Друг с тобой; все тот же он

   В опыте разлуки;

Та ж любовь в его очах,

   Те ж приятны взоры;

Те ж на сладостных устах

   Милы разговоры.

Отворяйся ж, божий храм;

Вы летите к небесам,

   Верные обеты;

Соберитесь, стар и млад;

Сдвинув звонки чаши, в лад

   Пойте: многи леты!

       ______

  

Улыбнись, моя краса,

   На мою балладу;

В ней большие чудеса,

   Очень мало складу.

Взором счастливый твоим,

   Не хочу и славы;

Слава - нас учили - дым;

   Свет - судья лукавый.

Вот баллады толк моей:

«Лучшей друг нам в жизни сей

   Вера в провиденье.

Благ зиждителя закон:

Здесь несчастье - лживый сон;

   Счастье - пробужденье».

 

О! не знай сих страшных снов

   Ты, моя Светлана...

Будь, создатель, ей покров!

   Ни печали рана,

Ни минутной грусти тень

   К ней да не коснется;

В ней душа - как ясный день;

   Ах! да пронесется

Мимо - Бедствия рука;

Как приятный ручейка

   Блеск на лоне луга,

Будь вся жизнь ее светла,

Будь веселость, как была,

   Дней ее подруга.

 

1808-1812

 

Светлане

 

Хочешь видеть жребий свой

   В зеркале, Светлана?

Ты спросись с своей душой!

   Скажет без обмана,

Что тебе здесь суждено!

   Нам душа - зерцало!

Все в ней, все заключено,

   Что нам обещало

Провиденье в жизни сей!

Милый друг, в душе твоей,

   Непорочной, ясной,

С восхищеньем вижу я,

Что сходна судьба твоя

   С сей душой прекрасной!

Непорочность - спутник твой

   И веселость - гений

Всюду будут пред тобой

   С чашей наслаждений.

Лишь тому, в ком чувства нет,

   Путь земной ужасен!

Счастье в нас, и божий свет

   Нами лишь прекрасен.

Милый друг, спокойна будь,

Безопасен твой здесь путь:

   Сердце твой хранитель!

Все судьбою в нем дано:

Будет здесь тебе оно

   К счастью предводитель!

 

1813

 

Сельское кладбище

 

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;

Шумящие стада толпятся над рекой;

Усталый селянин медлительной стопою

Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

 

В туманном сумраке окрестность исчезает...

Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;

Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,

Лишь слышится вдали рогов унылый звон.

 

Лишь дикая сова, таясь, под древним сводом

Той башни, сетует, внимаема луной,

На возмутившего полуночным приходом

Ее безмолвного владычества покой.

 

Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,

Которые окрест, развесившись, стоят,

Здесь праотцы села, в гробах уединенных

Навеки затворясь, сном непробудным спят.

 

Денницы тихий глас, дня юного дыханье,

Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,

Ни ранней ласточки на кровле щебетанье -

Ничто не вызовет почивших из гробов.

 

На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,

Их в зимни вечера не будет веселить,

И дети резвые, встречать их выбегая,

Не будут с жадностью лобзаний их ловить.

 

Как часто их серпы златую ниву жали

И плуг их побеждал упорные поля!

Как часто их секир дубравы трепетали

И потом их лица кропилася земля!

 

Пускай рабы сует их жребий унижают,

Смеяся в слепоте полезным их трудам,

Пускай с холодностью презрения внимают

Таящимся во тьме убогого делам;

 

На всех ярится смерть - царя, любимца славы,

Всех ищет грозная... и некогда найдет;

Всемощныя судьбы незыблемы уставы:

И путь величия ко гробу нас ведет!

 

А вы, наперсники фортуны ослепленны,

Напрасно спящих здесь спешите презирать

За то, что гробы их непышны и забвенны,

Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.

 

Вотще над мертвыми, истлевшими костями

Трофеи зиждутся, надгробия блестят,

Вотще глас почестей гремит перед гробами -

Угасший пепел наш они не воспалят.

 

Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою

И невозвратную добычу возвратит?

Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;

Надменный мавзолей лишь персть их бременит.

 

Ах! может быть, под сей могилою таится

Прах сердца нежного, умевшего любить,

И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,

Рожденной быть в венце иль мыслями парить!

 

Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,

Угрюмою судьбой для них был затворен,

Их рок обременил убожества цепями,

Их гений строгою нуждою умерщвлен.

 

Как часто редкий перл, волнами сокровенный,

В бездонной пропасти сияет красотой;

Как часто лилия цветет уединенно,

В пустынном воздухе теряя запах свой.

 

Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,

Защитник сограждан, тиранства смелый враг;

Иль кровию граждан Кромвель необагренный,

Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.

 

Отечество хранить державною рукою,

Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,

Дары обилия на смертных лить рекою,

В слезах признательных дела свои читать -

 

Того им не дал рок; но вместе преступленьям

Он с доблестями их круг тесный положил;

Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям

И быть жестокими к страдальцам запретил;

 

Таить в душе своей глас совести и чести,

Румянец робкия стыдливости терять

И, раболепствуя, на жертвенниках лести

Дары небесных муз гордыне посвящать.

 

Скрываясь от мирских погибельных смятений,

Без страха и надежд, в долине жизни сей,

Не зная горести, не зная наслаждений,

Они беспечно шли тропинкою своей.

 

И здесь спокойно спят под сенью гробовою -

И скромный памятник, в приюте сосн густых,

С непышной надписью и резьбою простою,

Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.

 

Любовь на камне сем их память сохранила,

Их лета, имена потщившись начертать;

Окрест библейскую мораль изобразила,

По коей мы должны учиться умирать.

 

И кто с сей жизнию без горя расставался?

Кто прах свой по себе забвенью предавал?

Кто в час последний свой сим миром не пленялся

И взора томного назад не обращал?

 

Ах! нежная душа, природу покидая,

Надеется друзьям оставить пламень свой;

И взоры тусклые, навеки угасая,

Еще стремятся к ним с последнею слезой;

 

Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;

Наш камень гробовой для них одушевлен;

Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,

Еще огнем любви для них воспламенен.

 

А ты, почивших друг, певец уединенный,

И твой ударит час, последний, роковой;

И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,

Чувствительный придет услышать жребий твой.

 

Быть может, селянин с почтенной сединою

Так будет о тебе пришельцу говорить:

«Он часто по утрам встречался здесь со мною,

Когда спешил на холм зарю предупредить.

 

Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,

Поднявшей из земли косматый корень свой;

Там часто, в горести беспечной, молчаливой,

Лежал, задумавшись, над светлою рекой;

 

Нередко ввечеру, скитаясь меж кустами,-

Когда мы с поля шли и в роще соловей

Свистал вечерню песнь,- он томными очами

Уныло следовал за тихою зарей.

 

Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,

Он часто уходил в дубраву слезы лить,

Как странник, родины, друзей, всего лишенный,

Которому ничем души не усладить.

 

Взошла заря - но он с зарею не являлся,

Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;

Опять заря взошла - нигде он не встречался;

Мой взор его искал - искал - не находил.

 

Наутро пение мы слышим гробовое...

Несчастного несут в могилу положить.

Приблизься, прочитай надгробие простое,

Что память доброго слезой благословить».

 

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,

Что слава, счастие, не знал он в мире сем.

Но музы от него лица не отвратили,

И меланхолии печать была на нем.

 

Он кроток сердцем был, чувствителен душою -

Чувствительным творец награду положил.

Дарил несчастных он - чем только мог - слезою;

В награду от творца он друга получил.

 

Прохожий, помолись над этою могилой;

Он в ней нашел приют от всех земных тревог;

Здесь все оставил он, что в нем греховно было,

С надеждою, что жив его спаситель-бог.

 

Май-июль 1839

 

Сказка об Иване-царевиче и Сером Волке

 

Давным-давно был в некотором царстве

Могучий царь, по имени Демьян

Данилович. Он царствовал премудро;

И было у него три сына: Клим-

Царевич, Петр-царевич и Иван-

Царевич. Да еще был у него

Прекрасный сад, и чудная росла

В саду том яблоня; всё золотые

Родились яблоки на ней. Но вдруг

В тех яблоках царевых оказался

Великий недочет; и царь Демьян

Данилович был так тем опечален,

Что похудел, лишился аппетита

И впал в бессонницу. Вот наконец,

Призвав к себе своих трех сыновей,

Он им сказал: «Сердечные друзья

И сыновья мои родные, Клим-

Царевич, Петр-царевич и Иван-

Царевич; должно вам теперь большую

Услугу оказать мне; в царский сад мой

Повадился таскаться ночью вор;

И золотых уж очень много яблок

Пропало; для меня ж пропажа эта

Тошнее смерти. Слушайте, друзья:

Тому из вас, кому поймать удастся

Под яблоней ночного вора, я

Отдам при жизни половину царства;

Когда ж умру, и все ему оставлю

В наследство». Сыновья, услышав то,

Что им сказал отец, уговорились

Поочередно в сад ходить, и ночь

Не спать, и вора сторожить. И первый

Пошел, как скоро ночь настала, Клим-

Царевич в сад, и там залег в густую

Траву под яблоней, и с полчаса

В ней пролежал, да и заснул так крепко,

Что полдень был, когда, глаза продрав,

Он поднялся, во весь зевая рот.

И, возвратясь, царю Демьяну он

Сказал, что вор в ту ночь не приходил.

Другая ночь настала; Петр-царевич

Сел сторожить под яблонею вора;

Он целый час крепился, в темноту

Во все глаза глядел, но в темноте

Все было пусто; наконец и он,

Не одолев дремоты, повалился

В траву и захрапел на целый сад.

Давно был день, когда проснулся он.

Пришед к царю, ему донес он так же,

Как Клим-царевич, что и в эту ночь

Красть царских яблок вор не приходил.

На третью ночь отправился Иван-

Царевич в сад по очереди вора

Стеречь. Под яблоней он притаился,

Сидел не шевелясь, глядел прилежно

И не дремал; и вот, когда настала

Глухая полночь, сад весь облеснуло

Как будто молнией; и что же видит

Иван-царевич? От востока быстро

Летит жар-птица, огненной звездою

Блестя и в день преобращая ночь.

Прижавшись к яблоне, Иван-царевич

Сидит, не движется, не дышит, ждет:

Что будет? Сев на яблоню, жар-птица

За дело принялась и нарвала

С десяток яблок. Тут Иван-царевич,

Тихохонько поднявшись из травы,

Схватил за хвост воровку; уронив

На землю яблоки, она рванулась

Всей силою и вырвала из рук

Царевича свой хвост и улетела;

Однако у него в руках одно

Перо осталось, и такой был блеск

От этого пера, что целый сад

Казался огненным. К царю Демьяну

Пришед, Иван-царевич доложил

Ему, что вор нашелся и что этот

Вор был не человек, а птица; в знак же,

Что правду он сказал, Иван-царевич

Почтительно царю Демьяну подал

Перо, которое он из хвоста

У вора вырвал. С радости отец

Его расцеловал. С тех пор не стали

Красть яблок золотых, и царь Демьян

Развеселился, пополнел и начал

По-прежнему есть, пить и спать. Но в нем

Желанье сильное зажглось: добыть

Воровку яблок, чудную жар-птицу.

Призвав к себе двух старших сыновей,

«Друзья мои, - сказал он, - Клим-царевич

И Петр-царевич, вам уже давно

Пора людей увидеть и себя

Им показать. С моим благословеньем

И с помощью господней поезжайте

На подвиги и наживите честь

Себе и славу; мне ж, царю, достаньте

Жар-птицу; кто из вас ее достанет,

Тому при жизни я отдам полцарства.

А после смерти все ему оставлю

В наследство». Поклонясь царю, немедля

Царевичи отправились в дорогу.

Немного времени спустя пришел

К царю Иван-царевич и сказал:

«Родитель мой, великий государь

Демьян Данилович, позволь мне ехать

За братьями; и мне пора людей

Увидеть, и себя им показать,

И честь себе нажить от них и славу.

Да и тебе, царю, я угодить

Желал бы, для тебя достав жар-птицу.

Родительское мне благословенье

Дай и позволь пуститься в путь мой с богом».

На это царь сказал: «Иван-царевич,

Еще ты молод, погоди; твоя

Пора придет; теперь же ты меня

Не покидай; я стар, уж мне недолго

На свете жить; а если я один

Умру, то на кого покину свой

Народ и царство?» Но Иван-царевич

Был так упрям, что напоследок царь

И нехотя его благословил.

 

 

 

 

И в путь отправился Иван-царевич;

И ехал, ехал, и приехал к месту,

Где разделялася дорога на три.

Он на распутье том увидел столб,

А на столбе такую надпись: «Кто

Поедет прямо, будет всю дорогу

И голоден и холоден; кто вправо

Поедет, будет жив, да конь его

Умрет, а влево кто поедет, сам

Умрет, да конь его жив будет». Вправо,

Подумавши, поворотить решился

Иван-царевич. Он недолго ехал;

Вдруг выбежал из леса Серый Волк

И кинулся свирепо на коня;

И не успел Иван-царевич взяться

За меч, как был уж конь заеден,

И Серый Волк пропал. Иван-царевич,

Повесив голову, пошел тихонько

Пешком; но шел недолго; перед ним

По-прежнему явился Серый Волк

И человечьим голосом сказал:

«Мне жаль, Иван-царевич, мой сердечный,

Что твоего я доброго коня

Заел, но ты ведь сам, конечно, видел,

Что на столбе написано; тому

Так следовало быть; однако ж ты

Свою печаль забудь и на меня

Садись; тебе я верою и правдой

Служить отныне буду. Ну, скажи же,

Куда теперь ты едешь и зачем?»

И Серому Иван-царевич Волку

Все рассказал. А Серый Волк ему

Ответствовал: «Где отыскать жар-птицу,

Я знаю; ну, садися на меня,

Иван-царевич, и поедем с богом».

И Серый Волк быстрее всякой птицы

Помчался с седоком, и с ним он в полночь

У каменной стены остановился.

«Приехали, Иван-царевич! - Волк

Сказал, - но слушай, в клетке золотой

За этою оградою висит

Жар-птица; ты ее из клетки

Достань тихонько, клетки же отнюдь

Не трогай: попадешь в беду». Иван-

Царевич перелез через ограду;

За ней в саду увидел он жар-птицу

В богатой клетке золотой, и сад

Был освещен, как будто солнцем. Вынув

Из клетки золотой жар-птицу, он

Подумал: «В чем же мне ее везти?»

И, позабыв, что Серый Волк ему

Советовал, взял клетку; но отвсюду

Проведены к ней были струны; громкий

Поднялся звон, и сторожа проснулись,

И в сад сбежались, и в саду Ивана-

Царевича схватили, и к царю

Представили, а царь (он назывался

Далматом) так сказал: «Откуда ты?

И кто ты?» - «Я Иван-царевич; мой

Отец, Демьян Данилович, владеет

Великим, сильным государством; ваша

Жар-птица по ночам летать в наш сад

Повадилась, чтоб золотые красть

Там яблоки: за ней меня послал

Родитель мой, великий государь

Демьян Данилович». На это царь

Далмат сказал: «Царевич ты иль нет,

Того не знаю; но если правду

Сказал ты, то не царским ремеслом

Ты промышляешь; мог бы прямо мне

Сказать: отдай мне, царь Далмат, жар-птицу,

И я тебе ее руками б отдал

Во уважение того, что царь

Демьян Данилович, столь знаменитый

Своей премудростью, тебе отец.

Но слушай, я тебе мою жар-птицу

Охотно уступлю, когда ты сам

Достанешь мне коня Золотогрива;

Принадлежит могучему царю

Афрону он. За тридевять земель

Ты в тридесятое отправься царство

И у могучего царя Афрона

Мне выпроси коня Золотогрива

Иль хитростью какой его достань.

Когда ж ко мне с конем не возвратишься,

То по всему расславлю свету я,

Что ты не царский сын, а вор; и будет

Тогда тебе великий срам и стыд».

Повесив голову, Иван-царевич

Пошел туда, где был им Серый Волк

Оставлен. Серый Волк ему сказал:

«Напрасно же меня, Иван-царевич,

Ты не послушался; но пособить

Уж нечем; будь вперед умней; поедем

За тридевять земель к царю Афрону».

И Серый Волк быстрее всякой птицы

Помчался с седоком; и к ночи в царство

Царя Афрона прибыли они

И у дверей конюшни царской там

Остановились. «Ну, Иван-царевич,

Послушай, - Серый Волк сказал, - войди

В конюшню; конюха спят крепко; ты

Легко из стойла выведешь коня

Золотогрива; только не бери

Его уздечки; снова попадешь в беду».

В конюшню царскую Иван-царевич

Вошел и вывел он коня из стойла;

Но на беду, взглянувши на уздечку,

Прельстился ею так, что позабыл

Совсем о том, что Серый Волк сказал,

И снял с гвоздя уздечку. Но и к ней

Проведены отвсюду были струны;

Все зазвенело; конюха вскочили;

И был с конем Иван-царевич пойман,

И привели его к царю Афрону.

А царь Афрон спросил сурово: «Кто ты?»

Ему Иван-царевич то ж в ответ

Сказал, что и царю Далмату. Царь

Афрон ответствовал: «Хороший ты

Царевич! Так ли должно поступать

Царевичам? И царское ли дело

Шататься по ночам и воровать

Коней? С тебя я буйную бы мог

Снять голову; но молодость твою

Мне жалко погубить; да и коня

Золотогрива дать я соглашусь,

Лишь поезжай за тридевять земель

Ты в тридесятое отсюда царство

Да привези оттуда мне царевну

Прекрасную Елену, дочь царя

Могучего Касима; если ж мне

Ее не привезешь, то я везде расславлю,

Что ты ночной бродяга, плут и вор».

Опять, повесив голову, пошел

Туда Иван-царевич, где его

Ждал Серый Волк. И Серый Волк сказал:

«Ой ты, Иван-царевич! Если б я

Тебя так не любил, здесь моего бы

И духу не было. Ну, полно охать,

Садися на меня, поедем с богом

За тридевять земель к царю Касиму;

Теперь мое, а не твое уж дело».

И Серый Волк опять скакать с Иваном-

Царевичем пустился. Вот они

Проехали уж тридевять земель,

И вот они уж в тридесятом царстве;

И Серый Волк, ссадив с себя Ивана-

Царевича, сказал: «Недалеко

Отсюда царский сад; туда один

Пойду я; ты ж меня дождись под этим

Зеленым дубом». Серый Волк пошел,

И перелез через ограду сада,

И закопался в куст, и там лежал

Не шевелясь. Прекрасная Елена

Касимовна - с ней красные девицы,

И мамушки, и нянюшки - пошла

Прогуливаться в сад; а Серый Волк

Того и ждал: приметив, что царевна,

От прочих отделяся, шла одна,

Он выскочил из-под куста, схватил

Царевну, за спину ее свою

Закинул и давай бог ноги. Страшный

Крик подняли и красные девицы,

И мамушки, и нянюшки; и весь

Сбежался двор, министры, камергеры

И генералы; царь велел собрать

Охотников и всех спустить своих

Собак борзых и гончих - все напрасно:

Уж Серый Волк с царевной и с Иваном-

Царевичем был далеко, и след

Давно простыл; царевна же лежала

Без всякого движенья у Ивана-

Царевича в руках (так Серый Волк

Ее, сердечную, перепугал).

Вот понемногу начала она

Входить в себя, пошевелилась, глазки

Прекрасные открыла и, совсем

Очнувшись, подняла их на Ивана-

Царевича и покраснела вся,

Как роза алая, и с ней Иван-

Царевич покраснел, и в этот миг

Она и он друг друга полюбили

Так сильно, что ни в сказке рассказать,

Ни описать пером того не можно.

И пал в глубокую печаль Иван-

Царевич: крепко, крепко не хотелось

С царевною Еленою ему

Расстаться и отдать ее царю

Афрону; да и ей самой то было

Страшнее смерти. Серый Волк, заметив

Их горе, так сказал: «Иван-царевич,

Изволишь ты кручиниться напрасно;

Я помогу твоей кручине: это

Не служба - службишка; прямая служба

Ждет впереди». И вот они уж в царстве

Царя Афрона. Серый Волк сказал:

«Иван-царевич, здесь должны умненько

Мы поступить: я превращусь в царевну;

А ты со мной явись к царю Афрону.

Меня ему отдай и, получив

Коня Золотогрива, поезжай вперед

С Еленою Касимовной; меня вы

Дождитесь в скрытном месте; ждать же вам

Не будет скучно». Тут, ударясь оземь,

Стал Серый Волк царевною Еленой

Касимовной. Иван-царевич, сдав

Его с рук на руки царю Афрону

И получив коня Золотогрива,

На том коне стрелой пустился в лес,

Где настоящая его ждала

Царевна. Во дворце ж царя Афрона

Тем временем готовилася свадьба:

И в тот же день с невестой царь к венцу

Пошел; когда же их перевенчали

И молодой был должен молодую

Поцеловать, губами царь Афрон

С шершавою столкнулся волчьей мордой,

И эта морда за нос укусила

Царя, и не жену перед собой

Красавицу, а волка царь Афрон

Увидел; Серый Волк недолго стал

Тут церемониться: он сбил хвостом

Царя Афрона с ног и прянул к двери.

Все принялись кричать: «Держи, держи!

Лови, лови!» Куда ты! Уж Ивана-

Царевича с царевною Еленой

Давно догнал проворный Серый Волк;

И уж, сошед с коня Золотогрива,

Иван-царевич пересел на Волка,

И уж вперед они опять, как вихри,

Летели. Вот приехали и в царство

Далматово они. И Серый Волк

Сказал: «В коня Золотогрива

Я превращусь, а ты, Иван-царевич,

Меня отдав царю и взяв жар-птицу,

По-прежнему с царевною Еленой

Ступай вперед; я скоро догоню вас».

Так все и сделалось, как Волк устроил.

Немедленно велел Золотогрива

Царь оседлать, и выехал на нем

Он с свитою придворной на охоту;

И впереди у всех он поскакал

За зайцем; все придворные кричали:

«Как молодецки скачет царь Далмат!»

Но вдруг из-под него на всем скаку

Юркнул шершавый волк, и царь Далмат,

Перекувырнувшись с его спины,

Вмиг очутился головою вниз,

Ногами вверх, и, по плеча ушедши

В распаханную землю, упирался

В нее руками, и, напрасно силясь

Освободиться, в воздухе болтал

Ногами; вся к нему тут свита

Скакать пустилася; освободили

Царя; потом все принялися громко

Кричать: «Лови, лови! Трави, трави!»

Но было некого травить; на Волке

Уже по-прежнему сидел Иван-

Царевич; на коне ж Золотогриве

Царевна, и под ней Золотогрив

Гордился и плясал; не торопясь,

Большой дорогою они шажком

Тихонько ехали; и мало ль, долго ль

Их длилася дорога - наконец

Они доехали до места, где Иван-

Царевич Серым Волком в первый раз

Был встречен; и еще лежали там

Его коня белеющие кости;

И Серый Волк, вздохнув, сказал Ивану-

Царевичу: «Теперь, Иван-царевич,

Пришла пора друг друга нам покинуть;

Я верою и правдою доныне

Тебе служил, и ласкою твоею

Доволен, и, покуда жив, тебя

Не позабуду; здесь же на прощанье

Хочу тебе совет полезный дать:

Будь осторожен, люди злы; и братьям

Родным не верь. Молю усердно бога,

Чтоб ты домой доехал без беды

И чтоб меня обрадовал приятным

Известьем о себе. Прости, Иван-

Царевич». С этим словом Волк исчез.

Погоревав о нем, Иван-царевич,

С царевною Еленой на седле,

С жар-птицей в клетке за плечами, дале

Поехал на коне Золотогриве,

И ехали они дня три, четыре;

И вот, подъехавши к границе царства,

Где властвовал премудрый царь Демьян

Данилович, увидели богатый

Шатер, разбитый на лугу зеленом;

И из шатра к ним вышли... кто же? Клим

И Петр царевичи. Иван-царевич

Был встречею такою несказанно

Обрадован; а братьям в сердце зависть

Змеей вползла, когда они жар-птицу

С царевною Еленой у Ивана-

Царевича увидели в руках:

Была им мысль несносна показаться

Без ничего к отцу, тогда как брат

Меньшой воротится к нему с жар-птицей,

С прекрасною невестой и с конем

Золотогривом и еще получит

Полцарства по приезде; а когда

Отец умрет, и все возьмет в наследство.

И вот они замыслили злодейство:

Вид дружеский принявши, пригласили

Они в шатер свой отдохнуть Ивана-

Царевича с царевною Еленой

Прекрасною. Без подозренья оба

Вошли в шатер. Иван-царевич, долгой

Дорогой утомленный, лег и скоро

Заснул глубоким сном; того и ждали

Злодеи братья: мигом острый меч

Ему они вонзили в грудь, и в поле

Его оставили, и, взяв царевну,

Жар-птицу и коня Золотогрива,

Как добрые, отправилися в путь.

А между тем, недвижим, бездыханен,

Облитый кровью, на поле широком

Лежал Иван-царевич. Так прошел

Весь день; уже склоняться начинало

На запад солнце; поле было пусто;

И уж над мертвым с черным вороненком

Носился, каркая и распустивши

Широко крылья, хищный ворон. Вдруг,

Откуда ни возьмись, явился Серый

Волк: он, беду великую почуяв,

На помощь подоспел; еще б минута,

И было б поздно. Угадав, какой

Был умысел у ворона, он дал

Ему на мертвое спуститься тело;

И только тот спустился, разом цап

Его за хвост; закаркал старый ворон.

«Пусти меня на волю. Серый Волк, -

Кричал он. «Не пущу, - тот отвечал, -

Пока не принесет твой вороненок

Живой и мертвой мне воды!» И ворон

Велел лететь скорее вороненку

За мертвою и за живой водою.

Сын полетел, а Серый Волк, отца

Порядком скомкав, с ним весьма учтиво

Стал разговаривать, и старый ворон

Довольно мог ему порассказать

О том, что он видал в свой долгий век

Меж птиц и меж людей. И слушал

Его с большим вниманьем Серый Волк

И мудрости его необычайной

Дивился, но, однако, все за хвост

Его держал и иногда, чтоб он

Не забывался, мял его легонько

В когтистых лапах. Солнце село; ночь

Настала и прошла; и занялась

Заря, когда с живой водой и мертвой

В двух пузырьках проворный вороненок

Явился. Серый Волк взял пузырьки

И ворона-отца пустил на волю.

Потом он с пузырьками подошел

К лежавшему недвижимо Ивану-

Царевичу: сперва его он мертвой

Водою вспрыснул - и в минуту рана

Его закрылася, окостенелость

Пропала в мертвых членах, заиграл

Румянец на щеках; его он вспрыснул

Живой водой - и он открыл глаза,

Пошевелился, потянулся, встал

И молвил: «Как же долго проспал я!»

«И вечно бы тебе здесь спать, Иван-

Царевич, - Серый Волк сказал, - когда б

Не я; теперь тебе прямую службу

Я отслужил; но эта служба, знай,

Последняя; отныне о себе

Заботься сам. А от меня прими

Совет и поступи, как я тебе скажу.

Твоих злодеев братьев нет уж боле

На свете; им могучий чародей

Кощей бессмертный голову обоим

Свернул, и этот чародей навел

На ваше царство сон; и твой родитель,

И подданные все его теперь

Непробудимо спят; твою ж царевну

С жар-птицей и конем Золотогривом

Похитил вор Кощей; все трое

Заключены в его волшебном замке.

Но ты, Иван-царевич, за свою

Невесту ничего не бойся; злой

Кощей над нею власти никакой

Иметь не может: сильный талисман

Есть у царевны; выйти ж ей из замка

Нельзя; ее избавит только смерть

Кощеева; а как найти ту смерть, и я

Того не ведаю; об этом Баба

Яга одна сказать лишь может. Ты,

Иван-царевич, должен эту Бабу

Ягу найти; она в дремучем, темном лесе,

В седом, глухом бору живет в избушке.

На курьих ножках; в этот лес еще

Никто следа не пролагал; в него

Ни дикий зверь не заходил, ни птица

Не залетала. Разъезжает Баба

Яга по целой поднебесной в ступе,

Пестом железным погоняет, след

Метлою заметает. От нее

Одной узнаешь ты, Иван-царевич,

Как смерть Кощееву тебе достать.

А я тебе скажу, где ты найдешь

Коня, который привезет тебя

Прямой дорогой в лес дремучий к Бабе

Яге. Ступай отсюда на восток;

Придешь на луг зеленый; посреди

Его растут три дуба; меж дубами

В земле чугунная зарыта дверь

С кольцом; за то кольцо ты подыми

Ту дверь и вниз по лестнице сойди;

Там за двенадцатью дверями заперт

Конь богатырский; сам из подземелья

К тебе он выбежит; того коня

Возьми и с богом поезжай; с дороги

Он не собьется. Ну, теперь прости,

Иван-царевич; если бог велит

С тобой нам свидеться, то это будет

Не иначе, как у тебя на свадьбе».

И Серый Волк помчался к лесу; вслед

За ним смотрел Иван-царевич с грустью;

Волк, к лесу подбежавши, обернулся,

В последний раз махнул издалека

Хвостом и скрылся. А Иван-царевич,

Оборотившись на восток лицом,

Пошел вперед. Идет он день, идет

Другой; на третий он приходит к лугу

Зеленому; на том лугу три дуба

Растут; меж тех дубов находит он

Чугунную с кольцом железным дверь;

Он подымает дверь; под тою дверью

Крутая лестница; по ней он вниз

Спускается, и перед ним внизу

Другая дверь, чугунная ж, и крепко

Она замком висячим заперта.

И вдруг он слышит, конь заржал; и ржанье

Так было сильно, что с петлей сорвавшись,

Дверь наземь рухнула с ужасным стуком;

И видит он, что вместе с ней упало

Еще одиннадцать дверей чугунных.

За этими чугунными дверями

Давным-давно конь богатырский заперт

Был колдуном. Иван-царевич свистнул;

Почуяв седока, на молодецкий

Свист богатырский конь из стойла прянул

И прибежал, легок, могуч, красив,

Глаза как звезды, пламенные ноздри,

Как туча грива, словом, конь не конь,

А чудо. Чтоб узнать, каков он силой,

Иван-царевич по спине его

Повел рукой, и под рукой могучей

Конь захрапел и сильно пошатнулся,

Но устоял, копыта втиснув в землю;

И человечьим голосом Ивану-

Царевичу сказал он: «Добрый витязь,

Иван-царевич, мне такой, как ты,

Седок и надобен; готов тебе

Я верою и правдою служить;

Садися на меня, и с богом в путь наш

Отправимся; на свете все дороги

Я знаю; только прикажи, куда

Тебя везти, туда и привезу».

Иван-царевич в двух словах коню

Все объяснил и, севши на него,

Прикрикнул. И взвился могучий конь,

От радости заржавши, на дыбы;

Бьет по крутым бедрам его седок;

И конь бежит, под ним земля дрожит;

Несется выше он дерев стоячих,

Несется ниже облаков ходячих,

И прядает через широкий дол,

И застилает узкий дол хвостом,

И грудью все заграды пробивает,

Летя стрелой и легкими ногами

Былиночки к земле не пригибая,

Пылиночки с земли не подымая.

Но, так скакав день целый, наконец

Конь утомился, пот с него бежал

Ручьями, весь был окружен, как дымом,

Горячим паром он. Иван-царевич,

Чтоб дать ему вздохнуть, поехал шагом;

Уж было под вечер; широким полем

Иван-царевич ехал и прекрасным

Закатом солнца любовался. Вдруг

Он слышит дикий крик; глядит... и что же?

Два Лешая дерутся на дороге,

Кусаются, брыкаются, друг друга

Рогами тычут. К ним Иван-царевич

Подъехавши, спросил: «За что у вас,

Ребята, дело стало?» - «Вот за что, -

Сказал один. - Три клада нам достались:

Драчун-дубинка, скатерть-самобранка

Да шапка-невидимка - нас же двое;

Как поровну нам разделить? Мы

заспорили, и вышла драка; ты

Разумный человек; подай совет нам,

Как поступить?» - «А вот как, - им Иван-

Царевич отвечал. - Пущу стрелу,

А вы за ней бегите; с места ж, где

Она на землю упадет, обратно

Пуститесь взапуски ко мне; кто первый

Здесь будет, тот возьмет себе на выбор

Два клада; а другому взять один.

Согласны ль вы?» - «Согласны», - закричали

Рогатые; и стали рядом. Лук

Тугой свой натянув, пустил стрелу

Иван-царевич: Лешие за ней

Помчались, выпуча глаза, оставив

На месте скатерть, шапку и дубинку.

Тогда Иван-царевич, взяв под мышку

И скатерть и дубинку, на себя

Надел спокойно шапку-невидимку,

Стал невидим и сам и конь и дале

Поехал, глупым Лешаям оставив

На произвол, начать ли снова драку

Иль помириться. Богатырский конь

Поспел еще до захожденья солнца

В дремучий лес, где обитала Баба

Яга. И, въехав в лес, Иван-царевич

Дивится древности его огромных

Дубов и сосен, тускло освещенных

Зарей вечернею; и все в нем тихо:

Деревья все как сонные стоят,

Не колыхнется лист, не шевельнется

Былинка; нет живого ничего

В безмолвной глубине лесной, ни птицы

Между ветвей, ни в травке червяка;

Лишь слышится в молчанье повсеместном

Гремучий топот конский. Наконец

Иван-царевич выехал к избушке

На курьих ножках. Он сказал: «Избушка,

Избушка, к лесу стань задом, ко мне

Стань передом». И перед ним избушка

Перевернулась; он в нее вошел;

В дверях остановясь, перекрестился

На все четыре стороны, потом,

Как должно, поклонился и, глазами

Избушку всю окинувши, увидел,

Что на полу ее лежала Баба

Яга, уперши ноги в потолок

И в угол голову. Услышав стук

В дверях, она сказала: «Фу! фу! фу!

Какое диво! Русского здесь духу

До этих пор не слыхано слыхом,

Не видано видом, а нынче русский

Дух уж в очах свершается. Зачем

Пожаловал сюда, Иван-царевич?

Неволею или волею? Доныне

Здесь ни дубравный зверь не проходил,

Ни птица легкая не пролетала,

Ни богатырь лихой не проезжал;

Тебя как бог сюда занес, Иван-

Царевич?» - «Ах, безмозглая ты ведьма!-

Сказал Иван-царевич Бабе

Яге. - Сначала накорми, напой

Меня ты, молодца, да постели

Постелю мне, да выспаться мне дай,

Потом расспрашивай». И тотчас Баба

Яга, поднявшись на ноги, Ивана-

Царевича как следует обмыла

И выпарила в бане, накормила

И напоила, да и тотчас спать

В постелю уложила, так примолвив:

«Спи, добрый витязь; утро мудренее,

Чем вечер; здесь теперь спокойно

Ты отдохнешь; нужду ж свою расскажешь

Мне завтра; я, как знаю, помогу».

Иван-царевич, богу помолясь,

В постелю лег и скоро сном глубоким

Заснул и проспал до полудня. Вставши,

Умывшися, одевшися, он Бабе

Яге подробно рассказал, зачем

Заехал к ней в дремучий лес; и Баба

Яга ему ответствовала так:

«Ах! добрый молодец Иван-царевич,

Затеял ты нешуточное дело;

Но не кручинься, все уладим с богом;

Я научу, как смерть тебе Кощея

Бессмертного достать; изволь меня

послушать; на море на Окияне,

На острове великом на Буяне

Есть старый дуб; под этим старым дубом

Зарыт сундук, окованный железом;

В том сундуке лежит пушистый заяц;

В том зайце утка серая сидит;

А в утке той яйцо; в яйце же смерть

Кощеева. Ты то яйцо возьми

И с ним ступай к Кощею, а когда

В его приедешь замок, то увидишь,

Что змей двенадцатиголовый вход

В тот замок стережет; ты с этим змеем

Не думай драться, у тебя на то

Дубинка есть; она его уймет.

А ты, надевши шапку-невидимку,

Иди прямой дорогою к Кощею

Бессмертному; в минуту он издохнет,

Как скоро ты при нем яйцо раздавишь,

Смотри лишь не забудь, когда назад

Поедешь, взять и гусли-самогуды:

Лишь их игрою только твой родитель

Демьян Данилович и все его

Заснувшее с ним вместе государство

Пробуждены быть могут. Ну, теперь

Прости, Иван-царевич; бог с тобою;

Твой добрый конь найдет дорогу сам;

Когда ж свершишь опасный подвиг свой,

То и меня, старуху, помяни

Не лихом, а добром». Иван-царевич,

Простившись с Бабою Ягою, сел

На доброго коня, перекрестился,

По молодецки свистнул, конь помчался,

И скоро лес дремучий за Иваном-

Царевичем пропал в дали, и скоро

Мелькнуло впереди чертою синей

На крае неба море Окиян.

Вот прискакал и к морю Окияну

Иван-царевич. Осмотрясь, он видит,

Что у моря лежит рыбачий невод

И что в том неводе морская щука

Трепещется. И вдруг ему та щука

По-человечьи говорит: «Иван-

Царевич, вынь из невода меня

И в море брось; тебе я пригожуся».

Иван-царевич тотчас просьбу щуки

Исполнил, и она, хлестнув хвостом

В знак благодарности, исчезла в море.

А на море глядит Иван-царевич

В недоумении; на самом крае,

Где небо с ним как будто бы слилося,

Он видит, длинной полосою остров

Буян чернеет; он и недалек;

Но кто туда перевезет? Вдруг конь

Заговорил: «О чем, Иван-царевич,

Задумался? О том ли, как добраться

Нам до Буяна острова? Да что

За трудность? Я тебе корабль; сиди

На мне, да крепче за меня держись,

Да не робей, и духом доплывем».

И в гриву конскую Иван-царевич

Рукою впутался, крутые бедра

Коня ногами крепко стиснул; конь

Рассвирепел и, расскакавшись, прянул

С крутого берега в морскую бездну;

На миг и он и всадник в глубине

Пропали; вдруг раздвинулася с шумом

Морская зыбь, и вынырнул могучий

Конь из нее с отважным седоком;

И начал конь копытами и грудью

Бить по водам и волны пробивать,

И вкруг него кипела, волновалась,

И пенилась, и брызгами взлетала

Морская зыбь, и сильными прыжками,

Под крепкие копыта загребая

Кругом ревущую волну, как легкий

На парусах корабль с попутным ветром,

Вперед стремился конь, и длинный след

Шипящею за ним бежал змеею;

И скоро он до острова Буяна

Доплыл и на берег его отлогий

Из моря выбежал, покрытый пеной.

Не стал Иван-царевич медлить; он,

Коня пустив по шелковому лугу

Ходить, гулять и траву медовую

Щипать, пошел поспешным шагом к дубу,

Который рос у берега морского

На высоте муравчатого холма.

И, к дубу подошед, Иван-царевич

Его шатнул рукою богатырской,

Но крепкий дуб не пошатнулся; он

Опять его шатнул - дуб скрипнул; он

Еще шатнул его и посильнее,

Дуб покачнулся, и под ним коренья

Зашевелили землю; тут Иван-царевич

Всей силою рванул его - и с треском

Он повалился, из земли коренья

Со всех сторон, как змеи, поднялися,

И там, где ими дуб впивался в землю,

Глубокая открылась яма. В ней

Иван-царевич кованый сундук

Увидел; тотчас тот сундук из ямы

Он вытащил, висячий сбил замок,

Взял за уши лежавшего там зайца

И разорвал; но только лишь успел

Он зайца разорвать, как из него

Вдруг выпорхнула утка; быстро

Она взвилась и полетела к морю;

В нее пустил стрелу Иван-царевич,

И метко так, что пронизал ее

Насквозь; закрякав, кувырнулась утка;

И из нее вдруг выпало яйцо

И прямо в море; и пошло, как ключ,

Ко дну. Иван-царевич ахнул; вдруг,

Откуда ни возьмись, морская щука

Сверкнула на воде, потом юркнула,

Хлестнув хвостом, на дно, потом опять

Всплыла и, к берегу с яйцом во рту

Тихохонько приближась, на песке

Яйцо оставила, потом сказала:

«Ты видишь сам теперь, Иван-царевич,

Что я тебе в час нужный пригодилась».

С сим словом щука уплыла. Иван-

Царевич взял яйцо; и конь могучий

С Буяна острова на твердый берег

Его обратно перенес. И дале

Конь поскакал и скоро прискакал

К крутой горе, на высоте которой

Кощеев замок был; ее подошва

Обведена была стеной железной;

А у ворот железной той стены

Двенадцатиголовый змей лежал;

И из его двенадцати голов

Всегда шесть спали, шесть не спали, днем

И ночью по два раза для надзора

Сменяясь; а в виду ворот железных

Никто и вдалеке остановиться

Не смел; змей подымался, и от зуб

Его уж не было спасенья - он

Был невредим и только сам себя

Мог умертвить: чужая ж сила сладить

С ним никакая не могла. Но конь

Был осторожен; он подвез Ивана-

Царевича к горе со стороны,

Противной воротам, в которых змей

Лежал и караулил; потихоньку

Иван-царевич в шапке-невидимке

Подъехал к змею; шесть его голов

Во все глаза по сторонам глядели,

Разинув рты, оскалив зубы; шесть

Других голов на вытянутых шеях

Лежали на земле, не шевелясь,

И, сном объятые, храпели. Тут

Иван-царевич, подтолкнув дубинку,

Висевшую спокойно на седле,

Шепнул ей: «Начинай!» Не стала долго

Дубинка думать, тотчас прыг с седла,

На змея кинулась и ну его

По головам и спящим и неспящим

Гвоздить. Он зашипел, озлился, начал

Туда, сюда бросаться; а дубинка

Его себе колотит да колотит;

Лишь только он одну разинет пасть,

Чтобы ее схватить - ан нет, прошу

Не торопиться, уж она

Ему другую чешет морду; все он

Двенадцать ртов откроет, чтоб ее

Поймать, - она по всем его зубам,

Оскаленным как будто напоказ,

Гуляет и все зубы чистит; взвыв

И все носы наморщив, он зажмет

Все рты и лапами схватить дубинку

Попробует - она тогда его

Честит по всем двенадцати затылкам;

Змей в исступлении, как одурелый,

Кидался, выл, кувыркался, от злости

Дышал огнем, грыз землю - все напрасно!

Не торопясь, отчетливо, спокойно,

Без промахов, над ним свою дубинка

Работу продолжает и его,

Как на току усердный цеп, молотит;

Змей наконец озлился так, что начал

Грызть самого себя и, когти в грудь

Себе вдруг запустив, рванул так сильно,

Что разорвался надвое и, с визгом

На землю грянувшись, издох. Дубинка

Работу и над мертвым продолжать

Свою, как над живым, хотела; но

Иван-царевич ей сказал: «Довольно!»

И вмиг она, как будто не бывала

Ни в чем, повисла на седле. Иван-

Царевич, у ворот коня оставив

И разостлавши скатерть-самобранку

У ног его, чтоб мог усталый конь

Наесться и напиться вдоволь, сам

Пошел, покрытый шапкой-невидимкой,

С дубинкою на всякий случай и с яйцом

В Кощеев замок. Трудновато было

Карабкаться ему на верх горы;

Вот, наконец, добрался и до замка

Кощеева Иван-царевич. Вдруг

Он слышит, что в саду недалеко

Играют гусли-самогуды; в сад

Вошедши, в самом деле он увидел,

Что гусли на дубу висели и играли

И что под дубом тем сама Елена

Прекрасная сидела, погрузившись

В раздумье. Шапку-невидимку снявши,

Он тотчас ей явился и рукою

Знак подал, чтоб она молчала. Ей

Потом он на ухо шепнул: «Я смерть

Кощееву принес; ты подожди

Меня на этом месте; я с ним скоро

Управлюся и возвращусь; и мы

Немедленно уедем». Тут Иван-

Царевич, снова шапку-невидимку

Надев, хотел идти искать Кощея

Бессмертного в его волшебном замке,

Но он и сам пожаловал. Приближаясь,

Он стал перед царевною Еленой

Прекрасною и начал попрекать ей

Ее печаль и говорить: «Иван-

Царевич твой к тебе уж не придет;

Его уж нам не воскресить. Но чем же

Я не жених тебе, скажи сама,

Прекрасная моя царевна? Полно ж

Упрямиться, упрямство не поможет;

Из рук моих оно тебя не вырвет;

Уж я...» Дубинке тут шепнул Иван-

Царевич: «Начинай!» И принялась

Она трепать Кощею спину. С криком,

Как бешеный, коверкаться и прыгать

Он начал, а Иван-царевич, шапки

Не сняв, стал приговаривать: «Прибавь,

Прибавь, дубинка; поделом ему,

Собаке, не воруй чужих невест;

Не докучай своей волчьей харей

И глупым сватовством своим прекрасным

Царевнам; злого сна не наводи

На царства! Крепче бей его, дубинка!»

«Да где ты! Покажись! - кричал Кощей -

Перекувырнулся и околел.

Иван-царевич из саду с царевной

Еленою прекрасной вышел, взять

Не позабывши гусли-самогуды,

Жар-птицу и коня Золотогрива.

Когда ж они с крутой горы спустились

И, севши на коней, в обратный путь

Поехали, гора, ужасно затрещав,

Упала с замком, и на месте том

Явилось озеро, и долго черный

Над ним клубился дым, распространяясь

По всей окрестности с великим смрадом.

Тем временем Иван-царевич, дав

Коням на волю их везти, как им

Самим хотелось, весело с прекрасной

Невестой ехал. Скатерть-самобранка

Усердно им дорогою служила,

И был всегда готов им вкусный завтрак,

Обед и ужин в надлежащий час:

На мураве душистой утром, в полдень

Под деревом густовершинным, ночью

Под шелковым шатром, который был

Всегда из двух отдельных половин

Составлен. И за каждой их трапезой

Играли гусли-самогуды; ночью

Светила им жар-птица, а дубинка

Стояла на часах перед шатром;

Кони же, подружась, гуляли вместе,

Каталися по бархатному лугу,

Или траву росистую щипали,

Иль, голову кладя поочередно

Друг другу на спину, спокойно спали.

Так ехали они путем-дорогой

И наконец приехали в то царство,

Которым властвовал отец Ивана-

Царевича, премудрый царь Демьян

Данилович. И царство все, от самых

Его границ до царского дворца,

Объято было сном непробудимым;

И где они ни проезжали, все

Там спало; на поле перед сохой

Стояли спящие волы; близ них

С своим бичом, взмахнутым и заснувшим

На взмахе, пахарь спал; среди большой

Дороги спал ездок с конем, и пыль,

Поднявшись, сонная, недвижным клубом

Стояла; в воздухе был мертвый сон;

На деревах листы дремали молча;

И в ветвях сонные молчали

 

Славянка

 

Славянка тихая, сколь ток приятен твой,

Когда, в осенний день, в твои глядятся воды

Холмы, одетые последнею красой

     Полуотцветшия природы.

 

Спешу к твоим брегам... свод неба тих и чист;

При свете солнечном прохлада повевает;

Последний запах свой осыпавшийся лист

     С осенней свежестью сливает.

 

Иду под рощею излучистой тропой;

Что шаг, то новая в глазах моих картина;

То вдруг сквозь чащу древ мелькает предо мной,

     Как в дыме, светлая долина;

 

То вдруг исчезло все... окрест сгустился лес;

Все дико вкруг меня, и сумрак и молчанье;

Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес

     Прокравшись, дневное сиянье

 

Верхи поблеклые и корни золотит;

Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем,

На сумраке листок трепещущий блестит,

     Смущая тишину паденьем...

 

И вдруг пустынный храм в дичи передо мной;

Заглохшая тропа; кругом кусты седые;

Между багряных лип чернеет дуб густой

     И дремлют ели гробовые.

 

Воспоминанье здесь унылое живет;

Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою,

Оно беседует о том, чего уж нет,

     С неизменяющей Мечтою.

 

Все к размышленью здесь влечет невольно нас;

Все в душу томное уныние вселяет;

Как будто здесь она из гроба важный глас

     Давно минувшего внимает.

 

Сей храм, сей темный свод, сей тихий мавзолей,

Сей факел гаснущий и долу обращенный,

Все здесь свидетель нам, сколь блага наших дней,

     Сколь все величия мгновенны.

 

И нечувствительно с превратности мечтой

Дружится здесь мечта бессмертия и славы:

Сей витязь, на руку склонившийся главой;

     Сей громоносец двоеглавый,

 

Под шуйцей твердою седящий на щите;

Сия печальная семья кругом царицы;

Сии небесные друзья на высоте,

     Младые спутники денницы...

 

О! сколь они, в виду сей урны гробовой,

Для унывающей души красноречивы:

Тоскуя ль полетит она за край земной -

     Там все утраченные живы;

 

К земле ль наклонит взор - великий ряд чудес;

Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным;

И мир, воскреснувший по манию небес,

     Спокойный под щитом державным.

 

Но вкруг меня опять светлеет частый лес;

Опять река вдали мелькает средь долины,

То в свете, то в тени, то в ней лазурь небес,

     То обращенных древ вершины.

 

И вдруг открытая равнина предо мной;

Там мыза, блеском дня под рощей озаренна;

Спокойное село над ясною рекой,

     Гумно и нива обнаженна.

 

Все здесь оживлено: с овинов дым седой,

Клубяся, по браздам ложится и редеет,

И нива под его прозрачной пеленой

     То померкает, то светлеет.

 

Там слышен на току согласный стук цепов;

Там песня пастуха и шум от стад бегущих;

Там медленно, скрыпя, тащится ряд возов,

     Тяжелый груз снопов везущих.

 

Но солнце катится беззнойное с небес;

Окрест него закат спокойно пламенеет;

Завесой огненной подернут дальний лес;

     Восток безоблачный синеет.

 

Спускаюсь в дол к реке: брег темен надо мной,

И на воды легли дерев кудрявых тени;

Противный брег горит, осыпанный зарей;

     В волнах блестят прибрежны сени;

 

То отраженный в них сияет мавзолей;

То холм муравчатый, увенчанный древами;

То ива дряхлая, до свившихся корней

     Склонившись гибкими ветвями,

 

Сенистую главу купает в их струях;

Здесь храм между берез и яворов мелькает;

Там лебедь, притаясь у берега в кустах,

     Недвижим в сумраке сияет.

 

Вдруг гладким озером является река;

Сколь здесь ее брегов пленительна картина;

В лазоревый кристалл слиясь вкруг челнока,

     Яснеет вод ее равнина.

 

Но гаснет день... в тени склонился лес к водам;

Древа облечены вечерней темнотою;

Лишь простирается по тихим их верхам

     Заря багряной полосою;

 

Лишь ярко заревом восточный брег облит,

И пышный дом царей на скате озлащенном,

Как исполин, глядясь в зерцало вод, блестит

     В величии уединенном.

 

Но вечер на него покров накинул свой,

И рощи и брега, смешавшись, побледнели;

Последни облака, блиставшие зарей,

     С небес, потухнув, улетели.

 

И воцарилася повсюду тишина;

Все спит... лишь изредка в далекой тьме промчится

Невнятный глас... или колыхнется волна...

     Иль сонный лист зашевелится.

 

Я на брегу один... окрестность вся молчит...

Как привидение, в тумане предо мною

Семья младых берез недвижимо стоит

     Над усыпленною водою.

 

Вхожу с волнением под их священный кров;

Мой слух в сей тишине приветный голос слышит;

Как бы эфирное там веет меж листов,

 

     Как бы невидимое дышит;

 

Как бы сокрытая под юных древ корой,

С сей очарованной мешаясь тишиною,

Душа незримая подъемлет голос свой

     С моей беседовать душою.

 

И некто урне сей безмолвный приседит;

И, мнится, на меня вперил он темны очи;

Без образа лицо, и зрак туманный слит

     С туманным мраком полуночи.

 

Смотрю... и, мнится, все, что было жертвой лет,

Опять в видении прекрасном воскресает;

И все, что жизнь сулит, и все, чего в ней нет,

     С надеждой к сердцу прилетает.

 

Но где он?.. Скрылось все... лишь только в тишине

Как бы знакомое мне слышится призванье,

Как будто Гений путь указывает мне

     На неизвестное свиданье.

 

О! кто ты, тайный вождь? душа тебе вослед!

Скажи: бессмертный ли пределов сих хранитель

Иль гость минутный их? Скажи: земной ли свет

     Иль небеса твоя обитель?..

 

И ангел от земли в сиянье предо мной

Взлетает; на лице величие смиренья;

Взор к небу устремлен; над юною главой

     Горит звезда преображенья.

 

Помедли улетать, прекрасный сын небес;

Младая Жизнь в слезах простерта пред тобою...

Но где я?.. Все вокруг молчит... призрак исчез,

     И небеса покрыты мглою.

 

Одна лишь смутная мечта в душе моей:

Как будто мир земной в ничто преобратился;

Как будто та страна знакомей стала ей,

     Куда сей чистый ангел скрылся.

 

Сентябрь - первая половина октября 1815

 

Смертный и боги

 

Клеанту ум вскружил Платон.

Мечтал ежеминутно он

О той гармонии светил,

О коей мудрый говорил.

И стал Зевеса он молить

Хотя минуту усладить

Его сим таинством небес!..

«Несчастный!- отвечал Зевес.-

О чем ты молишь? Смертным, вам

Внимать не должно небесам,

Пока вы жители земли!»

Но он упорствовал: «Внемли!

Отец, тебя твой молит сын!»

И неба мощный властелин

Безумной просьбе уступил

И слух безумцу отворил;

И стал внимать он небесам,

Но что ж послышалося там?..

Земных громов стозвучный стук,

Всех молний свист, из мощных рук

Зевеса льющихся на нас,

Всех яростных орканов глас

Слабей жужжанья мошки был

Пред сей гармонией светил!

Он побледнел, он в прах упал.

«О, что ты мне услышать дал?

То ль небеса твои, отец?..»

И рек Зевес: «Смирись, слепец!

И знай: доступное богам

Вовеки недоступно вам!

Ты слышишь бурю грозных сил..

А я - гармонию светил».

 

1829

 

Смерть

 

То сказано глупцом и признано глупцами,

Что будто смерть для нас творит ужасным свет!

Пока на свете мы, она еще не с нами;

Когда ж пришла она, то нас на свете нет!

 

Октябрь 1814

 

Совесть

 

Сколь неизбежна власть твоя,

Гроза преступников, невинных утешитель.

О совесть! Наших дел закон и обвинитель,

   Свидетель и судья!

 

1807

 

Солнце и Борей

 

Солнцу раз сказал Борей:

«Солнце, ярко ты сияешь!

Ты всю землю оживляешь

Теплотой своих лучей!..

Но сравнишься ль ты со мною?

Я сто раз тебя сильней!

Захочу — пущусь, завою

И в минуту мраком туч

Потемню твой яркий луч.

Всей земле свое сиянье

Ты без шума раздаешь,

Тихо на небо взойдешь,

Продолжаешь путь в молчанье,

И закат спокоен твой!

Мой обычай не такой!

С ревом, свистом я летаю,

Всем верчу, все возмущаю,

Все дрожит передо мной!

Так не я ли царь земной?..

И труда не будет много

То на деле доказать!

Хочешь власть мою узнать?

Вот, гляди: большой дорогой

Путешественник идет;

Кто скорей с него сорвет

Плащ, которым он накрылся,

Ты иль я?..» И вмиг Борей

Всею силою своей,

Как неистовый, пустился

С путешественником в бой.

Тянет плащ с него долой.

Но напрасно он хлопочет...

Путешественник вперед

Все идет себе, идет,

Уступить никак не хочет

И плаща не отдает.

Наконец Борей в досаде

Замолчал; и вдруг из туч

Показало Солнце луч,

И при первом Солнца взгляде,

Оживленный теплотой,

Путешественник по воле

Плащ, ему не нужный боле,

Снял с себя своей рукой.

Солнце весело блеснуло

И сопернику шепнуло:

«Безрассудный мой Борей!

Ты расхвастался напрасно!

Видишь: злобы самовластной

Милость кроткая сильней!»

 

1827

 

Сон (Заснув на холме луговом...)

 

Заснув на холме луговом,

   Вблизи большой дороги,

Я унесен был легким сном

   Туда, где жили боги.

 

Но я проснулся наконец

   И смутно озирался:

Дорогой шел младой певец

   И с пеньем удалялся.

 

Вдали пропал за рощей он -

   Но струны все звенели.

Ах! не они ли дивный сон

   Мне на душу напели?

 

1816

 

Старик к молодой и прекрасной девушке

 

Как сладостно твоим присутствием пленяться!

И как опасно мне словам твоим внимать!

Ах, поздно старику надеждой обольщаться,

Но поздно ль, не имев надежды, обожать?

 

1 ноября 1806

 

Старцу Эверсу

 

Вступая в круг счастливцев молодых,

Я мыслил там - на миг товарищ их -

С веселыми весельем поделиться

И юношей блаженством насладиться.

Но в сем кругу меня мой Гений ждал!

Там Эверс мне на братство руку дал...

Благодарю, хранитель-провиденье!

Могу ль забыть священное мгновенье,

Когда, мой брат, к руке твоей святой

Я прикоснуть дерзнул уста с лобзаньем,

Когда стоял ты, старец, предо мной

С отеческим мне счастия желаньем!

О старец мой, в прекрасных днях твоих

Не пропадет и сей прекрасный миг,

Величием души запечатленный,-

Но для тебя я был пришлец мгновенный;

Как друг всего, и мне ты другом был;

Ты с нежностью меня благословил,

Нечаянно в сей жизни повстречавши!

Уже отсель ты в лучший смотришь свет,

И мой тебе незнаем будет след!

Но я, едва полжизни испытавши,

Едва сошед с предела ранних лет,

Не с лучшею, не с легкою судьбою

(И может быть, путь долгий предо мною!),

Мысль о тебе, о брат священный мой,

Как Божий дар, возьму на жизнь с собой!

Брат Эверса!.. так! я сказать дерзаю,

Что имени сего всю цену знаю!

В сем имени мой долг изображен!

Не беден тот, кто свойства не лишен

Пред добрыми душою согреваться;

Кто мыслию способен возвышаться,

Зря благости величественный лик.

О! сладкий жар во грудь мою проник,

Когда твоя рука мне руку сжала!

Мне лучшею земная жизнь предстала,

Училищем для неба здешний свет!

«Не унывать, хотя и счастья нет;

Ждать в тишине и помнить провиденье;

Прекрасному - текущее мгновенье;

Грядущее - беспечно небесам;

Что мрачно здесь, то будет ясно там!

Земная жизнь, как странница крылата,

С печалями от гроба улетит;

Что было здесь для доброго утрата,

То жизнь ему другая возвратит!»

Вот правила для Эверсова брата.

 

Я зрел вчера: сходя на край небес,

Как божество, нас солнце покидало;

Свершив свой день, прощальный луч бросало

Оно с высот на холм, и дол, и лес,

И, тихий блеск оставя на закате,

От нас к другим скатилось небесам...

О! сколько мне красот явилось там!

Я вспомянул о небом данном брате;

О дне его, о ясной тишине

И сладостном на вечере сиянье:

Я вспомянул о нежном завещанье,

Оставленном в названье брата мне,-

И мужество мне в душу пробежало!..

Благослови ж меня, священный друг!

Что б на пути меня ни ожидало,

Отныне мне, как благотворный дух,

Сопутником твое воспоминанье.

Где б ни был я, мой старец брат со мной!

И тихое вечернее сиянье,

С моей о нем беседуя душой,-

Таинственный символ его завета,-

Учителем отныне будет мне:

«Свой здешний путь окончить в тишине!» -

И вестником прекраснейшего света.

 

14 августа 1815

 

Старый рыцарь

 

Он был весной своей

В земле обетованной

И много славных дней

Провел в тревоге бранной.

 

Там ветку от святой

Оливы оторвал он;

На шлем железный свой

Ту ветку навязал он.

 

С неверным он врагом,

Нося ту ветку, бился

И с нею в отчий дом

Прославлен возвратился.

 

Ту ветку посадил

Сам в землю он родную

И часто приносил

Ей воду ключевую.

 

Он стал старик седой,

И сила мышц пропала;

Из ветки молодой

Олива древом стала.

 

Под нею часто он

Сидит, уединенный,

В невыразимый сон

Душою погруженный.

 

Над ним, как друг, стоит,

Обняв его седины,

И ветвями шумит

Олива Палестины;

 

И, внемля ей во сне,

Вздыхает он глубоко

О славной старине

И о земле далекой.

 

1832

 

Стихи на новый, 1800 год

 

Из недра вечности рожденный,

Парит к нам юный сын веков;

Сотканна из зарей порфира

Струится на плечах его;

Лучи главу его венчают,

Простерт о чреслах Зодиак,

В его деснице зрится чаша,

Где скрыты жребии судьбы,

Из коей вечными струями

Блаженство и беды текут.

 

   Летит - пред ним часы, минуты

Лиются быстрою струей;

Сопутницы, его подруги,

Несут вселенной благодать:

Зима в своей короне льдяной,

В сотканной ризе из снегов,

Весна с цветочными коврами,

С плодами Осень для древес,

С снопами Лето золотыми

И благотворной теплотой.

 

   Летит - во сретенье вселенна

Ему благословенья шлет;

Желанья, робкие надежды

Несутся сонмами к нему;

К нему стремится глас хвалебный,

К нему летит слеза и вздох;

Монарх с блестящего престола

И нищий с бедного одра

К нему возводят взор молящий,

Благодеяний ждут его...

 

   Лети, сын вечности желанный,

Лети и по следам своим

Цветы блаженства вожделенны

И кротку радость насаждай...

Пускай полет твой благодатный,

Как зефир, землю освежит;

Любовь, согласие священно

Во всей вселенной утвердит.

 

Декабрь 1799

 

Стихи, сочиненные в день моего рождения

 

О лира, друг мой неизменный,

Поверенный души моей!

В часы тоски уединенной

Утешь меня игрой своей!

С тобой всегда я неразлучен,

О лира милая моя!

Для одиноких мир сей скучен,

А в нем один скитаюсь я!

 

Мое младенчество сокрылось;

Уж вянет юности цветок;

Без горя сердце истощилось,

Вперед присудит что-то рок!

Но я пред ним не побледнею:

Пусть будет то, что должно быть!

Судьба ужасна лишь злодею,

Судьба меня не устрашит.

 

Не нужны мне венцы вселенной,

Мне дорог ваш, друзья, венок!

На что чертог мне позлащенный?

Простой, укромный уголок,

В тени лесов уединенной,

Где бы свободно я дышал,

Всем милым сердцу окруженный,

И лирой дух свой услаждал,-

 

Вот все - я больше не желаю,

В душе моей цветет мой рай.

Я бурный мир сей презираю.

О лира, друг мой! утешай

Меня в моем уединеньи;

А вы, друзья мои, скорей,

Оставя свет сей треволненный,

Сберитесь к хижине моей.

 

Там, в мире сердца благодатном,

Наш век как ясный день пройдет;

С друзьями и тоска приятна,

Но и тоска нас не найдет.

Когда ж придет нам расставаться,

Не будем слез мы проливать:

Недолго на земле скитаться;

Друзья! увидимся опять.

 

29 января 1803

 

Стремление

 

Часто, при тихом сиянии месяца, полная

   тайной

Грусти, сижу я одна и вздыхаю и плачу, и душу

Вдруг обнимает мою содроганье блаженства.

   Живая,

Свежая, чистая жизнь приливает к душе,

   и глазами

Вижу я то, что в гармонии струн лишь дотоле

   таилось;

Вижу незнаемый край, и мне сквозь лазурное небо

Светится издали радостно, ярко звезда упованья.

 

1828

 

Суд божий над епископом

 

Были и лето и осень дождливы;

Были потоплены пажити, нивы;

Хлеб на полях не созрел и пропал;

Сделался голод, народ умирал.

 

Но у епископа, милостью неба,

Полны амбары огромные хлеба;

Жито сберег прошлогоднее он:

Был осторожен епископ Гаттон.

 

Рвутся толпой и голодный и нищий

В двери епископа, требуя пищи;

Скуп и жесток был епископ Гаттон:

Общей бедою не тронулся он.

 

Слушать их вопли ему надоело;

Вот он решился на страшное дело:

Бедных из ближних и дальних сторон,

Слышно, скликает епископ Гаттон.

 

«Дожили мы до нежданного чуда:

Вынул епископ добро из-под спуда;

Бедных к себе на пирушку зовет»,-

Так говорил изумленный народ.

 

К сроку собралися званые гости,

Бледные, чахлые, кожа да кости;

Старый, огромный сарай отворен,

В нем угостит их епископ Гаттон.

 

Вот уж столпились под кровлей сарая

Все пришлецы из окружного края...

Как же их принял епископ Гаттон?

Был им сарай и с гостями сожжен.

 

Глядя епископ на пепел пожарный,

Думает: «Будут мне все благодарны;

Разом избавил я шуткой моей

Край наш голодный от жадных мышей».

 

В замок епископ к себе возвратился,

Ужинать сел, пировал, веселился,

Спал, как невинный, и снов не видал...

Правда! но боле с тех пор он не спал.

 

Утром он входит в покой, где висели

Предков портреты, и видит, что съели

Мыши его живописный портрет,

Так, что холстины и признака нет.

 

Он обомлел; он от страха чуть дышит...

Вдруг он чудесную ведомость слышит:

«Наша округа мышами полна,

В житницах съеден весь хлеб до зерна».

 

Вот и другое в ушах загремело:

«Бог на тебя за вчерашнее дело!

Крепкий твой замок, епископ Гаттон,

Мыши со всех осаждают сторон».

 

Ход был до Рейна от замка подземной;

В страхе епископ дорогою темной

К берегу выйти из замка спешит:

«В Рейнской башне спасусь»,- говорит.

 

Башня из рейнских вод подымалась;

Издали острым утесом казалась,

Грозно из пены торчащим, она;

Стены кругом ограждала волна.

 

В легкую лодку епископ садится;

К башне причалил, дверь запер и мчится

Вверх по гранитным крутым ступеням;

В страхе один затворился он там.

 

Стены из стали казалися слиты,

Были решетками окна забиты,

Ставни чугунные, каменный свод,

Дверью железною запертый вход.

 

Узник не знает, куда приютиться;

На пол, зажмурив глаза, он ложится...

Вдруг он испуган стенаньем глухим:

Вспыхнули ярко два глаза над ним.

 

Смотрит он... кошка сидит и мяучит;

Голос тот грешника давит и мучит;

Мечется кошка; невесело ей:

Чует она приближенье мышей.

 

Пал на колени епископ и криком

Бога зовет в исступлении диком.

Воет преступник... а мыши плывут...

Ближе и ближе... доплыли... ползут.

 

Вот уж ему в расстоянии близком

Слышно, как лезут с роптаньем и писком;

Слышно, как стену их лапки скребут;

Слышно, как камень их зубы грызут.

 

Вдруг ворвались неизбежные звери;

Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,

Спереди, сзади, с боков, с высоты...

Что тут, епископ, почувствовал ты?

 

Зубы об камни они навострили,

Грешнику в кости их жадно впустили,

Весь по суставам раздернут был он...

Так был наказан епископ Гаттон.

 

1831

 

Счастие

 

Блажен, кто, богами еще до рожденья любимый,

На сладостном лоне Киприды взлелеян младенцем;

Кто очи от Феба, от Гермеса дар убеждения

     принял,

А силы печать на чело - от руки громовержца.

Великий, божественный жребий счастливца

     постигнул;

Еще до начала сраженья победой увенчан;

Любимец Хариты, пленяет, труда не приемля.

Великим да будет, кто собственной силы

     созданье,

Душою превыше и тайныя Парки и Рока;

Но счастье и Граций улыбка не силе подвластны.

Высокое прямо с Олимпа на избранных небом

     нисходит:

Как сердце любовницы, полное тайныя страсти,

Так все громовержца дары неподкупны; единый

Закон предпочтенья в жилищах Эрота и Зевса;

И боги в послании благ повинуются сердцу:

Им милы бесстрашного юноши гордая поступь,

И взор непреклонный, владычества смелого

     полный,

И волны власов, отенивших чело и ланиты.

Веселому чувствовать радость; слепым, а

     не зрящим

Бессмертные в славе чудесной себя открывают:

Им мил простоты непорочныя девственный образ;

И в скромном сосуде небесное любит скрываться;

Презреньем надежду кичливой гордыни смиряют;

Свободные силе и гласу мольбы не подвластны.

Лишь к избранным с неба орлу-громоносцу

     Кронион

Велит ниспускаться - да мчит их в обитель

     Олимпа;

Свободно в толпе земнородных заметив

     любимцев,

Лишь им на главу налагает рукою пристрастной

То лавр песнопевца, то власти державной повязку;

Лишь им предлетит стрелоносный сразитель Пифона,

Лишь им и Эрот златокрылый, сердец повелитель;

Их судно трезубец Нептуна, равняющий бездны,

Ведет с неприступной фортуною Кесаря к брегу;

Пред ними смиряется лев, и дельфин из пучины

Хребтом благотворным их, бурей гонимых, из’емлет.

Над всем красота повелитель рожденный; подобие

      бога,

Единым спокойным явленьем она побеждает.

Не сетуй, что боги счастливца некупленным лавром

      венчают,

Что он, от меча и стрелы покровенный Кипридой,

Исходит безвредно из битвы, летя насладиться

     любовью:

И менее ль славы Ахиллу, что он огражден

     невредимым

Щитом, искованьем Гефестова дивного млата,

Что смертный единый все древнее небо в смятенье

      приводит?

Тем выше великий, что боги с великим в союзе,

Что, гневом его распаляем, любимцу во славу,

Элленов избраннейших в бездну Тенара низводят.

Пусть будет красою краса - не завидуй, что

    прелестьей с неба,

Как лилиям пышность, дана без заслуги Цитерой;

Пусть будет блаженна, пленяя; пленяйся - тебе

     наслажденье.

Не сетуй, что дар песнопенья с Олимпа на избранных

     сходит;

Что сладкий певец вдохновеньем невидимой арфы

     наполнен:

Скрывающий бога в душе претворен и

    для внемлющих в бога;

Он счастлив собою - ты, им наслаждаясь,

     блаженствуй.

Пускай пред зерцалом Фемиды венок отдается

     заслуге -

Но радость лишь боги на смертное око низводят.

Где не было чуда, вотще там искать и счастливца.

Все смертное прежде родится, растет, созревает,

Из образа в образ ведомое зиждущим Кроном;

Но счастия мы и красы никогда в созреванье

     не видим:

От века они совершенны во всем совершенстве

     созданья;

Не зрим ни единой земныя Венеры, как прежде

     небесной,

В ее сокровенном исходе из тайных обителей моря;

Как древле Минерва, в бессмертный эгид и шелом

     ополченна,

Так каждая светлая мысль из главы громовержца

     родится.

 

1809

 

Счастие во сне

 

Дорогой шла девица;

     С ней друг ее младой;

Болезненны их лица;

     Наполнен взор тоской.

 

Друг друга лобызают

     И в очи и в уста -

И снова расцветают

     В них жизнь и красота.

 

Минутное веселье!

     Двух колоколов звон:

Она проснулась в келье;

     В тюрьмепроснулся он.

 

1816

 

Таинственный посетитель

 

Кто ты, призрак, гость прекрасный?

   К нам откуда прилетал?

Безответно и безгласно

   Для чего от нас пропал?

Где ты? Где твое селенье?

   Что с тобой? Куда исчез?

И зачем твое явленье

   В поднебесную с небес?

 

Не Надежда ль ты младая,

   Приходящая порой

Из неведомого края

   Под волшебной пеленой?

Как она, неумолимо

   Радость милую на час

Показал ты, с нею мимо

   Пролетел и бросил нас.

 

Не Любовь ли нам собою

   Тайно ты изобразил?..

Дни любви, когда одною

   Мир для нас прекрасен был,

Ах! тогда сквозь покрывало

   Неземным казался он...

Снят покров; любви не стало;

   Жизнь пуста, и счастье - сон.

 

Не волшебница ли Дума

   Здесь в тебе явилась нам?

Удаленная от шума

   И мечтательно к устам

Приложивши перст, приходит

   К нам, как ты, она порой

И в минувшее уводит

   Нас безмолвно за собой.

 

Иль в тебе сама святая

   Здесь Поэзия была?..

К нам, как ты, она из рая

   Два покрова принесла:

Для небес лазурно-ясный,

   Чистый, белый для земли;

С ней все близкое прекрасно,

   Все знакомо, что вдали.

 

Иль Предчувствие сходило

   К нам во образе твоем

И понятно говорило

   О небесном, о святом?

Часто в жизни так бывало:

   Кто-то светлый к нам летит,

Подымает покрывало

   И в далекое манит.

 

1824

 

Там небеса и воды ясны!..

 

Там небеса и воды ясны!

   Там песни птичек сладкогласны!

О родина! все дни твои прекрасны!

   Где б ни был я, но все с тобой

      Душой.

 

   Ты помнишь ли, как под горою,

   Осеребряемый росою,

Белелся луч вечернею порою

   И тишина слетала в лес

      С небес?

 

   Ты помнишь ли наш пруд спокойный,

   И тень от ив в час полдня знойный,

И над водой от стада гул нестройный,

   И в лоне вод, как сквозь стекло,

      Село?

 

   Там на заре пичужка пела;

   Даль озарялась и светлела;

Туда, туда душа моя летела:

   Казалось сердцу и очам -

      Все там!..

 

Сентябрь-ноябрь 1816

 

Теон и Эсхин

 

Эсхин возвращался к пенатам своим,

   К брегам благовонным Алфея.

Он долго по свету за счастьем бродил -

   Но счастье, как тень, убегало.

 

И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот -

   Лишь сердце они изнурили;

Цвет жизни был сорван; увяла душа;

   В ней скука сменила надежду.

 

Уж взорам его тихоструйный Алфей

   В цветущих брегах открывался;

Пред ним оживились минувшие дни,

   Давно улетевшая младость...

 

Всё те ж берега, и поля, и холмы,

   И то же прекрасное небо;

Но где ж озарявшая некогда их

   Волшебным сияньем Надежда?

 

Жилища Теонова ищет Эсхин.

   Теон, при домашних Пенатах,

В желаниях скромный, без пышных надежд,

   Остался на бреге Алфея.

 

Близ места, где в море втекает Алфей,

   Под сенью олив и платанов,

Смиренную хижину видит Эсхин -

   То было жилище Теона.

 

С безоблачных солнце сходило небес,

   И тихое море горело;

На хижину сыпался розовый блеск,

   И мирты окрестны алели.

 

Из белого мрамора гроб невдали,

   Обсаженный миртами, зрелся;

Душистые розы и гибкий ясмин

   Ветвями над ним соплетались.

 

На праге сидел в размышленье Теон,

   Смотря на багряное море,-

Вдруг видит Эсхина и вмиг узнает

   Сопутника юныя жизни.

 

«Да благостно взглянет хранитель Зевес

   На мирный возврат твой к Пенатам!» -

С блистающим радостью взором Теон

   Сказал, обнимая Эсхина.

 

И взгляд на него любопытный вперил -

   Лицо его скорбно и мрачно.

На друга внимательно смотрит Эсхин -

   Взор друга прискорбен, но ясен.

 

«Когда я с тобой разлучался, Теон,

   Надежда сулила мне счастье;

Но опыт иное мне в жизни явил:

   Надежда - лукавый предатель.

 

Скажи, о Теон, твой задумчивый взгляд

   Не ту же ль судьбу возвещает?

Ужель и тебя посетила печаль

   При мирных домашних Пенатах?»

 

Теон указал, воздыхая, на гроб...

   «Эсхин, вот безмолвный свидетель,

Что боги для счастья послали нам жизнь -

   Но с нею печаль неразлучна.

 

О нет, не ропщу на Зевесов закон:

   И жизнь и вселенна прекрасны.

Не в радостях быстрых, не в ложных мечтах

   Я видел земное блаженство.

 

Что может разрушить в минуту судьба,

   Эсхин, то на свете не наше;

Но сердца нетленные блага: любовь

   И сладость возвышенных мыслей -

 

Вот счастье; о друг мой, оно не мечта.

   Эсхин, я любил и был счастлив;

Любовью моя освятилась душа,

   И жизнь в красоте мне предстала.

 

При блеске возвышенных мыслей я зрел

   Яснее великость творенья;

Я верил, что путь мой лежит по земле

   К прекрасной, возвышенной цели.

 

Увы! я любил... и ее уже нет!

   Но счастье, вдвоем столь живое,

Навеки ль исчезло? И прежние дни

   Вотще ли столь были прелестны?

 

О нет, никогда не погибнет их след;

   Для сердца прошедшее вечно.

Страданье в разлуке есть та же любовь;

   Над сердцем утрата бессильна.

 

И скорбь о погибшем не есть ли, Эсхин,

   Обет неизменной надежды:

Что где-то в знакомой, но тайной стране

   Погибшее нам возвратится?

 

Кто раз полюбил, тот на свете, мой друг,

   Уже одиноким не будет...

Ах! свет, где она предо мною цвела,-

   Он тот же: всё ею  он полон.

 

По той же дороге стремлюся один

   И к той же возвышенной цели,

К которой так бодро стремился вдвоем -

   Сих уз не разрушит могила.

 

Сей мыслью высокой украшена жизнь;

   Я взором смотрю благодарным

На землю, где столько рассыпано благ,

   На полное славы творенье.

 

Спокойно смотрю я с земли рубежа

   На сторону лучшия жизни;

Сей сладкой надеждою мир озарен,

   Как небо сияньем Авроры.

 

С сей сладкой надеждой я выше судьбы,

   И жизнь мне земная священна;

При мысли великой, что я человек,

   Всегда возвышаюсь душою.

 

А этот безмолвный, таинственный гроб...

   О друг мой, он верный свидетель,

Что лучшее в жизни еще впереди,

   Что верно желанное будет;

 

Сей гроб - затворенная к счастию дверь;

   Отворится... жду и надеюсь!

За ним ожидает сопутник меня,

   На миг мне явившийся в жизни.

 

О друг мой, искав изменяющих благ,

   Искав наслаждений минутных,

Ты верные блага утратил свои -

   Ты жизнь презирать научился.

 

С сим гибельным чувством ужасен и свет;

   Дай руку: близ верного друга

С природой и жизнью опять примирись;

   О! верь мне, прекрасна вселенна.

 

Всё небо нам дало, мой друг, с бытием:

   Все в жизни к великому средство;

И горесть и радость - все к цели одной:

   Хвала жизнедавцу Зевесу!»

 

1-11 декабря 1814

 

Теснятся все к тебе во храм...

 

Теснятся все к тебе во храм,

И все с коленопреклоненьем

Тебе приносят фимиам,

Тебя гремящим славят пеньем;

Я одинок в углу стою,

Как жизнью, полон я тобою,

И жертву тайную мою

Я приношу тебе душою.

 

4-16 февраля 1821

 

Тленность

 

В н у к

 

Послушай, дедушка, мне каждый раз,

Когда взгляну на этот замок Ретлер,

Приходит в мысль: что, если то ж случится

И с нашей хижинкой?.. Как страшно там!

Ты скажешь: смерть сидит на этих камнях.

А домик наш?.. Взгляни: как будто церковь,

Светлеет на холме, и окна блещут.

Скажи ж, как может быть, чтобы и с ним

Случилось то ж, что с этим старым замком?

 

  Д е д у ш к а

 

Как может быть?.. Ах! друг мой, это будет.

Всему черед: за молодостью вслед

Тащится старость: все идет к концу

И ни на миг не постоит. Ты слышишь:

Без умолку шумит вода; ты видишь:

На небесах сияют звезды; можно

Подумать, что они ни с места... нет!

Все движется, приходит и уходит.

Дивись, как хочешь, друг, а это так.

Ты молод; я был также молод прежде;

Теперь уж все иное... старость, старость!

И что ж? Куда бы я ни шел - на пашню,

В деревню, в Базель - все иду к кладбищу!

Я не тужу... и ты, как я, созреешь.

Тогда посмотришь, где я?.. Нет меня!

Уж вкруг моей могилы бродят козы;

А домик между тем дряхлей, дряхлей;

И дождь его сечет, и зной палит,

И тихомолком червь буравит стены,

И в кровлю течь, и в щели свищет ветер...

А там и ты закрыл глаза; детей

Сменили внуки; то чини, другое;

А там и нечего чинить... все сгнило!

А поглядишь: лет тысяча прошло -

Деревня вся в могиле; где стояла

Когда-то церковь, там соха гуляет.

 

  В н у к

Ты шутишь: быть не может!

 

  Д е д у ш к а

 

    Будет, будет!

Дивись, как хочешь, друг; а это так!

Вот Базель наш... сказать, прекрасный город!

Домов не счесть - иной огромней церкви;

Церквей же боле, чем в иной деревне

Домов; все улицы кипят народом;

И сколько ж добрых там людей!.. Но что же?

Как многих нет, которых я, бывало,

Встречал там... где они? Лежат давно

За церковью и спят глубоким сном.

Но только ль, друг? Ударит час - и Базель

Сойдет в могилу; кое-где, как кости,

Выглядывать здесь будут из земли:

Там башня, там стена, там свод упадший

На них же, по местам, береза, куст,

И мох седой, и в нем на гнездах цапли...

Жаль Базеля! А если люди будут

Все так же глупы и тогда, как нынче,

То заведутся здесь и привиденья,

И черный волк, и огненный медведь,

И мало ли...

 

  В н у к

 

    Не громко говори;

Дай мост нам перейти; там у дороги,

В кустарнике, прошедшею весной

Похоронен утопленник. Смотри,

Как пятится Гнедко и уши поднял;

Глядит туда, как будто что-то видит.

 

  Д е д у ш к а

 

Молчи, глупец; Гнедко пужлив: там куст

Чернеется - оставь в покое мертвых,

Нам их не разбудить; а речь теперь

О Базеле; и он в свой час умрет.

И много, много лет спустя, быть может,

Здесь остановится прохожий: взглянет

Туда, где нынче город... там все чисто.

Лишь солнышко над пустырем играет;

И спутнику он скажет: «В старину

Стоял там Базель; эта груда камней

В то время церковью Петра была...

Жаль Базеля».

 

  В н у к

   Как может это статься?

 

  Д е д у ш к а

 

Не верь иль верь, а это не минует.

Придет пора - сгорит и свет. Послушай:

Вдруг о полуночи выходит сторож -

Кто он, не знают - он не здешний; ярче

Звезды блестит он и гласит:Проснитесь!

Проснитесь, скоро день!.. Вдруг небо рдеет

И загорается, и гром сначала

Едва стучит; потом сильней, сильней;

И вдруг отвсюду загремело; страшно

Дрожит земля; колокола гудят

И сами свет сзывают на молитву:

И вдруг... все молится; и всходит день -

Ужасный день: без утра и без солнца;

Все небо в молниях, земля в блистанье;

И мало ль что еще!.. Все, наконец,

Зажглось, горит, горит и прогорает

До дна, и некому тушить, и само

Потухнет... Что ты скажешь? Какова

Покажется тогда земля?

 

  В н у к

 

   Как страшно.

А что с людьми, когда земля сгорит?

 

  Д е д у ш к а

 

С людьми?.. Людей давно уж нет: они...

Но где они?.. Будь добр; смиренным сердцем

Верь Богу; береги в душе невинность -

И все тут!.. Посмотри: там светят звезды;

И что звезда, то ясное селенье;

Над ними ж, слышно, есть прекрасный город;

Он невидим... но будешь добр, и будешь

В одной из звезд, и будет мир с тобою;

А если Бог посудит, то найдешь

Там и своих: отца, и мать, и... деда.

А может быть, когда идти случится

По Млечному Пути в тот тайный город,-

Ты вспомнишь о земле, посмотришь вниз

И что ж внизу увидишь? Замок Ретлер.

Все в уголь сожжено; а наши горы,

Как башни старые, чернеют; вкруг

Зола; в реке воды нет, только дно

Осталося пустое - мертвый след

Давнишнего потока; и все тихо,

Как гроб. Тогда товарищу ты скажешь:

«Смотри: там в старину земля была;

Близ этих гор и я живал в ту пору,

И пас коров, и сеял, и пахал;

Там деда и отца отнес в могилу;

Был сам отцом, и радостного в жизни

Мне было много; и Господь мне дал

Кончину мирную... и здесь мне лучше».

 

Октябрь 1816

 

Тоска

 

Младость легкая порхает

В свежем радости венке,

И прекрасно перед нею

Жизнь цветами убрана.

Для меня ж в благоуханье

Упоительной весны -

Несказанное волненье,

Несказанная тоска.

Сердце мукой безымянной

Все проникнуто насквозь,

И меня отсель куда-то

Все зовет какой-то глас.

 

1828

 

Тоска по милом

 

Дубрава шумит;

     Сбираются тучи;

     На берег зыбучий

     Склонившись, сидит

В слезах, пригорюнясь, девица-краса;

И полночь и буря мрачат небеса;

И черные волны, вздымаясь, бушуют;

И тяжкие вздохи грудь белу волнуют.

 

     «Душа отцвела;

     Природа уныла;

     Любовь изменила,

     Любовь унесла

Надежду, надежду - мой сладкий удел.

Куда ты, мой ангел, куда улетел?

Ах, полно! я счастьем мирским насладилась:

Жила, и любила... и друга лишилась.

 

     Теките струей

     Вы, слезы горючи;

     Дубравы дремучи,

     Тоскуйте со мной.

Уж боле не встретить мне радостных дней;

Простилась, простилась я с жизнью моей:

Мой друг не воскреснет; что было, не будет...

И бывшего сердце вовек не забудет.

 

     Ах! скоро ль пройдут

     Унылые годы?

     С весною - природы

     Красы расцветут...

Но сладкое счастье не дважды цветет.

Пускай же драгое в слезах оживет;

Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась;

Одна о минувшем тоска мне осталась».

 

Вольный перевод из Шиллера.

 

18 февраля 1807

 

Три песни

 

«Споет ли мне песню веселую скальд?»

Спросил, озираясь, могучий Освальд.

И скальд выступает на царскую речь,

Подмышкою арфа, на поясе меч.

 

«Три песни я знаю: в одной старина!

Тобою, могучий, забыта она;

Ты сам ее в лесе дремучем сложил;

Та песня: отца моего ты убил.

 

Есть песня другая: ужасна она;

И мною под бурей ночной сложена;

Пою ее ранней и поздней порой;

И песня та: бейся, убийца, со мной!»

 

Он в сторону арфу и меч наголо;

И бешенство грозные лица зажгло;

Запрыгали искры по звонким мечам —

И рухнул Освальд — голова пополам.

 

«Раздайся ж, последняя песня моя;

Ту песню и утром и вечером я

Греметь не устану пред девой любви;

Та песня: убийца повержен в крови».

 

1816

 

Три путника

 

В свой край возвратяся из дальней земли,

Три путника в гости к старушке зашли.

 

«Прими, приюти нас на темную ночь;

Но где же красавица? Где твоя дочь?»

 

«Принять, приютить вас готова, друзья;

Скончалась красавица дочка моя».

 

В светлице свеча пред иконой горит,

В светлице красавица в гробе лежит.

 

И первый, поднявший покров гробовой,

На мертвую смотрит с унылой душой:

 

«Ах! если б на свете еще ты жила,

Ты мною б отныне любима была!»

 

Другой покрывало опять наложил,

И горько заплакал, и взор опустил:

 

«Ах, милая, милая, ты ль умерла?

Ты мною так долго любима была!»

 

Но третий опять покрывало поднял

И мертвую в бледны уста целовал:

 

«Тебя я любил; мне тебя не забыть;

Тебя я и в вечности буду любить!»

 

Начало 1820

 

Тюльпанное дерево

 

Однажды жил, не знаю где, богатый

И добрый человек. Он был женат

И всей душой любил свою жену;

Но не было у них детей; и это

Их сокрушало, и они молились,

Чтобы господь благословил их брак;

И к господу молитва их достигла.

Был сад кругом их дома; на поляне

Там дерево тюльпанное росло.

Под этим деревом однажды (это

Случилось в зимний день) жена сидела

И с яблока румяного ножом

Снимала кожу; вдруг ей острый нож

Легонько палец оцарапал; кровь

Пурпурной каплею на белый снег

Упала; тяжело вздохнув, она

Подумала: «О! если б бог нам дал

Дитя, румяное, как эта кровь,

И белое, как этот чистый снег!»

И только что она сказала это, в сердце

Ее как будто что зашевелилось,

Как будто из него утешный голос

Шепнул ей: «Сбудется». Пошла в раздумье

Домой. Проходит месяц - снег растаял;

Другой проходит - все в лугах и рощах

Зазеленело; третий месяц миновался -

Цветы покрыли землю, как ковер;

Пропал четвертый - все в лесу деревья

Срослись в один зеленый свод, и птицы

В густых ветвях запели голосисто,

И с ними весь широкий лес запел.

Когда же пятый месяц был в исходе -

Под дерево тюльпанное она

Пришла; оно так сладко, так свежо

Благоухало, что ее душа

Глубокою, неведомой тоскою

Была проникнута; когда шестой

Свершился месяц - стали наливаться

Плоды и созревать; она же стала

Задумчивей и тише; наступает

Седьмой - и часто, часто под своим

Тюльпанным деревом она одна

Сидит и плачет, и ее томит

Предчувствие тяжелое; настал

Осьмой - она в конце его больная

Слегла в постелю и сказала мужу

В слезах: «Когда умру, похорони

Меня под деревом тюльпанным"; месяц

Девятый кончился - и родился

У ней сынок, как кровь румяный, белый

Как снег; она ж обрадовалась так,

Что умерла. И муж похоронил

Ее в саду, под деревом тюльпанным.

И горько плакал он об ней; и целый

Проплакал год; и начала печаль

В нем утихать; и наконец утихла

Совсем; и он женился на другой

Жене и скоро с нею прижил дочь.

Но не была ничем жена вторая

На первую похожа; в дом его

Не принесла она с собою счастья.

Когда она на дочь свою родную

Смотрела, в ней смеялася душа;

Когда ж глаза на сироту, на сына

Другой жены, невольно обращала,

В ней сердце злилось: он как будто ей

И жить мешал; а хитрый искуситель

Против него нашептывал всечасно

Ей злые замыслы. В слезах и в горе

Сиротка рос, и ни одной минуты

Веселой в доме не было ему.

Однажды мать была в своей каморке,

И перед ней стоял сундук открытый

С тяжелой, кованной железом кровлей

И с острым нутряным замком: сундук

Был полон яблок. Тут сказала ей

Марлиночка (так называли дочь):

«Дай яблочко, родная, мне». - «Возьми», -

Ей отвечала мать. «И братцу дай», -

Прибавила Марлиночка. Сначала

Нахмурилася мать; но враг лукавый

Вдруг что-то ей шепнул; она сказала:

«Марлиночка, поди теперь отсюда;

Обоим вам по яблочку я дам,

Когда твой брат воротится домой».

(А из окна уж видела она,

Что мальчик шел, и чудилося ей,

Что будто на нее с ним вместе злое

Шло искушенье.) Кованый сундук

Закрыв, она глаза на двери дико

Уставила; когда ж их отворил

Малютка и вошел, ее лицо

Белее стало полотна; поспешно

Она ему дрожащим и глухим

Сказала голосом: «Вынь для себя

И для Марлиночки из сундука

Два яблока». При этом слове ей

Почудилось, что кто-то подле громко

Захохотал; а мальчик, на нее

Взглянув, спросил: «Зачем ты на меня

Так страшно смотришь?» - «Выбирай скорее!» -

Она, поднявши кровлю сундука,

Ему сказала, и ее глаза

Сверкнули острым блеском. Мальчик робко

За яблоком нагнулся головой

В сундук; тут ей лукавый враг шепнул:

«Скорей!» И кровлею она тяжелой

Захлопнула сундук, и голова

Малютки, как ножом, была железным

Отрезана замком и, отскочивши,

Упала в яблоки. Холодной дрожью

Злодейку обдало. «Что делать мне?» -

Подумала она, смотря на страшный

Захлопнутый сундук. И вот она

Из шкапа шелковый платок достала

И, голову отрезанную к шее

Приставив, тем платком их обвила

Так плотно, что приметить ничего

Не можно было, и потом она

Перед дверями мертвого на стул

(Дав в руки яблоко ему и к стенке

Его спиной придвинув) посадила;

И наконец, как будто не была

Ни в чем, пошла на кухню стряпать. Вдруг

Марлиночка в испуге прибежала

И шепчет: «Посмотри туда; там братец

Сидит в дверях на стуле; он так бел

И держит яблоко в руке; но сам

Не ест; когда ж его я попросила,

Чтоб дал мне яблоко, не отвечал

Ни слова, не взглянул; мне стало страшно».

На то сказала мать: «Поди к нему

И попроси в другой раз; если ж он

Опять ни слова отвечать не будет

И на тебя не взглянет, подери

Его покрепче за ухо: он спит».

Марлиночка пошла и видит: братец

Сидит в дверях на стуле, бел как снег;

Не шевелится, не глядит и держит,

Как прежде, яблоко в руках, но сам

Его не ест. Марлиночка подходит

И говорит: «Дай яблочко мне, братец».

Ответа нет. Тут за ухо она

Тихонько братца дернула; и вдруг

От плеч его отпала голова

И покатилась. С криком прибежала

Марлиночка на кухню: «Ах! родная,

Беда, беда! Я братца моего

Убила! Голову оторвала

Я братцу!» И бедняжка заливалась

Слезами и кричала криком. Ей

Сказала мать: «Марлиночка, уж горю

Не пособить; нам надобно скорей

Его прибрать, пока не воротился

Домой отец; возьми и отнеси

Его покуда в сад и спрячь там; завтра

Его сама в овраг я брошу; волки

Его съедят, и косточек никто

Не сыщет; перестань же плакать; делай,

Что я велю». Марлиночка пошла;

Она, широкой белой простынею

Обвивши тело, отнесла его,

Рыдая, в сад и там его тихонько

Под деревом тюльпанным положила

На свежий дерн, который покрывал

Могилку матери его... И что же?

Могилка вдруг раскрылася и тело

Взяла, и снова дерн зазеленел

На ней, и расцвели на ней цветы,

И из цветов вдруг выпорхнула птичка,

И весело запела, и взвилась

Под облака, и в облаках пропала.

Марлиночка сперва оторопела;

Потом (как будто кто в ее душе

Печаль заговорил) ей стало вдруг

Легко - пошла домой и никому

О бывшем с нею не сказала. Скоро

Пришел домой отец. Не видя сына,

Спросил он с беспокойством: «Где он?» Мать,

Вся помертвев, поспешно отвечала:

«Ранехонько ушел он со двора

И все еще не возвращался». Было

Уж за полдень; была пора обедать,

И накрывать на стол хозяйка стала.

Марлиночка ж сидела в уголку,

Не шевелясь и молча; день был светлый;

Ни облачка на небе не бродило,

И тихо блеск полуденного солнца

Лежал на зелени дерев, и было

Повсюду все спокойно. Той порою

Спорхнувшая с могилы братца птичка

Летала да летала; вот она

На кустик села под окошком дома,

Где золотых дел мастер жил. Она,

Расправив крылышки, запела громко:

«Зла мачеха зарезала меня;

Отец родной не ведает о том;

Сестрица же Марлиночка меня

Близ матушки родной моей в саду

Под деревом тюльпанным погребла».

Услышав это, золотых дел мастер

В окошко выглянул; он так пленился

Прекрасною птичкою, что закричал:

«Пропой еще раз, милая пичужка!»

«Я даром дважды петь не стану, - птичка

Сказала, - подари цепочку мне,

И запою». Услышав это, мастер

Богатую ей бросил из окна

Цепочку. Правой лапкою схвативши

Цепочку ту, свою запела песню

Звучней, чем прежде, птичка и, допевши,

Спорхнула с кустика с своей добычей,

И полетела далее, и скоро

На кровле домика, где жил башмачник,

Спустилася и там опять запела:

«Зла мачеха зарезала меня;

Отец родной не ведает о том;

Сестрица же Марлиночка меня

Близ матушки родной моей в саду

Под деревом тюльпанным погребла».

Башмачник в это время у окна

Шил башмаки; услышав песню, он

Работу бросил, выбежал во двор

И видит, что сидит на кровле птичка

Чудесной красоты. «Ах! птичка, птичка, -

Сказал башмачник, - как же ты прекрасно

Поешь. Нельзя ль еще раз ту же песню

Пропеть?» - «Я даром дважды не пою, -

Сказала птичка, - дай мне пару детских

Сафьянных башмаков». Башмачник тотчас

Ей вынес башмаки. И, левой лапкой

Их взяв, свою опять запела песню

Звучней, чем прежде, птичка и, допевши,

Спорхнула с кровли с новою добычей,

И полетела далее, и скоро

На мельницу, которая стояла

Над быстрой речкою во глубине

Прохладныя долины, прилетела.

Был стук и шум от мельничных колес,

И с громом в ней молол огромный жернов;

И в воротах ее рубили двадцать

Работников дрова. На ветку липы,

Которая у мельничных ворот

Росла, спустилась птичка и запела:

«Зла мачеха зарезала меня";

Один работник, то услышав, поднял

Глаза и перестал рубить дрова.

«Отец родной не ведает о том";

Оставили еще работу двое.

«Сестрица же Марлиночка меня";

Тут пятеро еще, глаза на липу

Оборотив, работать перестали.

«Близ матушки родной моей в саду";

Еще тут восемь вслушалися в песню;

Остолбеневши, топоры они

На землю бросили и на певицу

Уставили глаза; когда ж она

Умолкнула, последнее пропев:

«Под деревом тюльпанным погребла";

Все двадцать разом кинулися к липе

И закричали: «Птичка, птичка, спой нам

Еще раз песенку твою». На это

Сказала птичка: «Дважды петь не стану

Я даром; если же вы этот жернов

Дадите мне, я запою». - «Дадим,

Дадим!» - в один все голос закричали.

С трудом великим общей силой жернов

Подняв с земли, они его надели

На шею птичке; и она, как будто

В жемчужном ожерелье, отряхнувшись

И крылышки расправивши, запела

Звучней, чем прежде, и, допев, спорхнула

С зеленой ветви и умчалась быстро,

На шее жернов, в правой лапке цепь

И в левой башмаки. И так она

На дерево тюльпанное в саду

Спустилась. Той порой отец сидел

Перед окном; по-прежнему в углу

Марлиночка; а мать на стол сбирала

«Как мне легко! - сказал отец. - Как светел

И тепел майский день!» - «А мне, - сказала

Жена, - так тяжело, так душно!

Как будто бы сбирается гроза».

Марлиночка ж, прижавшись в уголок,

Не шевелилася, сидела молча

И плакала. А птичка той порой,

На дереве тюльпанном отдохнувши,

Полетом тихим к дому полетела.

«Как на душе моей легко! - опять

Сказал отец. - Как будто бы кого

Родного мне увидеть». - «Мне ж, - сказала

Жена, - так страшно! Все во мне дрожит;

И кровь по жилам льется как огонь».

Марлиночка ж ни слова; в уголку

Сидит, не шевелясь, и тихо плачет.

Вдруг птичка, к дому подлетев, запела:

«Зла мачеха зарезала меня";

Услышав это, мать в оцепененье

Зажмурила глаза, заткнула уши,

Чтоб не видать и не слыхать; но в уши

Гудело ей, как будто шум грозы,

В зажмуренных глазах ее сверкало,

Как молния, и пот смертельный тело

Ее, как змей холодный, обвивал.

«Отец родной не ведает о том».

«Жена, - сказал отец, - смотри, какая

Там птичка! Как поет! А день так тих,

Так ясен и такой повсюду запах,

Что скажешь: вся земля в цветы оделась.

Пойду и посмотрю на эту птичку».

«Останься, не ходи, - сказала в страхе

Жена. - Мне чудится, что весь наш дом

В огне». Но он пошел. А птичка пела:

«Близ матушки родной моей в саду

Под деревом тюльпанным погребла».

И в этот миг цепочка золотая

Упала перед ним. «Смотрите, - он

Сказал, - какой подарок дорогой

Мне птичка бросила». Тут не могла

Жена от страха устоять на месте

И начала как в исступленье бегать

По горнице. Опять запела птичка:

«Зла мачеха зарезала меня».

А мачеха бледнела и шептала:

«О! если б на меня упали горы,

Лишь только б этой песни не слыхать!»

«Отец родной не ведает о том";

Тут повалилася она на землю,

Как мертвая, как труп окостенелый.

«Сестрица же Марлиночка меня...»

Марлиночка, вскочив при этом с места,

Сказала: «Побегу, не даст ли птичка

Чего и мне». И, выбежав, глазами

Она искала птички. Вдруг упали

Ей в руки башмаки; она в ладоши

От радости захлопала. «Мне было

До этих пор так грустно, а теперь

Так стало весело, так живо!»

«Нет, - простонала мать, - я не могу

Здесь оставаться; я задохнусь; сердце

Готово лопнуть». И она вскочила;

На голове ее стояли дыбом,

Как пламень, волосы, и ей казалось,

Что все кругом ее валилось. В двери

Она в безумье кинулась... Но только

Ступила за порог, тяжелый жернов

Бух!.. и ее как будто не бывало;

На месте же, где казнь над ней свершилась,

Столбом огонь поднялся из земли.

Когда ж исчез огонь, живой явился

Там братец; и Марлиночка к нему

На шею кинулась. Отец же долго

Искал жены глазами; но ее

Он не нашел. Потом все трое сели;

Усердно богу помолясь, за стол;

Но за столом никто не ел, и все

Молчали; и у всех на сердце было

Спокойно, как бывает всякий раз,

Когда оно почувствует живей

Присутствие невидимого бога.

 

Уединение

 

Дружись с Уединеньем!

Изнежен наслажденьем,

Сын света незнаком

С сим добрым божеством,

Ни труженик унылый,

Безмолвный раб могилы,

Презревший Божий свет

Степной анахорет.

Ужасным привиденьем

Пред их воображеньем

Является оно:

Как тьмой, облечено

Одеждою печальной

И к урне погребальной

Приникшее челом;

И в сумраке кругом,

Объят безмолвной думой,

Совет его угрюмый:

С толпой видений Страх,

Унылое Молчанье,

И мрачное Мечтанье

С безумием в очах,

И душ холодных мука,

Губитель жизни, Скука...

О! вид совсем иной

Для тех оно приемлет,

Кто зову сердца внемлет

И с мирною душой,

Младенец простотой,

Вслед промысла стремится,

Ни света, ни людей

Угрюмо не дичится,

Но счастья жизни сей

От них не ожидает,

А в сердце заключает

Прямой источник благ.

С улыбкой на устах,

На дружественном лоне

Подруги Тишины,

В сиянии весны,

Простертое на троне

Из лилий молодых,

Как райское виденье

Себя являет их

Очам Уединенье!

Вблизи под сенью мирт

Кружится рой Харит

И пляску соглашает

С струнами Аонид,

Смотря на них, смягчает

Наука строгий вид,

При ней, сын размышленья,

С веселым взглядом Труд -

В руке его сосуд

Счастливого забвенья

Сразивших душу бед,

И радостей минувших,

И сердце обманувших

Разрушенных надежд;

Там зрится Отдых ясный,

Труда веселый друг,

И сладостный Досуг,

И три сестры, прекрасны

Как юная весна:

Вчера - воспоминанье,

И Ныне - тишина,

И завтра - упованье;

Сидят рука с рукой,

Та с розой молодой,

Та с розой облетелой,

А та, мечтой веселой

Стремяся к небесам,

В их тайну проникает

И, радуясь, сливает

Неведомое нам

В магическое там.

 

Апрель 1813

 

Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу

 

Откуда ты, эфира житель?

Скажи, нежданный гость небес,

Какой зефир тебя занес

В мою печальную обитель?

Увы! денницы милый свет

До сводов сих не достигает;

В сей бездне ужас обитает;

Веселья здесь и следу нет.

 

Сколь сладостно твое явленье!

Знать, милый гость мой, с высоты

Страдальца вздох услышал ты -

Тебя примчало сожаленье;

Увы! убитая тоской

Душа весь мир в тебе узрела,

Надежда ясная влетела

В темницу к узнику с тобой.

 

Скажи ж, любимый друг природы,

Все те же ль неба красоты?

По-прежнему ль в лугах цветы?

Душисты ль рощи? ясны ль воды?

По-прежнему ль в тиши ночной

Поет дубравная певица?

Увы! скажи мне, где денница?

Скажи, что сделалось с весной?

 

Дай весть услышать о свободе;

Слыхал ли песнь ее в горах?

Ее видал ли на лугах

В одушевленном хороводе?

Ах! зрел ли милую страну,

Где я был счастлив в прежни годы?

Все та же ль там краса природы?

Все так ли там, как в старину?

 

Весна сих сводов не видала:

Ты не найдешь на них цветка;

На них затворников рука

Страданий повесть начертала;

Не долетает к сим стенам

Зефира легкое дыханье:

Ты внемлешь здесь одно стенанье,

Ты здесь порхаешь по цепям.

 

Лети ж, лети к свободе в поле;

Оставь сей бездны глубину;

Спеши прожить твою весну -

Другой весны не будет боле;

Спеши, творения краса!

Тебя зовут луга шелковы:

Там прихоти - твои оковы;

Твоя темница - небеса.

 

Будь весел, гость мой легкокрылый,

Резвяся в поле по цветам...

Быть может, двух младенцев там

Ты встретишь с матерью унылой.

Ах! если б мог ты усладить

Их муку радости словами;

Сказать: он жив! он дышит вами!

Но... ты не можешь говорить.

 

Увы! хоть крыльями златыми

Моих младенцев ты прельсти;

По травке тихо полети,

Как бы хотел быть пойман ими;

Тебе помчатся вслед они,

Добычи милыя желая;

Ты их, с цветка на цвет порхая,

К моей темнице примани.

 

Забав их зритель равнодушный,

Пойдет за ними вслед их мать -

Ты будешь путь их услаждать

Своею резвостью воздушной.

Любовь их - мой последний щит:

Они страдальцу провиденье;

Сирот священное моленье

Тюремных стражей победит.

 

Падут железные затворы -

Детей, супругу, небеса,

Родимый край, холмы, леса

Опять мои увидят взоры...

Но что?.. я цепью загремел;

Сокрылся призрак-обольститель...

Вспорхнул эфирный посетитель...

Постой!.. но он уж улетел.

 

Начало 1813

 

Уллин и его дочь

 

Был сильный вихорь, сильный дождь;

Кипя, ярилася пучина;

Ко брегу Рино, горный вождь,

Примчался с дочерью Уллина.

 

«Рыбак, прими нас в твой челнок;

Рыбак, спаси нас от погони;

Уллин с дружиной недалек:

Нам слышны крики; мчатся кони».

 

«Ты видишь ли, как зла вода?

Ты слышишь ли, как волны громки?

Пускаться плыть теперь беда:

Мой челн не крепок, весла ломки».

 

«Рыбак, рыбак, подай свой челн;

Спаси нас: сколь ни зла пучина,

Пощада может быть от волн -

Ее не будет от Уллина! «

 

Гроза сильней, пучина злей,

И ближе, ближе шум погони;

Им слышен тяжкий храп коней,

Им слышен стук мечей о брони.

 

«Садитесь, в добрый час; плывем».

И Рино сел, с ним дева села;

Рыбак отчалил; челноком

Седая бездна овладела.

 

И смерть отвсюду им: открыт

Пред ними зев пучины жадный;

За ними с берега грозит

Уллин, как буря беспощадный.

 

Уллин ко брегу прискакал;

Он видит: дочь уносят волны;

И гнев в груди отца пропал,

И он воскликнул, страха полный:

 

«Мое дитя, назад, назад!

Прощенье! возвратись, Мальвина!»

Но волны лишь в ответ шумят

На зов отчаянный Уллина.

 

Ревет гроза, черна как ночь;

Летает челн между волнами;

Сквозь пену их он видит дочь

С простертыми к нему руками.

 

«О, возвратися, возвратись!»

Но грозно раздалась пучина,

И волны, челн пожрав, слились

При крике жалобном Уллина.

 

10 января 1833

 

Умирающий лебедь

 

День уж к вечеру склонялся,

Дряхлый лебедь умирал.

Он в тени дерев лежал,

Тихо с жизнию прощался

И при смерти сладко пел.

И над ним сидел уныло

Голубочек сизокрылый,

Слушал пение, смотрел,

Как покойно он кончался,

И грустил и восхищался.

«Что глядишь на старика?» -

Так спросила голубка

Легкомысленная утка.

«Ах! для сердца и рассудка

Смерть его - святой урок!-

Отвечал ей голубок.-

Слышишь, как он сладкогласно

При конце своем поет!

Кто на свете жил прекрасно,

Тот прекрасно и умрет!»

 

1827

 

Утешение (Светит месяц...)

 

Светит месяц; на кладбище

Дева в черной власянице

Одинокая стоит,

И слеза любви дрожит

На густой ее реснице.

 

«Нет его; на том он свете;

Сердцу смерть его утешна:

Он достался небесам,

Будет чистый ангел там -

И любовь моя безгрешна».

 

Скорбь ее к святому лику

Богоматери подводит:

Он стоит в огне лучей,

И на деву из очей

Милость тихая нисходит.

 

Пала дева пред иконой

И безмолвно упованья

От пречистыя ждала...

И душою перешла

Неприметно в мир свиданья.

 

1818

 

Утешение (Слёзы свои осуши...)

 

Слёзы свои осуши, проясни омрачённое сердце.

К небу глаза подыми: там Утешитель Отец!

Там Он твою сокрушенную жизнь, твой вздох

    и молитву

Слышит и видит. Смирися, веруя в благость Его.

Если же силу души потеряешь в страданье

    и страхе,

К небу глаза подыми: силу Он новую даст!

 

1828

 

Утешение в слезах

 

«Скажи, что так задумчив ты?

     Все весело вокруг;

В твоих глазах печали след;

     Ты, верно, плакал, друг?»

 

«О чем грущу, то в сердце мне

     Запало глубоко;

А слезы... слезы в радость нам;

     От них душе легко».

 

«К тебе ласкаются друзья,

     Их ласки не дичись;

И что бы ни утратил ты,

     Утратой поделись».

 

«Как вам, счастливцам, то понять,

     Что понял я тоской?

О чем... но нет! оно мое,

     Хотя и не со мной».

 

«Не унывай же, ободрись;

     Еще ты в цвете лет;

Ищи - найдешь; отважным, друг,

     Несбыточного нет».

 

«Увы! напрасные слова!

     Найдешь - сказать легко;

Мне до него, как до звезды

     Небесной, далеко».

 

«На что ж искать далеких звезд?

     Для неба их краса;

Любуйся ими в ясну ночь,

     Не мысли в небеса».

 

«Ах! я любуюсь в ясный день;

     Нет сил и глаз отвесть;

А ночью... ночью плакать мне,

     Покуда слезы есть».

 

1817

 

Утренняя звезда

 

Откуда, звездочка-краса?

Что рано так на небеса

В одежде праздничной твоей,

В огне блистающих кудрей,

В красе воздушно-голубой,

Умывшись утренней росой?

 

Ты скажешь: встала раньше нас?

Ан нет! мы жнем уж целый час;

Не счесть накиданных снопов.

Кто встал до дня, тот днем здоров;

Бодрей глядит на Божий свет;

Ему за труд вкусней обед.

 

Другой привык до полдня спать;

Зато и утра не видать.

А жнец с восточною звездой

Всегда встает перед зарей.

Работа рано поутру —

Досуг и песни ввечеру.

 

А птички? Все давно уж тут;

Играют, свищут и поют;

С куста на куст, из сени в сень;