Валерий Скобло

Валерий Скобло

Все стихи Валерия Скобло

  • .Иногда просыпаюсь, и кажется – жизнь удалась
  • «Поживи с моё – узнаешь
  • Август
  • Александр Герцен
  • Андрей Желябов. Апрель 1881
  • Бесснежно и ветрено
  • Будь бы «этот» другим человеком
  • Быть ребёнком с доверчивым взглядом
  • Быть, как и все, со всеми
  • В 18 или 20 лет
  • В Библии о рае и об аде
  • В моём углу Земли
  • В моём углу Земли сегодня ветер гулок
  • Вдруг проснувшись, одеться
  • Ветер рвёт облака, а точнее, тучи
  • Взгляни на дом свой
  • Вита Нуова
  • Всё я пытаюсь взглянуть сквозь года
  • Вспоминаю детство: стойкий запах дуста
  • Где бы я ни был
  • Герман Лопатин. Октябрь 1884
  • Господи, что там за серая мгла за моим окном?
  • Да, я – лодырь, лентяй и бездельник
  • Давай попытаемся жить дальше
  • Девятые врата
  • Думаешь, я отличить не смогу
  • Если ты не умеешь
  • Если честно – все мы понаехали
  • Есть путь у зла, он прям и широк
  • Есть разного уровня матерьял
  • Живи, как придётся
  • Жизнь прекрасна и так – вдалеке
  • Жизнь протекла так нелепо, что я
  • И все эти звёзды затем лишь явил
  • Из цикла «Объявления»
  • Как много друзей
  • Кандид, или Стихи простака
  • Лишь глаза закрывает
  • Магию и белую, и чёрную
  • Мне всё же фантастически везло
  • Молитва
  • Мы так долго жили мирно
  • Мысль постричься наголо возникла
  • На больничной койке я лежал – у окошка
  • На деревья легла серебристая мгла
  • На коротком теперь поводке поживи
  • На остановке встретились случайно
  • На смерть Анны Политковской
  • Нас еще ожидает разлука
  • Не кончается жизнь от того
  • Не скажу, чтобы чувствовал глиной
  • Не стихи мне дороги, не строчки
  • Нету внятных причин для любви
  • Но тогда, при советской-то власти
  • Ночь на 14 декабря 1825 года
  • Ночь на 22 июня 1941 года
  • Осенние листья
  • Осень – и в пустыне тоже осень
  • Отвлекать... уводить от других
  • Песни
  • Пётр Якубович. Ноябрь 1884
  • Письмо из Литвы
  • По узорчатой ткани бухарских ковров
  • Подражание классику
  • Позабудь эту землю
  • Позвольте захлебнуться криком
  • Покуда за мною следит
  • Потому что судьба
  • Прилипла к нёбу и горчит
  • Простая колыбельная
  • Разрыв
  • Речения Павла
  • Руки прочь, руки прочь
  • Скажи мне правду. Всю... до капельки...
  • Сколько было оплакано
  • Смотрю – и мне уже не горько
  • Сосед на время завершил
  • Сотни тысяч запытанных заживо
  • Софья Перовская. Март 1881
  • Стихи прощания
  • Так ослаб он от хворей и прожитых лет
  • Там понятно: герои Шекспира
  • Тебе показалось, что ты одинок
  • Толчок, перестук, отправленье
  • У Поклонной горы
  • Узор обоев, если смотришь долго...
  • Упаси меня, Боже
  • Чего бы мне хотелось
  • Человек, воистину, не остров
  • Шутка такая
  • Это ангел-хранитель
  • Я был тогда никем...
  • Я вовек бы не видел тебя
  • Я всё менее склонен отыскивать первопричины
  • Я знаю, что так и случится
  • Я пройду мимо Дома Культуры
  • Я промолчал почти два года
  • Я теперь узнаю
  • Я – служитель Пламени Анора
  • – Уходи, куда хочешь

* * *

 

...Иногда просыпаюсь, и кажется – жизнь удалась:

Нищета и богатство меня миновали, и липкая власть.

Да, болел и болею, но, сплюну, – пока на свободе.

Сколько сподличал? Пальцев руки мне для счета достаточно, вроде.

...А, с другой стороны – с плеч не рвали мне каты рубаху,

И не знаю, кого бы под пыткою я заложил иль со страху...

Может, и без того – к палачам бы приполз я за пайкой,

С голодухи чего не бывает, стишком их потешить и байкой.

Даже проще: больницу я вспомню, палату, кровать...

Так прижмёт человека хвороба, что душу готов он продать.

Может, так и нельзя... По незнанью сужу слишком строго.

Что уж точно: от правды последней я так же далёк, как от бога...

Может, все и сложнее, чем кажется – может, и проще того...

Потому я пока что – всего, что скажу: повезло...

 

* * *

 

«Поживи с моё – узнаешь,

Сладко ль мыкаться по свету»... –

Говорит он и вздыхает,

На меня глядит в упор.

Что могу ему ответить? –

Предлагаю сигарету,

Он откажется – он курит

Только верный «Беломор».

Всё мы едем – не приедем,

И куда – уже забыли,

Пассажир на верхней полке

Спит, считай уж, третий день.

По степи гуляет ветер,

Подымая вихри пыли,

Облака летят за нами,

Не отбрасывая тень.

Мы совсем, совсем пропали,

Вся-то жизнь мне не дороже,

Чем слепые полустанки,

Уплывающие прочь.

Поезд медленный петляет,

Видно, ищет счастья тоже,

И вползает незаметно

В наплывающую ночь.

«...Образумишься с годами»... –

Повторяет он устало...

...Звёзды ясные в окошке...

Он и прав, да что с того?

Может быть, и образумлюсь,

А пока мне горя мало:

Сладко мыкаться по свету –

Нету слаще ничего.

 

1974

 

 

Август

 

И вечер был весел, и ночь коротка,

Спокойная, без сновидений,

За окнами влажно шуршала река,

И воздухом птицы владели.

 

Но то, что мы ночью любовью зовём,

Пытаясь подыскивать имя,

С немалым трудом вспоминается днём,

Как будто случилось с другими.

 

Ещё кинокадры ползли по холсту,

Скучали, дышать было нечем...

А время бесславно текло в пустоту,

По телу пространства, туда, за черту,

Где день распадался и вечер.

 

1972

 

Александр Герцен

 

Над Европою солнце не встало,

Долго тянется ночь в феврале.

Как же мало нас, как же нас мало

От Иркутска до Па-де-Кале!

 

Чуть светлеет, но утро туманно,

За Ла-Маншем туманно вдвойне...

Петербург просыпается рано

Над Невою, в снегу, в тишине.

 

В окна бьет атлантическим ветром,

Мерит версты слепой землемер...

Даже имя твое под запретом

Там, в России чужой, Искандер.

 

Там, лицом повернувшись к восходу,

То шепча, то срываясь на крик,

Ожидает ли братство, свободу

Или равенство русский мужик?

........................................................

Над сумятицей вздыбленных улиц,

Через сто полыхающих лет

Наши руки к тебе протянулись,

Ощущая пожатье в ответ.

 

1974

 


Поэтическая викторина

Андрей Желябов. Апрель 1881

 

Но, что б цыганка нам в саду

Ни нагадала,

В любви, под пыткой и в бреду

Мне будет мало.

 

Я пожелаю жизнь бегом

И век короткий,

А также небо целиком,

Пусть сквозь решетки.

........................................................

В окне тюремная стена

И дворик узкий,

Где дождь идет, привычный нам,

Санкт-петербургский.

 

Как докричаться мне, когда

Мой голос тонет?

Прощай навечно, навсегда,

До встречи, Соня!

 

Так и даровано судьбой –

Не дом, не годы –

Помост скрипучий нам с тобой

И миг свободы.

 

1972

 

* * *

 

Бесснежно и ветрено, площадь пуста,

И ночь навалилась на город,

На площадь, на тумбу с обрывком листа,

На меркнущий купол собора.

 

В тот час, когда в городе властвует ночь

И счеты с бессонницей сводит,

Ты с горечью вспомнишь о жизни иной,

Что в полночь по улицам бродит.

 

О жизни другой, незаметной пока,

Но тайно растущей под спудом,

В тот час, когда ветер листает века

С сомненьем и легким испугом.

 

1973

 

* * *

 

...Будь бы «этот» другим человеком,

Да и «эта» другою была...

Предлагаю духовным калекам

Размышлять про такие дела,

 

Про развилки в судьбе, а, вернее,

Про другую судьбу и удел,

Где мы лучше, и где мы умнее...

Я вообще бы туда не глядел –

 

В эту сторону, где мы другие,

А точнее, и вовсе нас нет.

Знаю, глупости это благие,

Пошловатых идей винегрет.

 

Так меня эта дурость достала:

Жизнь другая... с избытками благ.

Я скажу: этой жизни вам мало –

В путь-дорогу... И в руки вам флаг.

 

Ведь, как правило, эти уроды

Верят в, как его... метемпсихоз.

И зачем им остатние годы,

Уж никак не сулящие роз?

 

Вот и взяли бы смежили веки

На любой из крутых переправ.

Потому я со злостью – «калеки» –

Повторяю... хотя и неправ.

 

Что ж тут злиться?.. Представить им трудно,

Что судьба их – не выпавший фант.

Проще так вот мечтать... беспробудно,

Представляя другой вариант,

 

Наплевав на года за спиною,

О других вариантах в мольбе.

Ну, а я своей жизни иною

Не желаю представить себе.

 

Не была она ровной и лёгкой,

Без готовых решений и схем.

Обзавёлся с годами сноровкой,

А привык к ней, увы, не совсем.

 

Всё едино: мне страшно до жути,

Как представлю я – жить каково,

Отказавшись от собственной сути,

Да и, в общем, себя самого.

 

* * *

 

Быть ребёнком с доверчивым взглядом,

И не знать бы, что кладбища есть...

Богословское – вот оно, рядом.

Похоронены тёща и тесть.

 

Мы гуляем туда – на природу.

Тишина... ни машин, ни людей.

А чего? Полчаса-то и ходу –

Это если не гнать лошадей.

 

На Обуховском – папа и мама.

Километров, считать по прямой,

Так пятнадцать. Попасть туда – драма,

А особенно снежной зимой.

 

Там от станции прямо до места

Раньше так все и шли – по путям.

Это было короче – известно,

Не понравилось это властям.

 

Перекрыли в последние годы

Перелазы и спуски, и вот

Надо делать зигзаги, обходы,

Метров этак в семьсот-восемьсот.

 

Крематорий – всё чаще... Гвоздички...

Тот сравнительно недалеко.

Пересадка... Кричат электрички...

Вот куда добираться легко.

 

Да, не спорю: уютно... цивильно...

Чистота... нет земли... всё шарман...

И ведущие смотрят умильно,

Оттопырив на форме карман.

 

Только действуют трубы на нервы.

Я шепчу: «Наплевать... все путём...».

Не последний я здесь и не первый.

...Хорошо бы стать снова дитём.

 

* * *

 

«МЕСТА ДЛЯ ПАССАЖИРОВ

С ДЕТЬМИ И ИНВАЛИДОВ»,

Мимо «КОЛБАС» и мимо

«ПРОДАЖИ НЕЛИКВИДОВ».

 

Быть, как и все, со всеми

В толпе продолговатой

Между чужой любовью

И пропитой зарплатой.

 

Необщим выраженьем

Лица ты не отмечен,

И – слава Богу. Впрочем,

Гордиться тоже нечем.

 

«Быть, как и все, со всеми...» –

Вот заповедь на случай

И – если хочешь выжить,

«...А сам себя не мучай».

 

Подруги локоть острый

И слёзы на ресницах.

Не вымолвить и слова,

А надо объясниться.

 

Глядишь в окно, и горло

Тебе сдавила жалость...

«Люблю ещё... О, сколько

Нам мучиться осталось?..»

 

1975

 

 

* * *

 

...Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу...

1817

 

Я люблю смотреть, как умирают дети...

1913

 

В 18 или 20 лет, конечно,

Вряд ли точно выверишь слова.

Нет возмездия, и жизнь продлится вечно...

Не болит об этом голова.

 

О расплате даже крошечные мысли

В эти годы разум не гнетут.

Если есть, то где-то с краешка повисли:

Не сейчас... не с нами... и не тут.

 

В этом возрасте – и, слава богу, право,

Осторожность глупая чужда.

Нет семьи, детей по лавкам не орава,

Жизнь прекрасна, далека беда.

 

Разве видишь ты себя, мой друг, во прахе

Из-за пустякового словца?

Даже мыслей нет совсем о божьем страхе

Лет за 19 до конца.

 

* * *

 

В Библии о рае и об аде,

Как ни странно, очень мало слов.

Мысль о наказанье и награде

Не терзала древних мудрецов.

 

Мало справедливость занимала?

Нет, наоборот оно как раз!

Как они Молоха и Ваала

Обличали... Аж до искр из глаз.

 

Дело всё же, видимо, не в этом,

Может, не хотели так...  сплеча.

Надо мудрецом быть и... поэтом,

Чтобы не судить нас сгоряча.

 

Обошлись без выводов поспешных,

Отрешась от нам привычных грёз:

Нет ни шибко праведных, ни грешных

В этой вечной колыбели слёз.

 

* * *

 

В моём углу Земли сегодня ветер гулок,

Всё небо заволок исландский смрадный дым,

Какой-нибудь Восьмой Мерзавин переулок

Достоин быть таким?.. – Достоин быть таким!

 

На Васенко родной я нынче проживаю,

Здесь при плохой игре – хорошее лицо,

Здесь места не нашлось обычному трамваю,

Автостоянке быть, и снесено кольцо.

 

Стоянка и кольцо – на всё своя расценка,

Для малых и больших есть свой закон вещей,

Мы все в его руках... И даже Матвиенко

Закон послал сюда – на Праздник Овощей.

 

На площади моей ветра скрежещут, дуя.

Калинин дорогой шлёт всем большой привет,

До ломоты в костях знакомая статуя

Глаза мозолит мне почти что сорок лет.

 

В году 46-м здесь вешали фашистов,

На этом месте он воздвигнут на века.

Мы всех простили... всех: троцкистов, уклонистов...

И жалко старика... Всем жалко старика...

 

Все улицы кругом – в честь стратонавтов смелых,

(Один из них еврей, но это ничего),

Погибших, как один, в борьбе за это дело,

За дело высоты... И как же там его?

 

Усыскина зигзаг... Базар, автостоянка,

И пепел в высоте, и на земле бензин.

А там у них внизу пошла такая пьянка,

Что русский и еврей – один сплошной грузин.

 

В истории моей так много белых пятен,

Мне мало что видать... видать, такой момент.

Есть в этом некий смысл. Но мне он непонятен.

И я гляжу в окно – на пыльный монумент.

 

2010

 

* * *

 

В моём углу Земли сегодня ветер гулок,

Все небо заволок исландский смрадный дым,

Какой-нибудь Восьмой Мерзавин переулок

Достоин быть таким?.. – Достоин быть таким!

 

На Васенко родной я нынче проживаю,

Здесь при плохой игре – хорошее лицо,

Здесь места не нашлось обычному трамваю,

Автостоянке быть, и снесено кольцо.

 

Стоянка и кольцо – на все своя расценка,

Для малых и больших есть свой закон вещей,

Мы все в его руках... И даже Матвиенко

Закон послал сюда – на Праздник Овощей.

 

На площади моей ветра скрежещут, дуя.

Калинин дорогой шлёт всем большой привет,

До ломоты в костях знакомая статуя

Глаза мозолит мне почти что сорок лет.

 

В году 46-м здесь вешали фашистов,

На этом месте он воздвигнут на века.

Мы всех простили... всех: троцкистов, уклонистов...

И жалко старика... Всем жалко старика...

 

Все улицы кругом – в честь стратонавтов смелых,

(Один из них еврей, но это ничего),

Погибших, как один, в борьбе за это дело,

За дело высоты... И как же там его?

 

Усыскина зигзаг... Базар, автостоянка,

И пепел в высоте, и на земле бензин.

А там у них внизу пошла такая пьянка,

Что русский и еврей – один сплошной грузин.

 

В истории моей так много белых пятен,

Мне мало что видать... видать, такой момент.

Какой-то в этом смысл. Но мне он непонятен.

И я гляжу в окно – на пыльный монумент.

 

* * *

 

Вдруг проснувшись, одеться,

                                           нащупать ключи...

Под ногой пропоёт половица ...

Выйти в сад,

                   где из замершей, сонной ночи

Смотрят яблонь знакомые лица.

 

Рассыхается дом,

                         доски слабо трещат,

Сердце бьётся томительно часто...

Избавляется память

                               от влаги утрат,

От ненужного больше балласта.

 

Как хорош этих листьев

                                 и веток прибой

Весь серебряный

                          в лунном свеченье...

Отчужденно взгляни

                             прямо перед собой:

Дом не твой,

                  да и сам ты ничейный.

 

Переплавленный ветром

                                     и светом луны

лес почти что живой за забором,

Так понятный

                     до самой своей глубины,

На тебя смотрит с явным укором.

 

Потому что тебе на его красоту

Наплевать... И кончается лето.

Ты уходишь... уже заступил за черту,

Стал чужим, и он чувствует это.

 

2009

 

* * *

 

Ветер рвёт облака, а точнее, тучи,

Такие, знаете, с чернотой с краю,

В такую погоду много лучше

Сидеть дома, а я вот гуляю.

Поссорился с женой, жизнью и миром,

Старые счёты и никак не сквитаться.

В этом положении сиротливом –

Одна мысль: пора расставаться.

Все к тому и идёт: сердце ноет,

Не за державу в расцвете и блеске.

Как писал поэт: «нас (было) трое»...

А теперь выпить и покурить не с кем.

...Не за Россию болит, что обидно,

А само по себе – ничего такого,

Метафизического. Мне стыдно

Непоэтичности такого итога.

Декабрь, дождик, промок до нитки,

Какой уж зонтик в такой ветер?..

Пора, повторю, собирать пожитки,

Зажился, зажился на этом свете.

Такие нынче погоды, что прав ты:

Их пережить – не по нашим силам...

О своей-то жизни не знаю правды,

Всего и было, что жгла и томила,

Только о боли осталась память,

Синяки, ссадины, рваные связки...

Так получалось – все время падать.

...Вставать и снова тащить салазки.

О салазках – это так, фигурально,

Как говорится, пришлось к слову,

Все, что позже узнал, было банально,

Если детские знания взять за основу.

Полдекабря дождик – для меня круто,

Нет, не привыкнуть к такому чуду...

...Не знаю правды о себе, потому-то

О чужой жизни не пишу... И не буду.

 

* * *

 

Взгляни на дом свой, ангел: он горит

Чадящим синим пламенем разлуки,

И двери открываются, и окна,

Забитые лет пятьдесят тому,

И женщины нехитрый скарб волочат,

Бегут, кричат, заламывают руки,

И навсегда скрываются в дыму.

 

Когда же смотришь в сторону другую,

Наверное, у них там всё в порядке,

На кухне подвывают керогазы,

И керосинки варят свой обед.

Подумай лучше: кто, неуловимый,

Играет с нами в этом мире в прятки

И отвлекает от грядущих бед,

 

Которые случатся непременно.

Хоть погляди на город свой, хоть мимо,

Он вспыхнет и, горящий за спиною,

Дорогу озарит тебе в ночи,

И тем огнем душа твоя хранима.

А о кусте горящем и Содоме

Говорено, и скучно, и – молчи.

 

Сам Томас Вулф рукой вослед помашет...

Над маленькой страной, громадным градом

И домом в полземли на Петроградской

В полнеба полыхает жуткий свет...

И, ангел, подыми крыла – я рядом,

Здесь я один, один – тебе защита,

Взгляни на дом... Домой возврата нет!

 

1996

 

 

Вита Нуова

 

Жизнь без извечного списка потерь

И без начала...

Я не влюблён, не любим – и теперь

Жить полегчало.

 

Если считать – ничего не сбылось:

Прочерк, кавычки...

А накопились привычка и злость,

Больше привычки...

 

Я повторяю, что жизнь хороша,

И не напрасно:

Я одинок, и в руках ни гроша –

Это прекрасно.

 

Только свобода и голый расчёт

Стоят чего-то,

Ведь не случайно всё чаще влечёт

Дело, работа

 

И одиночества утренний час...

Если же честно:

Всё ещё может случиться у нас,

И неизвестно...

 

1975

 

* * *

 

Всё я пытаюсь взглянуть сквозь года,

Сквозь эти дали...

Счастья не было и тогда,

Но ожидали.

 

Что вспоминается? – пустяки,

Вроде обоев в старой квартире...

Видимо, привкус утрат и тоски –

Самое стойкое в мире.

 

1980

 

* * *

 

Вспоминаю детство: стойкий запах дуста,

Примусы, лохани – и довольны все.

Рухнула легенда: аисты... капуста...

Сорваны покровы – мир во всей красе.

 

Ссоры, двор-колодец не казались адом.

Правило простое: сдачи дать врагу.

Злая коммуналка, шесть соседей рядом...

Кто открыл мне правду, вспомнить не могу.

 

Принесла картошку мать из магазина,

«Повезло еврейке...» Характерный штрих.

...Может, дядя Саша?.. Может, тётя Зина?..

Скоро все узнаю – скоро встречу их.

 

А врачи-убийцы, белые халаты –

Всё это сгустилось ближе к январю.

Я тогда и понял: все мы виноваты...

Не узнать всей правды – точно говорю.

 

* * *

 

Где бы я ни был, в каком бы пекле,

В какой бы клетке не выл от боли,

Даже если полезу в петлю,

Не попрошу поменять судьбою

С кем-то другим и начать сначала

Или убрать меня вовсе с круга.

Как бы душа от мук ни кричала,

Не предадим мы с нею друг друга.

Пусть мне осталось совсем немного,

Главную заповедь не нарушу,

Ибо, хотя я не верю в Бога,

Я знаю, что значит – продать душу.

 

1991

 

Герман Лопатин. Октябрь 1884

 

На улице сыро и ветрено,

Ты искоса смотришь на сквер

И входишь в подъезд неуверенно,

Сжимая рукой револьвер.

 

Перила на ощупь шершавы,

Ты сник, прислонился к стене,

Ты снова ушел от облавы,

От слежки. Надолго ли? Нет?

 

В столице могильно спокойно,

И страхом сковало страну,

Мужицкие бунты и войны

Нескоро взорвут тишину.

 

А  время, как нитку иголка,

Людей за собою влечёт,

На подвиг, на жертву без толка

Тебя и других обречёт.

 

Но в вихре событий тревожных

Ты веришь до боли в груди,

Что время чудес невозможных,

Возможно, еще впереди.

 

1973

 

* * *

 

Господи, что там за серая мгла за моим окном?

Это зовётся у нас поздняя осень... зима?..

Утром встаёшь – думаешь лишь об одном:

Не угасить бы лампаду, да не угаснет сама.

 

Сослепу ткнёшь ненароком пальцем в зрачок,

Видно, живой ещё, если почувствовал боль.

Жалостный голос услышишь: «Искру извлёк, дурачок?

Способ другой не придумал попроще, что ль?».

 

Шаря руками, навстречу словам иду,

На выключатель нажать я не осмелюсь, нет.

Господи, что же они там имеют в виду,

Не подключая на полную мощность свет?

 

Белого света хватало ведь раньше на всех?

Маешься так, что вот и вопрос извлёк.

Нету прямого ответа, слышишь в ответ смех –

Как колокольчик серебряный...

                                         чистый, как ручеёк.

 

* * *

 

Да, я – лодырь, лентяй и бездельник,

Есть такой от рожденья порок.

Мне – что пятница, что понедельник:

Всё едино – плюю в потолок.

 

Я – Емеля, лежащий на печке,

Ждущий чуда за ломаный грош.

Все коровы мои и овечки

Разбежались, и их не найдёшь.

 

Я – пастух распропащего стада,

Жизнь разбивший на сотню кусков...

А вся гордость моя и отрада –

Пара наскоро сшитых стишков,

 

На живую прилаженных нитку...

Я не знаю судьбы и пути.

Утром я выхожу за калитку,

Позади – хоть шаром покати,

 

Плачут в доме голодные внуки...

Ну, а я в магазин – ни ногой.

Но мне явлены чудные звуки

И словесный убор дорогой.

 

Впрочем, кажется, это из Блока...

Где уж нам-то – упорным трудом?

Говорил же, что я – лежебока.

И сопру – не измучусь стыдом.

 

Я не ведаю чисел и сроков,

Знаков судеб и тайны времён,

И каким сочетаньем пороков

Стихотворец бывает рождён.

 

 

* * *

 

Давай попытаемся жить дальше

С твёрдым знаньем, чего мы стоим.

Как писал я когда-то раньше:

Жить без иллюзий – дело простое.

 

Давай вернёмся к своим истокам,

Чистому взгляду, первой надежде...

Ни ты, ни я не знаем срока,

Начнём сначала... житьё, как прежде.

 

Шагнуть непросто в такое завтра,

Рискнуть накопленным за эти годы,

Где ты уже ни герой, ни автор...

А то, что было, – лишь эпизоды.

 

Девятые врата

 

Я столько книг уже не прочитаю,

Наверное, хороших очень книг.

Я дань не отдал Индии, Китаю...

Теперь уж поздно... в общем, я – старик.

 

С другой-то стороны... с восьмой... десятой,

Представить трудно, что могу найти?

Какая со страницы этой мятой

Мне воссияет истина в пути?

 

Теперь путь избран... избран только мною,

Сомнений чаша выпита до дна.

Да, истина могла бы быть иною,

Но выбрана – передо мной она.

 

И там... в конце, терзаясь от изгнанья,

Припасть к вовек незапертым вратам...

Тесны врата, и узок путь познанья.

Минуешь те врата, а там...

 

* * *

 

Думаешь, я отличить не смогу,

Станешь ты камнем, цветком ли, пушинкой?

Даже шагнув за тобой сквозь пургу,

Я угадаю – какою снежинкой...

 

Зренья лишившись и слуха, и рук,

Я догадаюсь – мне много не надо:

Стала какою из сотни подруг

В зелени нашего летнего сада.

 

Думаешь, я не смогу за тобой?

Это, поверь мне, легчайшая малость...

Всё лишь затем, чтоб страданье и боль

И за чертою не прекращалось.

 

 

* * *

 

Если ты не умеешь

                    прожить в этой нищей стране,

Чуть присыпанной снегом,

                    вмерзающей в зимнюю стужу,

Если трудно дышать

                    в обступившей тебя тишине,

Значит, время настало

                    проситься отсюда наружу.

 

Если необратимо

                    и жутко пустеет вокруг,

Так что вещи и те

                    ждут – не могут дождаться отправки,

И тебе не дано

                    знать, чем жив твой уехавший друг,

Значит, нужно, и вправду,

                    готовить анкеты и справки.

 

Если ты здесь чужой

                    на последнем похмельном пиру

И сосчитаны все

                    расставанья, обиды и вины...

Чёрт-те что ты бормочешь

                    на высекшем слёзы ветру,

В свой окопчик вгрызаясь

                    средь вымерзшей русской равнины.

 

* * *

 

Если честно – все мы понаехали,

И не местные все мы... отнюдь.

Хвастаясь культурой и успехами,

Ты об этом факте не забудь.

 

Мы людей служивых так повывели,

Что от них и малый след простыл.

Не найдешь ни памяти, ни имени,

Даже и следа от их могил.

 

Но и тех чухонцев в зад коленками:

Прочь, убогие... Пред волей царской – ниц!

Я, пожалуй, обожду с оценками,

Не был я строителем столиц.

 

Впрочем, тех, кто этот город выстроил,

Здесь в болотах косточки гниют.

В каменных дворцах холодных исстари –

Что угодно, только не уют.

 

Даже разночинное сословие

Вымели железною метлой,

Ни к чему укоры и злословие:

Век двадцатый всё покрыл золой.

 

Шумною толпою наши прадеды

Прибыли сюда из деревень.

Может, и не меньше прежних праведны,

Но для города они – мелькнувший день.

 

Здесь течёт с начала мироздания

Невская свинцовая вода.

Сверху смотрят и дворцы, и здания

Вниз – на понаехавших сюда.

 

* * *

 

Есть путь у зла, он прям и широк,

Он раньше других возник.

А у добра много троп и дорог,

И все, как одна, в тупик.

 

Идти столбовою дорогой не в лом,

Не стоит большого труда.

Рядом с дышащим жарко злом –

Оно не предаст никогда.

 

Тягаться узеньким тропкам добра

С трассою зла? – Да брось...

...Извилистым...

      гибким, как плоть ствола...

Бегущим и вкривь, и вкось.

 

* * *

 

Есть разного уровня матерьял,

В мыслях над ним паря,

Прикинь, а что ты здесь потерял,

Не тратишь ли время зря?

 

Можно думать, а есть ли рок,

И кто повелитель гроз?

Но вряд ли в ответах особый прок,

Это – не главный вопрос.

 

Есть ли Бог? – вопрошает простак...

Не самая важная весть,

Поскольку вести себя надо так,

Как будто он всё же есть.

 

Ночью взгляд отведёшь от листа

В тёмный купол небес...

Как неподъёмна его чернота –

Что с верою в чудо, что – без.

 

Ведь звёзд до дури, до кучи планет,

И бездонна небесная высь,

Но смерти нет, и бессмертья нет,

И, как хочешь, так и вертись.

 

 

* * *

 

Посв. В.Д.Р.

 

Живи, как придётся. Живи,

Не думай о жребии нашем,

И, если так надобно, спляшем,

Но все же есть что-то в крови

От юности, что не сгорело,

Что с круга не дало сойти,

Быть может, тот «свет на пути»,

Как в книге старинной, то дело,

В которое верить нет сил,

Но бросить не можешь, покуда

Ты не заклеймен как Иуда

И жизнь свою не угасил,

Пока не оставит душа,

То теплое облачко плоти...

И ты привыкаешь к работе,

А время летит – не спеша.

Газетные вырезки, хлам

Ты прячешь и смотришь в окошко,

Всего нам осталось – немножко

Надежды, стыда – пополам,

Те фото, как жгущая ранка,

Тот схваченный верно момент:

Альенде, парижский студент,

Гевара и чех возле танка.

 

1974

 

* * *

 

Жизнь прекрасна и так – вдалеке,

И горька, равно как и с тобою.

Разжимаю ладонь, а в руке –

Ничего. Распрощался с любовью.

 

Как писала ты: «...я поняла –

Мы одни и навек, это странно.

Так блуждают в пространстве тела,

Подчиняясь законам пространства».

 

Может быть... Ясно только одно:

Мы прощаемся, нету причины.

Это не одиночество, но

Состоянье души – до кончины.

 

К снегу первому лес не готов,

Тянет запахом листьев из сада...

Жизнь прекрасна в конце-то концов,

И любовь приплетать к ней не надо.

 

1974

 

* * *

 

Жизнь протекла так нелепо, что я

И не пытаюсь итога

В ней подвести... Обтрепались края

Смысла... Осталось немного.

 

Длилась мучительно долго, и вот

Дарит нас меркнущим светом...

Ну и какой же забрезжил исход?

Я затрудняюсь с ответом.

 

Я не затрону чувствительных тем:

Долга, вины и расплаты.

Нечего там мне добавить совсем,

Некуда ставить заплаты.

 

И не касаюсь интимнейших струн,

Типа любви... род недуга.

Сердце, известное дело, вещун...

Что здесь добавить, подруга?

 

* * *

 

«И все эти звёзды затем лишь явил

Господь наш, премудр и пречист...» –

Он начал, а дальше продолжить не смог,

Поскольку он был атеист.

 

И долго с печалью и страхом глядел

В прекрасную звёздную тьму,

Пытаясь проникнуть: зачем? почему? –

И не было ясно ему.

 

И каждая точка, пылинка в ночи

На бархатной тверди небес

Имела свое назначенье и смысл,

Размер, положенье и вес.

 

В гармонию мерно вращавшихся сфер,

Столь явственно видных ему,

Вперял он, тоскуя, взыскующий взор

И верить не мог ничему.

 

От этой загадки он взгляд отвести

Пытался – и не было сил...

А все эти звёзды лишь только затем

Господь своим чадам явил...

 

1979

 

Из цикла «Объявления»

 

Ищу нормального мужика.

Люблю пожрать и выпить пивка,

Вследствие этого – не худышка,

Но всё на месте... и без излишка.

Неряха и стерва... временами,

Но это сугубо между нами.

Ещё принимаю один упрёк:

Готовка и кухня – не мой конёк,

Но это тоже – так... между прочим,

Буду стараться... и даже очень.

По всем гороскопам – свинья и рак...

Часто иду в магазин... просто так.

Пусть в кошельке у меня только «медь» –

Не за покупками – а... поглазеть.

Я бережлива – много не трачу.

Роман читаю – бывает, плачу,

Но принца не жду на белом коне,

А счастья, конечно, хочется мне.

Мало претензий в смысле постели –

Не всё выходит, как мы хотели.

Но ребёнка точно... пусть одного –

Разве вдвоём не поднимем его?

А, в общем, девчонку или мальца

Сумею вырастить и без отца.

...Мне кажется, просьба моя легка:

Найти обычного мужика.

 

* * *

 

Как много друзей,

 точно знающих, как мне одеться,

Порядок какой

 завести на столе у себя...

От этих людей

 никуда мне не скрыться, не деться –

Советы дают,

 по-библейски меня возлюбя.

 

Спасибо вам всем...

 Я, песчинка убогая быта,

Вослед вам пойду,

 не страшась ни хулы, ни молвы...

Скажите сперва,

 что за цель в этом мире сокрыта –

И вам поклянусь:

 я оденусь, как скажете вы.

 

Кандид, или Стихи простака

 

Что нас, может быть, выведет из тупика

И укажет дорогу –

Это точка отсчёта, и взгляд свысока,

И презренье к итогу.

 

Неудача в любви, невезенье и грязь...

Я гляжу с беспокойством

На неявную, но очевидную связь

С социальным устройством.

 

Опуская детали, скруглив поворот,

Я предвижу усмешку,

Но ссылаюсь на то, что читатель поймет,

И всегдашнюю спешку.

 

Есть какой-то изъян или тайный порок

В целом и у системы –

Кто еще виноват в том, что ты одинок

И несчастлив, как все мы?

 

Я легко принимаю упрёк в том, что я

Слишком прямолинеен:

Так честнее, чем пользы искать от вранья,

Что в избытке имеем.

 

Пусть нас мало, и мы пробиваемся врозь

И слабы... Ну и что же?

Ведь порядок вещей, весь прогнивший насквозь,

Должен быть уничтожен.

 

1975

 

 

* * *

 

Лишь глаза закрывает,

Сон приходит к нему –

Утро, давка в трамвае,

Небо в сизом дыму.

А ещё ему снится

Встреча СКА – ЦСКА

И счастливые лица

У пивного ларька.

Повторяется ночью

Жизнь дневная во сне,

И он видит воочью

Слякоть, тающий снег,

Двор, сугроб перед домом,

Брызги из-под колёс.

Всё приснится знакомым

И привычным до слез –

От кирпичиков быта

До основ бытия...

Жалость мной позабыта:

Он такой же, как я.

 

1973

 

* * *

 

Магию и белую, и чёрную

Я, известно где, видал и в чём...

Не люблю я мишуру кручёную,

Смысл в которой высший заключён.

 

Всё одно – проказник ли, проказница,

Глупый князь ли, жулик ли плебей,

Ловкость рук, внушенье – мне без разницы...

Ну, не интересно – хоть убей.

 

А уж эти... предсказатели... астрологи

И, тем более, скучны мне и чужды:

Ближних дней своих я вижу всполохи,

Ну, а дальнее мне вовсе без нужды.

 

Но и я таю мечту заветную,

Я иною тайной увлечён:

Магию другую... разноцветную...

Я вам не открою нипочём.

 

* * *

 

Мне всё же фантастически везло:

Пусть сил и мужества отпущено мне мало,

Я отбивался – отступало Зло...

На шаг один – но всё же отступало.

 

Я страсть не встретил, чтоб сожгла дотла,

Чтоб вспоминал остаток жизни, плача...

Ну, а любовь, мне кажется, была.

И даже это, в общем-то, удача.

 

Не всё, чего хотел, в пути достиг,

Не всё успею – думаю без боли.

Но шанс у всех на чудо невелик –

И от такой не откажусь я доли.

 

Я дружбой тоже был не обделён,

Пусть жизнь уже почти что на исходе,

Всё так же предан с юности времён

Свои друзьям... Да и они мне вроде.

 

Передо мной сужается просвет,

Нет страха перед предстоящей схваткой.

Я знаю только то, что смерти нет...

Пока мы живы этой жизнью краткой.

 

Молитва

 

О Боже, Ты знаешь: все ближе беда,

И, если Ты можешь помочь,

Дай стойкости верить, что не навсегда

Над нами сгущается ночь.

 

Темницы и горести не отврати,

Но, если Ты милостив, Бог,

Дай силы и мудрости, чтобы в пути

Предателем стать я не мог.

 

За все, в чем виновен, меня покарай,

И все же осмелюсь просить:

Казни меня, Господи, только не дай

Мне хлеба чужбины вкусить.

 

1972

 

* * *

 

Мы так долго жили мирно,

Что забыли запах крови,

Сладковатый запах смерти...

Он совсем почти зачах.

Я-то помню: было дело,

Вволю, сладко повалялся

На казённых, на больничных,

Серых, мятых простынях.

 

...Он уже окреп, отъелся,

Разжирел на мертвечине,

Ходит где-то за рекою

И высматривает мост...

Может быть, всего и надо:

Увидать врага в прицеле,

Автомат на землю бросить

И подняться в полный рост.

 

1994 – 1995

 

* * *

 

Мысль постричься наголо возникла

Как-то чисто так... сама собой...

Это, разумеется, из цикла:

К старости бывает... с головой.

 

Парикмахерша, поняв меня буквально,

(Вроде бы, не вовсе инвалид)

Молвила: «Зачем так радикально?

Каторжный какой-то будет вид».

 

Пусть стрижёт, как хочет... Вот дурёха.

Мне продать пыталась чудо-крем.

Плохо мне... ну, в общем, очень плохо...

Так что жить не хочется совсем.

 

В этой ситуации – чем хуже...

Типа: да одним огнём гори!..

Пусть же соответствует снаружи

Облик состоянию внутри.

 

...Что-то щебетала про шампуни,

Вот она – святая простота!

Вышел я, пострижен, как Джордж Клуни.

...Так и не исполнилась мечта.

 

* * *

 

На больничной койке я лежал – у окошка.

За окном был сарай, сад, дорожка.

Дед из Тосно, чья кровать у входа, с краю,

Кашлял глухо и шептал: «Помираю»...

Мимо окон наших девушка шла – медсестричка.

Улыбалась – и торчала косичка.

Снежной выпала зима – и какая сырая...

Сад, дорожка, снегопад, край сарая –

Всё кружилось, всё плыло предо мной. Вечерело.

Как я выжил? – Молод был, в этом дело.

Было мне хорошо и легко, но тревожно.

И казалось: умереть – невозможно.

Хорошо сейчас: весна на дворе, лёгкий ветер...

А дед тот умер дня через два – на третий...

 

1976

 

 

* * *

 

На деревья легла серебристая мгла,

Звёзды в небе всё глубже...

Сквозь чужое окно вижу плоскость стола,

И мерцанье фарфора, и блеск хрусталя,

И «Особую» тут же.

 

Вижу, как возле мужа хлопочет жена,

Режет студень на части.

И во мне точно рвется со стоном струна...

Я спрошу без улыбки, Бог знает кого:

«Это счастье?»

 

Озари меня, Господи, правдой своей,

Ты способен на чудо.

О, как зябко под светом Твоих фонарей,

Я не знаю, как жить и за что умереть,

Нынче, вправду, мне худо.

 

Длани в небо вперяю и слышу ответ,

Но не сверху, а сзади:

«Проходи, человек без особых примет,

Не скопляйся в участке, доверенном мне,

Что тут жмёшься к ограде?»

 

Это сторож порядка возник изо тьмы,

И колышутся ветки...

Мне ещё пережить приближенье зимы,

Мне ещё в подворотнях стоять на ветру

У судьбы на заметке.

 

1975

 

 * * *

 

На коротком теперь поводке поживи,

И, когда постучат тебе в дверь,

Ты узнаешь, что век, растворяясь в крови,

Оставляет лишь привкус потерь.

Ты прошепчешь: до лета б дожить, до тепла,

До июня с его ветерком...

Да в раскисший суглинок вся жизнь протекла

За сухим и коротким хлопком.

Но не мордою в грязь... Показалось на миг,

Что затылком о гулкий гранит...

Чтобы стынущим взором ты вечность постиг,

Уперевшись в небесный зенит.

...И прощай, дорогая эпоха!

Прошибает скупая слеза...

Ты хотел до последнего вздоха

Глядеть ей в глаза.

 

1991

 

* * *

 

На остановке встретились случайно,

Пять лет не виделись, но и не то печально,

А то, что нить меж нами порвалась.

Так все хитро устроено на свете –

Мы говорили о проблеме SETI,

А не о том, что жизнь не удалась.

 

То есть о связи, я не буду точен,

С коллегами по разуму, но, впрочем,

Мы шлем сигналы – где на них ответ?

Так тонут и, кругом не видя суши,

Шлют ЭС-О-ЭС – спасите наши души!

Спасенья нет, ответа тоже нет.

 

Я верю слабо и в сигнал ответный,

И в разум, как его? – инопланетный, –

И на Земле пока не густо с ним.

Но я отвлекся... Шла беседа туго:

О чем спросить? Какого вспомнить друга?

И разговор прервался. Мы молчим.

 

Чего-чего – а наша жизнь не ребус.

Мы будем ждать, придет и мой троллейбус,

И, если честно, каждый будет рад.

Но, если Бог не позабыл о чадах

Своих, мы встретимся на баррикадах,

Как и мечтали – столько лет назад.

 

1976

 

На смерть Анны Политковской

 

Может быть, нас убьют на обратном пути –

Здесь, у рынка... Гражданская смута...

Даже мысли о том, чтоб спастись и спасти

Не пришло мне на ум почему-то.

 

...Прямо в нашей глухой подворотне забьют,

За три шага... два метра до двери,

За которой какой-никакой, а уют,

И не верят в беду и потери.

 

С небо сеяло мелким осенним дождём,

Шли прохожие вдоль магазинов...

Мы, наверно, по сводкам ментовским пройдём

По разряду «чеченских грузинов».

 

Нет неправды вернее, чем кривда войны,

Прав, древнее бессмысленной мести...

А ещё – бесконечней, чем поиск вины

Под набат барабанов из жести.

 

И когда настоящей бедой в тишине

Из эфира в квартиру плеснуло,

Стало явственным и ощутимым вполне

Нарастанье подземного гула.

 

* * *

 

Нас еще ожидает разлука,

Мы уже не вернёмся сюда,

Нам обещаны смертная мука,

Воскрешенье и жизнь навсегда.

 

То, что голос полночный пророчил,

Что предчувствием мучило нас,

Днём застигнет, во тьме среди ночи,

В ещё непредугаданный час.

 

А покуда мой спутник беспечен

И не думает он о себе,

Словно и всемогущ он, и вечен,

И ни в чем не подвластен судьбе.

 

1972

 

* * *

 

Не кончается жизнь от того,

Что ты смотришь с мольбою

В это серое небо,

Где нет для тебя уголка.

Незабвенная,

Вот и прощаюсь с тобою...

Мимо нас с тихим плеском

Несёт свои воды река.

 

Мы пройдём вдоль решётки

Осеннего Летнего сада –

Это всё, что осталось,

Что будет у нас впереди.

Так душа изболела,

Что больше уже и не надо

Ни любви и ни памяти...

Осень и холод в груди.

 

Показалось: почти

Полегчало, почти отпустило,

Не накатит любовь

Среди ночи, средь белого дня,

И не будешь шептать,

Словно ты не об этом просила:

Пронеси эту чашу!

Обойди стороною меня!..

 

1978

 

* * *

 

Не скажу, чтобы чувствовал глиной

Я себя в чьих-то жёстких руках.

Жизнь была утомительно длинной,

Но без мысли: из праха во прах.

 

Никогда вечный мой собеседник

Не сменил тихий голос на крик.

В этом смысле не только посредник

Вам бормочущий вирши старик.

 

Эта страсть рокового накала,

Эта сила, как тока удар,

Приходила ко мне, покидала...

Но я знал, для чего этот дар.

 

Устоять бы: в последние годы

Не молить об отсрочке конца,

Ощущая безмерность свободы

И упрямую волю Творца.

 

2010

 

 

* * *

 

Не стихи мне дороги, не строчки,

Не «спасибо» чахлое за них...

Написал – и выкинул листочки,

Те, что принимали этот стих.

 

Напечатал – и смахнул с дисплея.

Голова не этим занята:

Жизнь начать, о старой не жалея,

С чистого, как говорят, листа.

 

Это всё, конечно, иллюзорно.

В общем, я всегда об этом знал.

Но мечтать об этом не зазорно,

Изредка... хотя бы раз в квартал.

 

Громкую... звенящую... лихую...

Светлую, подобную лучу.

Если призадуматься, какую

Выбрал бы – я лучше промолчу.

 

Тихую... без жгучих откровений,

Жаркую... подобную огню.

Я подумал несколько мгновений

И скажу, пожалуй, что ценю:

 

Тот порыв, наперекор всем спорам,

Уносящий душу в синеву

Ровно на мгновение... в котором,

Может быть, я только и живу.

 

* * *

 

Нету внятных причин для любви –

Всё так зыбко здесь, шатко, непрочно...

Хоть одну, например, назови.

Ни одной не назвать, это точно.

 

Красота? Пальцем в небо. А ум?..

Всех красивых и умных прогнала...

Физик нам бы сказал: «Белый шум,

Совершенно не вижу сигнала.»

 

Как ей в душу проник, как пророс

Этот явный пижон и бездельник?

Не ответить на этот вопрос –

Все ответы идут «мимо денег».

 

Ну, а сам ты умнее?.. И чем?

У тебя разве нечто иное?

Нету в ней ничего... ну, совсем...

А сжимается сердце дурное.

 

* * *

 

Но тогда, при советской-то власти,

Вспомни... в память свою загляни:

Мир делился на равные части,

Очевидные – мы и они.

 

А сейчас разберись-ка, попробуй,

В мельтешении всяческих лиц,

Добротой искажённых и злобой,

Без очерченных чётко границ.

 

Было проще... а нынче сложнее?

Прихватило морозом стекло.

Вряд ли стали намного умнее...

Сколько чистых надежд утекло.

 

Чистых... глупых... А не было слаще...

Может, мудрых... – сказать не смогу.

...Я теперь отвечаю всё чаще

Междометьями: «гм» и «угу».

 

Люди были, конечно же, разные.

Но плохих не встречал я.... Почти...

Мысли рваные эти, бессвязные

Ты внимательно всё же прочти.

 

Ночь на 14 декабря 1825 года

 

Ах, как славно мы завтра умрем

На ветру, на недрогнувшей площади!

Чем на виселице – не проще ли

Пасть морозным декабрьским днём

Под прицельным картечным огнём?

 

Наши души, как были в каре,

Вместе стаей взлетят, точно голуби,

А тела будут сброшены в проруби

И всплывут по весенней поре,

А пока тишина на дворе.

 

Тишина – и никто не готов,

И предчувствие хуже расплаты,

А в казармах уснули солдаты,

Им не снится пророческих снов,

Ни шпицрутенов, ни кандалов.

 

Ночь проносится, день обречен,

Но душа неподвластна рассудку,

Рассветет, и сыграют побудку,

Тишину задевая плечом.

И никто не виновен ни в чём.

 

1973

 

Ночь на 22 июня 1941 года

 

Памяти матери

 

Не знаю, как случилось это чудо,

Но ты узнала: завтра будет Судный

День гнева и печали. И начнётся

Война. И сын, и муж погибнут,

И сгинет мать в водовороте смерти.

И сам Господь, еврейский бог отмщенья,

Сгорит в огне треблинской круговерти.

...Июньский ветерок влетает в окна,

Ночной оркестр играет тише... тише...

А на страну и город наплывает

Горячее дыхание рассвета...

Но встретить надо этот день достойно,

И ты прошепчешь, сдерживая слёзы:

Любимый!.. Город может спать... Спокойно...

 

Осенние листья

 

О, как обречённо и ярко

Осенние листья горят...

Не нужно другого подарка –

Томите и радуйте взгляд.

 

Сбегая с пологого склона,

Их счастьем и мукой горя,

Ты видишь пылание клёна

На жгучем ветру октября.

 

А дальше – весь лес, как застава,

Встаёт огневою стеной,

И слышится слева и справа

Их шорох почти жестяной.

 

Их шёпот, знакомый до дрожи,

Подскажет слова и размер...

И самосожженье их тоже

Ты выбрал себе как пример.

 

1978

 

* * *

 

Осень – и в пустыне тоже осень.

Вихрь песчаный... кровь стучит в висках.

Не найдут они тебя, Иосиф,

В этом рву, затерянном в песках.

 

Ищут ли, сюда во гневе бросив?

Ты о них пока что позабудь...

Лишь бы Бог узрел тебя, Иосиф,

Всё и утрясется как-нибудь.

 

Красота – не лучшая подмога.

Быть любимым – худший вариант.

С братьями расходится дорога,

Путь их ясен: скот и провиант.

 

А твоя – туда, где пирамиды...

Сфинксы берегут покой дворцов...

Впрочем, что тебе все эти виды?

Крепче пирамид – завет отцов.

 

Погибай во рву... Прощай, сновидец.

И восстань в темнице ото сна.

Я – всего лишь слабый очевидец,

Как и ты, прошёл путём зерна.

 

Эти карты с детства мне знакомы.

Господи, и что я там искал?..

Я листал роскошные альбомы

С видами равнин и диких скал.

 

Знал я, где Синай и Палестина,

Представлял, где были рай и ад...

Ведал, где Хевронская долина,

Где Сихем, Дофан и Галаад.

 

Сны какие вижу, боже правый!

Кто же я: провидец или псих?

Напоён их сладкою отравой...

Никому нельзя доверить их.

 

Я молчу – не обвинишь в обмане,

Пью ночной таинственный отвар.

Кто я там у Господа в кармане,

Знать бы: виночерпий?.. хлебодар?..

 

Мне известна злая власть закона –

Знак подаст, оковами звеня...

Милости и кары фараона

Да минуют, Господи, меня!

 

 

* * *

 

Отвлекать... уводить от других

Можно только к себе привлекая

Взгляд её...

                    «Чем тебе не жених?

Посмотри на меня, дорогая...»

 

Этих глаз немигающий взор

(Вряд ли встретишь такие в природе)

Пару раз я встречал до сих пор,

И сумел его выдержать, вроде.

 

«Разве я для тебя не хорош?

Говорлив... руки-ноги на месте.

Как угодно меня уничтожь –

Я не ставлю условий невесте.

 

Не смотри только в сторону ту –

Что за разница: тот или эта?

Унесись вслед за мною в мечту,

Справим свадьбу с тобой до рассвета».

 

Ну, а ты – прочь отсюда!.. беги!..

Спрячь себя... Уходи без оглядки.

Пусть воздушными будут шаги –

Вспомни салочки... детские прятки...

 

Ты потом нарыдаешься всласть,

Вспоминая мой взгляд на прощанье,

И как та на меня отвлеклась

В белоснежном своём одеянье.

 

Песни

 

...Белоруссия родная,

Украина золотая

 

Мне отец напевал, когда я ещё маленьким был,

О родной Белоруссии, об Украине златой...

Пролетело полвека, и слова я почти что забыл,

И совсем уже не к кому мне обратиться: Допой...

 

...И ещё о картошке, которая есть идеал

Пионеров, о синих ночах и кострах –

Это разные песни, но так я их перемешал,

Что одною всплывает в моих перепутанных снах.

 

Странно то, что отец не стремился вернуться туда,

На отстроенный Витебск хотя бы туристом взглянуть.

...Или он уже знал, что нельзя ничего никогда,

Никогда ничего из того, что случилось, вернуть.

 

Я тем более вряд ли у новых республик в долгу,

И не должен, вообще, никогда... никому... ничего.

...Потому и обидно, что я возвратить не могу

Ничего из отцовских долгов Беларуси родимой его.

 

Пётр Якубович. Ноябрь 1884

 

Жизнь проходит от встречи до встречи.

Если сможешь смолчать – промолчи.

Одиночною камерой лечат

От тревоги на сердце врачи.

 

Ветер страхом набух и позором,

Даже он не касается нас,

Знает, видно, что мы под надзором

Незаметных и пристальных глаз.

 

Если голос отняли, о Боже,

Сохрани мою память и боль –

Дай запомнить мне лица прохожих

И бумаге доверить позволь.

 

И любовь, и надежда, и вера

Обожгут окровавленный рот...

У молчания тоже есть мера,

И я знаю, что время придёт.

 

1971

 

Письмо из Литвы

 

Посв. В. Х.

 

Я не скажу, дружище,

Что я не верю в Бога.

Быть может, мы другими

Словами называем

Одни и те же вещи,

Одно и то же имя –

Мы этого не знаем.

 

Но дело и не в этом,

А в том... Прости мне, Боже,

Что не был в жизни смелым

И что любовь не вынес,

Как павшего героя

Выносит под обстрелом

Товарищ с поля боя.

 

А что ещё печально,

Что мне не измениться.

И так мне одиноко

В толпе, в шумящей роще,

Что понимаю ясно:

Ещё так жить – жестоко,

А умереть – нет проще.

 

О, как хотелось верить

Под сводами костёла,

Но верить не могу я,

Назад дороги нету.

И потому, тоскуя,

Ненужная покуда,

Душа летит по свету.

 

1975

 

* * *

 

По узорчатой ткани бухарских ковров,

по которым я пальчиком в детстве водил,

выходило мне долго, запутанно жить...

Если я до сих пор

                         жив и, вроде, здоров,

то, наверно, поскольку ковровая нить

пролегла в этом городе братских могил,

где нашёл я пристанище, близких и кров,

а лишился удачи, надежды и сил...

 

Если есть в этом мысли подобие, то

Не о том, что за всё надо в жизни платить,

А скорее о том, что и жизнь – это дар,

Но и смерть придаётся, как шляпа к пальто,

Точно молния летней грозе и пожар.

Это всё пустяки, суета, ерунда –

Поиск рифмы дурацкой, как в школьном ЛИТО...

А напрасно – расплата найдёт нас всегда.

 

2007

 

Подражание классику

 

Цезарь двинул, мой Постум, свои легионы,

Продвиженье их скрытно и неотвратимо.

Днем и ночью проходят по Риму колонны,

Но ничто не колеблет спокойствия Рима.

Цезарь знает, что делает, Цезарь на страже,

Суть стратегии – кончить мгновенным ударом,

А кампания будет короткой, и даже,

Вероятно, победа достанется даром.

Положенье в провинциях, по донесеньям,

И тревожно, и смутно, но этого мало –

Был оракул: Империю ждут потрясенья,

И, по слухам, опять Иудея восстала.

Постум, в моду вошли мальчуганы-брюнеты,

И комета явилась, но тоже – всё мимо,

А в провинциях мяса и сахара нету,

Но ничто не колеблет спокойствия Рима.

Постум, цензоры вновь несомненно в ударе,

А словесность цветёт, что ещё ей осталось?

Вся элита встречается вечером в баре,

Дорожает «фалернское», экая жалость.

Объявился тут Пётр, христианский апостол,

Но Империя от суеверий хранима,

Ведь ты сам понимаешь, дружище мой, Постум,

Что ничто не колеблет спокойствия Рима.

 

1974

 

* * *

 

Позабудь эту землю. Забудь

Окаянную эту землицу,

Чтобы взмыть в небеса, точно птица,

И отправиться в радостный путь.

 

Мощным взмахом расправленных крыл

Обрети ту – былую – свободу,

Подними же свой взгляд к небосводу,

Ты умеешь летать – ты забыл...

 

Ты здесь столько всего претерпел,

Что припомнить – и то уже мука,

Избавление, а не разлука

И не рабство – твой вечный удел.

 

А не можешь: увяз коготок,

Значит, ты, как и я, отщепенец,

Кто б ты ни был: еврей или немец –

Подыхай здесь со мною, браток.

 

1991

 

 

* * *

 

Позвольте захлебнуться криком мне,

И, если есть свобода больше этой,

Я за нее плачу такой монетой,

Как честь и кровь, – они пока в цене.

 

В приемнике сегодня шум и вой,

Они кричат – им глотку не заткнули,

Не глушат их, не долетают пули,

И кажется, что воет шар земной.

 

Пусть голос тонет в шорохе помех,

И танки наготове – что за дело,

Мы не бессмертны – жизни нет предела,

Пусть и такой, сквозь слёзы и сквозь

                                                  смех.

 

...И под конец уже едва шептать,

Весь голос собирая для ответа:

«Да будет мне позволено молчать, –

Какая есть свобода меньше этой?»

 

1973

 

* * *

 

С любовью – А. Р. Ш.

 

Покуда за мною следит

                недреманное око судьбы,

Мелькают в окне

           полустанки, деревни, столбы.

Покуда качаются звёзды,

                сияют и меркнут к утру,

Я сплю, и мне снится,

                 что я никогда не умру.

Наш поезд ночной

  догоняет мой хмурый, неласковый друг.

И мы говорим с ним...

              И столько свободы вокруг.

Пробелы в судьбе оставляя,

             к чему призывал Пастернак,

В ответ ощущаем

            сигнал подтверждения, знак,

Что важно не выжить, но выстоять...

                       Или ценою потерь

Понять чью-то мысль...

        Проводница стучит в нашу дверь.

Глаза открываю...

За шторкой, как водится, серый рассвет.

Попутчики наши

            спешат в станционный буфет.

Тревогам ночным – грош цена...

         Всё же мне очевидно, что сон –

Лишь отблеск реальности,

                 слабо качнувшей вагон.

Я вижу, как к югу летит

             пресловутый гусей караван.

На лес вдалеке наползает белёсый туман.

Структура стиха не вмещает

            пространство полей и лесов.

Я всё же пишу, сознавая бессилие слов.

Мы вряд ли сумеем, дружище,

            продолжить ночной разговор.

Он не был и прерван –

             он длится с каких ещё пор.

Душа приникает к стеклу,

               и преграда душе нелегка.

За поездом тянется тёмною нитью река.

Над поездом рвётся

      отброшенный ветром и тающий звук.

Какая реальность у нас ускользает из рук,

Какая свобода...

          И неудержимо летит впереди...

Наш вечный попутчик сжимает мне сердце

          и властно твердит: «Погляди...»

 

1976

 

* * *

 

Потому что судьба

не способна на жалость и милость,

никогда не проси,

чтобы что-то назад возвратилось.

 

Догорая вдали,

осыпаясь на землю золою,

чем становится –

спросишь ты – то, что случилось с тобою?

 

Даже если твой голос

сорвёт меня с вечного круга,

только тенью вернусь,

только так и возможно, подруга.

 

Не зови – только тенью,

и палец у губ, и – молчанье,

подгоняемый ветром...

И не повторится прощанье.

 

Только так и сумею

припасть к твоему изголовью.

Ты за мною

прошепчешь со страхом: «Конечно, любовью»...

 

Никогда, никогда

ничего не даётся нам дважды...

Только может ли быть,

чтобы всё не вернулось однажды?..

 

1975

 

* * *

 

Прилипла к нёбу и горчит

                              фруктовая ириска...

Мне ведом гибельный восторг

                              отчаянья и риска,

Когда в толпе, плечом к плечу –

                              день светел, дали чисты –

Кричим омоновцам в лицо

                              короткое: фашисты!

Я знаю: правды в этом нет,

                              и даже больше –

Передо мной иной пример:

                              и Венгрии, и Польши.

И тот февральский ветерок

                              и холодок по коже

Могли, казалось, подсказать,

                              на что это похоже.

Но ты пойди – скажи теперь

                              вскипевшему народу,

Что сжатою в кулак рукой

                              не удержать свободу,

И лишь божественный глагол

                              и сладостные звуки...

Но в многом знанье счастья нет,

                              и мы сцепляем руки.

 

1989 – 1991

 

Простая колыбельная

 

Ну, спи... Всё будет хорошо...

      Потом... Когда-нибудь...

Не знаю, что тебе сказать...

        Перетерпи... Забудь...

 

В распахнутое в ночь окно

              Влетает ветерок,

Он тоже пробует тебя

         Утешить парой строк.

 

Он занавески шевелит

             Рассказами о том,

Что всем нам будет хорошо...

       Когда-нибудь... потом...

 

Но надо до утра дожить...

      Сквозняк качает дверь...

Ты спи... Всё будет хорошо...

        Когда-нибудь... Поверь...

 

Да всё без пользы... что сказать? –

               В чужую душу влезь...

Прости... Всё будет хорошо...

         Когда-нибудь... не здесь...

 

2006

 

Разрыв

 

Я такой и запомню тебя:

Незнакомой, ещё не моею,

Как стоишь ты, платок теребя,

Вспоминаю – и плакать не смею.

 

Что за день был, какое число,

Солнце или осенняя слякоть,

Не припомню, но было светло...

Боже мой, только бы не заплакать.

 

А потом, словно чёрный провал,

Память кажется чистой тетрадкой...

Обернулась... Я что-то сказал...

Ты спускаешься лестницей шаткой.

 

Ты уходишь, но совесть бела

Или память чиста – я не знаю,

Повторяешь: «Такие дела...»

Я тебя уже не провожаю.

 

Но тогда – в синем платье простом,

Улыбалась так грустно и горько,

Будто знала, что всё, что потом,

И не важно, не важно нисколько.

 

1974

 

Речения Павла

 

...Ну, нечего сказать, так просто помолчи,

Путь назовётся твой – безмолвная дорога.

И в спину пусть глядят горящие в ночи

Упорные глаза неведомого бога.

 

Пусть даже говоришь на разных языках –

Людскими говоришь, но ангельскими чаще,

Ты медь звенящая и, превозмогши страх,

Ты знаешь о себе, что ты кимвал звучащий.

 

Ведь если нет любви, всё остальное – тлен,

И горы переставь, а всё одно – химера...

Есть только этот дар – и ничего взамен:

Ни дар пророчества, ни тайнопись, ни вера.

 

И руку сунь в огонь, спасая вечный Рим,

Потомки пусть твердят, что ты герой и стоик,

Что пользы от того? Рассеет ветер дым,

А жалкий подвиг твой, чего по сути стоит?

 

Имение раздай, и в грязь себя втопчи,

А если нет любви, то цену сам назначил.

...Над мукою твоей смеются палачи,

Да знаешь ты и сам, что ничего иначе...

 

Сквозь тусклое стекло ты видишь этот мир,

Пытаешься постичь, в чём суть его, основа...

А истина лишь в том, что ты и наг, и сир,

Познавши всё о всём, но о любви – ни слова.

 

Всё, что успел сказать, на что махнул рукой,

Развеет ветр пустынь, здесь дующий от века,

И боль твою и плач, и жалкий лепет твой –

Ненужные слова пустого человека.

 

 

* * *

 

– Руки прочь, руки прочь!.. –

    повторяет девица, кому неизвестно.

Упирается ночь

     в освещённый сигнал: НЕТ ПРОЕЗДА.

Крик, похожий на всхлип...

    Темнота поглощает сигнал и девицу.

Вечный визг, вечный скрип

    тормозов наполняет ночную столицу.

Переулок, а в нём –

       дом и лозунг, подвешенный косо.

Родились и умрём

       в бестолковое время,

                   под знаком вопроса.

Здесь мы жили

   когда-то с тобой,

    даже память молчит, вот и верь ей!

Тянет жилы, пытает,

         не может смириться с потерей.

Жили страшно давно,

           и не снято о нас киноленты.

В переулке темно,

 и теперь ты не спросишь: «Зачем ты?..»

Если б только суметь

   отмолчаться. – Что станется с нами?

И ведь это не смерть,

          но язык присыхает к гортани.

Горький страх-переросток...

           Уже и не страшно нисколько.

Ресторан, перекрёсток,

       девица... О, если бы только...

 

1974

 

* * *

 

– Скажи мне правду. Всю... до капельки...

Твоё молчанье мягче олова.

Меня любила? Ненавидела?..

...Контрольный выстрел прямо в голову.

 

– Ещё есть шанс... Пусть жизнью прожитой

Не расплатиться за страдание...

...Нет, и с башкою окровавленной

Ползёт, чтоб выполнить задание.

 

– Да выключи его ты в задницу!

Всю пропасть до глубин измерю я!

– Потом... потом... Оставь, пожалуйста...

Дай досмотреть восьмую серию.

 

* * *

 

Сколько было оплакано,

сколько иллюзий сгорело.

Ты теперь одинок

и уже не торопишься браться за дело.

И какого напора,

какого напора и пыла

Ты лишился.

И, видно, удача тебя позабыла.

Ты иначе глядишь

на жену, и детей, и работу.

Всё не так уж и важно теперь

по какому-то новому счёту.

Жизнь сложилась не так,

как хотелось, и дом твой непрочен.

Ты привык ко всему,

и тебе самому себя жалко не очень.

Что защитой тебе

от кромешного мрака за тонкой стеною?

Некий глупый инстинкт:

жажда выжить любою ценою?

Да, и это, но, кроме того, –

постоянно с тобою на страже

Ощущение долга и неясная мысль,

что пока и не выразить даже.

Так разведчик ночной,

продвигаясь вперёд, цепенея от страха,

Не желает и думать о том,

что он, может быть, есть:

то есть горсточка праха.

 

1976

 

* * *

 

Смотрю – и мне уже не горько.

Я улыбаюсь. Разве только

В душе саднит слегка.

Чуть слышно тарахтит моторка.

С холма любого и пригорка

Видна река.

 

Причин отчаиваться нету.

Я улыбаюсь. Сигарету

Держу в руке.

Любовь мелькнёт, как свет в тоннеле.

Как славно жить без всякой цели,

Под стать реке.

 

Жить без иллюзий, только честно...

Мне и в любой толпе не тесно,

А одному

И безнадёжнее, и легче

Принять любой удар на плечи.

И я приму.

 

А миг – в другое измеренье

Шагнуть, оставив слух, и зренье,

И жизнь в придачу, –

Я угадаю без ошибки.

Мне скулы сводит от улыбки...

Я слез не прячу.

 

1975

 

* * *

 

Сосед на время завершил

Свои газонные забавы.

Косилку одолели травы,

Она лишилась всяких сил.

 

На землю пала тишина,

Защебетали враз пичуги,

Молчавшие досель в испуге.

Косилка точно им вредна.

 

Пока сосед чинил мотор,

Кузнечик отыскал подругу.

Шла жизнь по правильному кругу –

Скажу прогрессу не в укор.

 

О, сколько пользы и вреда

От электрической косилки!

А если в голове опилки,

То не в косилке здесь беда.

 

В конце концов, сосед... мотор –

Какие пустяки, однако...

Я ждал таинственного знака...

И жду его и до сих пор.

 

* * *

 

...Миллионы убитых задёшево...

О. Мандельштам

 

Сотни тысяч запытанных заживо

Пусть приходят к нему по ночам,

Из могил вызывают пусть каждого

Предстоять его светлым очам.

 

Миллионы умерших от голода,

Переплавленных в звонкую сталь,

Пусть придут те, чья плоть перемолота,

Перед тем, как отправиться в даль.

 

Сколько проданных, преданных, брошенных

В мясорубку, под танки, в «котлы»...

В дым и пепел без счету раскрошенных

Пусть увидит, чьи очи светлы.

 

Ад так слабо изучен Вергилием –

В нём пойди отыщи, обнаружь

Искалеченных злом и насилием

Миллионы растоптанных душ.

 

Ну, а те, кто его указания

Воплощал и тащил на убой,

Без раздумья, без вздоха, терзания

Пусть потянут его за собой.

 

Не исполнен я мрачною жаждою

Отомстить – ни желанья, ни сил...

Пусть почувствует оспинкой каждою,

Что с людьми и страной сотворил.

…………………………………………

Может быть, за порогом отчаянья

Солнце мёртвых мерцает в ночи,

Растворяя и боль, и страдания...

И отводят глаза палачи.

 

Софья Перовская. Март 1881

 

Обрывается время твоё –

День, стремительно стянутый в точку,

Ты очнулась, прервав забытьё,

Покачнулась, взмахнула платочком.

........................................................

Еще кажется: воздух звенит;

Эхо взрыва разносится гулко,

Влажный ветер ударил в гранит

И пропал в глубине переулка,

 

Солнце падает из-за угла

На покрытые инеем плиты.

Так усталость на плечи легла,

Что и страх, и тревога забыты,

 

Что, услышав шаги за спиной

И опасность почувствовав кожей,

Ты не кинешься в двор проходной

Мимо ошеломленных прохожих.

 

1972

 

 

Стихи прощания

 

Боре и Алле

 

1

Под медный шум листвы

И яблонь блеск зелёный,

Где мы с тобой теперь

Не встретимся вовек,

Ни здесь, ни там, нигде...

И, временем сожжённый,

Ненужный никому,

Истлеет наш ковчег.

Ступив на берег тот,

И прах земли суровой

На землю отряхнув,

И слёзы отерев,

Ты встретишь тот же шум

И блеск, и в жизни новой

Нет ни других плодов,

Ни трав и ни дерев.

И только тишина,

Что свыше нам даётся,

Связует нас, пока

Продлятся в тишине

Два голоса, и тот,

Кто с нами расстаётся,

Останется на той –

На этой стороне.

И в предвкушенье дня

Во мраке ветвь лепечет –

Мне б только повторить,

Когда бы мог посметь, – ­

О том, что многих нет

И многие далече,

Но всех и так и сяк

Уравнивает жизнь.

 

2

Пройдя и этот путь

До некой середины

И ощутив вполне

Бессмысленность его,

Что видишь впереди?

Ты видишь только спины

Стоящих впереди

И больше ничего.

 

Тоска, что каждый день

Высасывает душу,

И ночью не оставь,

Но лишь даруй взамен

Клочок земли родной,

Спасительную сушу,

Где в скалы бьют прибой

И ветер перемен.

 

...Полоска синевы

Становится всё уже,

Сливается совсем

С поверхностью морской...

Ковчег не может плыть:

Он тяжко перегружен

Любовью и тоской...

Любовью и тоской.

 

3

С грустью и нежностью...

Ибо не может быть речи о встрече,

И расставанье ложится навечно,

Как камень, на плечи,

Я обращаюсь к тебе

Не за помощью, но за советом.

Ты промолчишь, ибо знаешь,

Что надо помедлить с ответом.

 

Время имея,

С отказом на выдачу визы,

Запоминал, как толпятся на Невском

Балконы, лепные карнизы.

Запоминал – мы живём с тобой

В мире жестоком, –

Всякое в жизни бывает,

Но нет возвращенья к истокам.

 

В утлой ладье,

Что прапрадед назвал бы ковчегом,

Ты увезёшь этот город

Под солнцем, дождём или снегом.

Город, что мы с тобой

В юности так исходили,

Что набрались, пригодились теперь

Эти дюймы, и футы, и мили.

 

С грустью и нежностью

Шепчешь прощанья, прощения слово...

С частью жизни своей расстаёмся,

Частью сердца живого.

 

1978

 

* * *

 

Так ослаб он от хворей и прожитых лет,

Что увидел тоскливый сон,

Бесконечный тоннель, где выхода нет,

И где крик, как вода в песок.

 

Тупиковый тоннель с бесконечными «Выхода нет»...

...Он проснулся в холодном поту.

Сон реальнее, чем полупризрачный свет,

На полу прочертивший черту.

 

Было так ему худо, что он застонал,

И осёкся – разбудишь жену.

Не поможет тебе никакой веронал,

Постарайся понять, что к чему.

 

...Сколько раз, просыпаясь вот так, до зари,

Ощущал он, как сквозь дурноту

Сладкий яд отщепенства, горящий в крови,

Манит сделать шажок в пустоту.

 

Просыпался и чувствовал: мир невесом,

Жизнь тесна, и не дорог дом,

И снова проваливался в сон,

Но совсем уже о другом,

 

Где вместо земных расставаний и встреч

Лишь звёзды мерцали ему...

А дух его был как сверкающий меч,

Рассёкший межзвёздную тьму.

 

* * *

 

Там понятно: герои Шекспира

Колют... режут... разят наповал...

И придушат средь брачного пира –

Все ж дворяне, чтоб ты понимал.

 

Кровь у них по наследству кипуча,

И потом не белеют как мел.

Ну, и трупов под занавес куча.

Так уж издавна... бог повелел.

 

Но гляди: в девятнадцатом веке

Эта страстность проникла в народ.

Итальянцы, французы и греки:

Кровь пустить – словно съесть бутерброд.

 

Мысль не глубже всех прочих на свете –

Из «Паяцев» и прочих «Кармен».

Залетел даже в оперы эти

Грозный ветер больших перемен.

 

То паяц над разбитой любовью,

То сержант (типчик тот... не в укор)...

Дело кончится пролитой кровью,

Что б ни пели они до тех пор.

 

Меркнет свет над пустеющей залой,

Вышли зрители... Нервно курю...

...И большая кровища за малой...

Или глупости я говорю?

 

* * *

 

Тебе показалось, что ты одинок,

Но, что бы с тобой ни стряслось,

Тебя охраняют звезда, и росток,

И птица – то вместе, то врозь.

 

Усилие воли – тебя уберечь –

Исходит от трав и кустов,

Хотя им не свойственны разум и речь

В твоём понимании слов.

 

И волк одинокий, и лист под ногой,

И ветер, и дождь, и цветы

Незримою связаны нитью с тобой

Участия и доброты.

 

Тебя провожают и зверь, и вода,

Снежинка, и камень, и клён...

И взгляд их осмыслен от боли всегда,

И светится жалостью он.

 

1972

 

* * *

 

Толчок, перестук, отправленье –

И вдруг, точно по сердцу ток,

Пронзит тебя в это мгновенье

Свободы счастливый глоток.

 

Он весь полувздоха короче

И тает в движенье ночном.

Пространство под пологом ночи

Течёт и течёт за окном.

 

Пусть взгляд отвлекают детали

И мысли уводят порой,

Но, кроме пространства, едва ли

Хоть что-то владеет тобой.

 

Пиши же про чёрные дали,

Глядящие слепо на нас.

Разлука ли, встреча, беда ли –

Не время об этом сейчас.

 

Движенье, гудки, остановки,

И всё же пространство сильней.

А жизнь твоя стоит рифмовки,

Да тягостно вспомнить о ней.

 

1973

 

* * *

 

У Поклонной горы

Вышел в поле я, в чистое поле...

Приносящий Дары,

Я тебя вопрошаю: доколе?

 

Одиночества груз

В чистом поле вдвойне неподъёмен.

Отрешитель От Уз,

Сколько нужно мартенов и домен,

 

Чтобы выплавить сталь,

И сковать из неё человека?

Отправляющий Вдаль,

Не хочу быть ровесником века.

 

У метро «Озерки»

О, Ветра Усмиряющий Взмахом,

Раздают номерки,

Отправляют к целинным казахам.

 

Приносящий Закон,

Экскаваторы роют и роют...

И метро и район

Много позже построют-застроют.

 

Я живу без проблем –

За проблемы, Кто Должно, ответит.

Молчаливый совсем,

Он и держит ответы в секрете.

 

Выпускающий Пар

Изготовил нас к вечному бою –

Фильтровать весь базар,

За него отвечая судьбою.

 

2010

 

* * *

 

Узор обоев, если смотришь долго...

На первый взгляд – пустяк и ерунда.

Но в чём-то он похож на чувство долга:

Бог знает, заведёт тебя куда.

 

Жить надо проще, не рассматривать под вечер

Какие-то картинки на стене.

Ты знаешь сам: чреваты эти встречи

С другой реальностью... но в жизни, не во сне.

 

А в параллельном мире этом оправданий

Не слушают... и судят по делам.

Им дела нет до вздохов и рыданий

Моих и чьих-то... Ну, а вам?.. а вам?..

 

 

* * *

 

Упаси меня, Боже,

В стихах от налёта трагизма...

Та, что дышит в затылок,

Упряма она и капризна.

 

Ей нащупать бы только

Хоть малую щель в обороне...

Не пытаюсь вглядеться:

Что может почудиться, кроме

 

Влажной тени, скользящей

По следу неточного слова.

Подогнать их друг к другу

Пытаюсь я снова и снова.

 

Осторожным движеньем

Сбиваю их в гибкую стаю...

Но чуть ближе, чуть дальше –

А Муза ли, Смерть ли – не знаю.

 

Кинотеатры из детства:

Волшебный, таинственный ящик

С лентой прожитой жизни,

Теперешней и предстоящей,

 

Предстаеёт предо мною

В своей красоте безупречной,

Намекая на вечность...

А жизнь не желает быть вечной.

 

* * *

 

Чего бы мне хотелось –

                              так это легкой смерти,

Да вряд ли здесь дождёшься,

                              лишь боль пронзит виски.

Скорее ты получишь

                              приветствие в конверте:

Мол, так и так, порубим

                              тебя мы на куски.

За что я «патриотов»

                              люблю – их на мякине

Не проведёшь, – за честность

                              и ясные глаза.

У них, что на витрине,

                              так то и в магазине,

И, если век железный, –

                              железная «коза».

Откуда что берётся?

                              Во времена «застоя»

«Венедов»  не представить

                              в их нынешней красе.

Настала «перестройка» –

                              вот время золотое –

Из-под земли, как черти,

                              повыпрыгнули все.

Ну, на куски – и ладно...

                              О лёгкой пташке-смерти,

Что крылышком смахнёт нас,

                              забудем (или нет?),

В конце концов, мы знали,

                              на что мы шли, поверьте,

Когда сюда явились –

                              на этот белый свет.

 

1991

 

* * *

 

«…Человек, воистину, не остров.

В час нужды и бедствий – посмотри:

Ни злодеев нет вокруг тебя, ни монстров,

А добро и зло – они внутри.

 

Как утёс, подмытый бурным морем,

Рухнешь через несколько минут... 

Поделись своим страданием и горем –

Люди – те, что рядом – всё поймут...».

 

Как это прекрасно и наивно,

Верить в заразительность добра,

В то, что зло,

           по самой сути – деструктивно,

В будущем пройдёт его пора.

 

И, наверно, это очень тяжко,

Слышать звук, неслышимый другим, –

Ближним... тем, кому своя рубашка...

Жизнь трудна... звук еле уловим.

 

Разве попрекнёшь их глухотою –

Что ж поделать? – надо как-то жить.

Но попробуй – поделись своей мечтою,

Страх преодолей свой – и скажи.

 

Может быть, один ты в этом свете,

До кого дошла благая весть...

Ложь прочна, но рвутся эти сети.

Кто же – как не ты? Надежда есть!

 

...Колокол, напомнивший о чуде, –

Пусть на миг, на несколько минут...

Поделись – пусть будет то, что будет...

...Есть сомненье, правда, что поймут.

 

Шутка такая

 

...и людей преклонного возраста.

                                              Объявление в метро

 

Повторяю без грусти и горечи:

Всё ништяк... такова се ля ви...

Я из тех, видно, праздно болтающих

За нехитрое дело любви,

Заменивших подённую барщину

На поэзии легкий оброк,

Жизнь свою разменявших превесело

На десяток рифмованных строк.

И чего мы добились, болезные? –

Денег нету, болит голова,

Нету спонсоров и почитателей,

Но другие нам мнятся права!

Обошлись без врачей и советчиков...

Ну и что?.. И кому мы нужны?.. –

Маргиналы без роду и племени

Пребывающей в спячке страны.

Но и то, слава богу, что искренне

Не пытались подладиться под

Власть имущих и деньги имеющих,

И сиятельных прочих господ.

Не придут поглядеть представление,

Эстетический выпустить пар

Ананасы и рябчиков жрущие

Под усмешку: Прикольный базар...

Назначается наше послание,

Стихотворный и тайный дневник,

Тем, кто гибкая сталь человечества,

Тем, кто мыслящий тяжко тростник,

Для людей непреклонного возраста –

На мильон их есть сотня всего,

Не склонивших главы перед сильными,

Перед сильными мира сего.

 

2008

 

* * *

 

Это ангел-хранитель

               стоит у тебя за спиной,

На работу в трамвайной

             толкучке он едет с тобой,

Не даёт оступиться

             с подножки тебе в пустоту

И рукою твоей

            по чертёжному водит листу.

Это, право, смешно:

             проектирует некий завод –

Оборонный объект!

        Рассказать – засмеют: анекдот.

Плачет, видя в столовой

              твой полусъедобный обед:

Видно, трудно ему

            ото всех уберечь тебя бед.

Выполняет твой план,

         раз такой предрешён ему путь,

Помогает зарплату

              на месяц тебе растянуть.

А душа? – до неё ли? –

              заботы: работа, семья...

«Бедный ангел-хранитель...» –

                сочувствую искренне я.

Не ему это небо ночное и в небе звезда...

Он стоит за тобой и не может,

               не хочет вернуться туда.

 

1974

 

* * *

 

Я был тогда никем... «Отзынь и отвали» –

Вот тех времён моя достойная кликуха,

И мало, что сказать, что был я на мели...

Но и тогда мой глас не осквернял их слуха!

 

Я помощи просил? О жалости взывал?

Протягивал ладонь за жалким подаяньем?

Коростою покрыт... и сир, и наг, и мал,

Я не тревожил их притворным покаяньем.

 

Да, эти нищета, позор и жалкий стыд

Взывают до сих пор к расплате и отмщенью,

И отщепенства грех – он кровью не омыт...

Презрительный отказ смиренному прощенью!

 

На шпиле крепостном трепещет мести стяг...

Но не другим – себе я истину открою:

Что прошлое прошло, отмыть его – пустяк,

Но не чужой – о, нет! – а лишь своею кровью!

 

2010

 

* * *

 

Я вовек бы не видел тебя.

Я знаком был с другою... другою,

Что, не глядя, пошла бы за мною,

Жизнь свою и мою загубя.

 

Разве думал, что станешь такой?

Та не трусила грозного гула,

Та из пенного моря шагнула

И призывно взмахнула рукой.

 

Я сейчас и пошёл бы за той,

Не сказавшей с трагической ноткой:

Это – мы, это небо с решёткой,

Вот и думай, здесь выбор простой.

 

А, бывает, споткнусь на бегу,

Полоснёт, точно вспышка тугая,

И где ты, и где эта... другая,

Я уже различить не могу.

 

 

* * *

 

Я всё менее склонен отыскивать первопричины,

Находить, кто заказчик, каким преступленьям виной?

Псевдонимы желания нет посрывать и личины –

Ну, какая мне разница, кто у кого за спиной?

 

То ли вправду историей всей заправляют масоны,

Или кто-то другой нам ниспослан «за наши грехи»:

Розенкрейцеры, иезуиты... – их тьмы... легионы...

Ну, какая мне польза от той ли, другой чепухи?

 

Есть порода людей, зачарованных речью своею,

И в себе, и в других порождающих форменный страх...

Я теперь научился... Вполне различать их умею

По стеклянному блеску в сияющих круглых глазах.

 

О, махатмы небесные, Шамбалы вечной владыки,

Мэри Дэви Цвигун, Братства белого мудрая мать,

Вы явите нам явно свои расчудесные лики –

Мы созрели вполне и готовы, склонившись, внимать.

 

Свои тайные козни доверьте ТВ и газетам –

Пусть поднимут они свои рейтинги и тиражи.

Время вышло совсем, и по всем очевидным приметам

Человечество в целом и каждая особь – дрожи.

 

Проникают везде эти грозные щупальца спрута...

Грустно я улыбнусь, ну, а вам, погляжу, не смешно.

Если где-то мятеж, если где-то какая-то смута,

Это явно – они, под поверхностью точно – оно.

 

Человеческой глупости заговор тайный, зловещий

Племена и народы встречают, в литавры звеня

И ликуя вполне... Это всё очевидные вещи...

Но одно хорошо, что уже без меня... без меня...

 

* * *

 

Я знаю, что так и случится:

Ты будешь ещё горевать,

Прохожим заглядывать в лица

И счастье по имени звать.

 

Настанет ещё эта мука,

Какой бы ни выбрал ты путь,

А память ни света, ни звука

Тебе не захочет вернуть.

 

Вернуть из того, что осталось

В том доме, на том этаже,

Где женщина плачет устало

И дочка уснула уже.

 

1972

 

* * *

 

Я пройду мимо Дома Культуры,

Там культура, и танцы, и смех.

За окном проплывают фигуры,

Музыканты играют для всех.

 

Эти девочки не прогадали,

Что собрались сегодня сюда.

В полутёмном прокуренном зале

Они счастливы? Кажется, да.

 

Не пугает их дым коромыслом,

Сигареты в зубах у парней,

Матерок, не нагруженный смыслом,

Потому что другое важней.

 

Важно то, что предчувствие встречи

И любви, что тревожит давно,

В этом зале ложится на плечи,

Дай-то Бог, чтоб свершилось оно.

 

Пусть влюбляются здесь в одночасье,

Пусть танцуют, торопятся жить...

Вместо этой надежды на счастье

Что сумеешь ты им предложить?

 

1973

 

* * *

 

Я промолчал почти два года:

Стихи ненужными казались, а природа

Описывать сама себя вольна.

И мне казалось – умереть не рано,

Последним кадром выпорхнуть с экрана –

И все ушли – и в зале тишина.

 

И в ожиданье мига перехода

Душа болела... Так прошло два года, –

Я словно шёл вдоль каменной стены...

Потом случилось расставанье с другом,

И я с внезапной дрожью и испугом

На жизнь свою взглянул со стороны.

 

В отчаянье, как будто виновато,

Я сделал шаг с тропы, что мне когда-то

Единственной казалась – в слепоте,

И ощутил, что песенка не спета...

Я увидал не свет, но проблеск света,

Не проблеск даже – искру в темноте.

 

1978

 

* * *

 

Я теперь узнаю, по цене по какой

Доставались мне воздух, и хлеб, и покой,

 

И виною какой удавалось сберечь

Неподслушанной и незаписанной речь.

 

...Темнота подступает к провалу окна,

Над глухим переулком плывёт тишина,

 

Но, вернувшись, сбежав из-под стражи

                                                            сюда,

Надо мною полночная бьётся звезда,

 

И дрожит, и мерцает, боясь уколоть

Безысходной земли задремавшую плоть.

 

1972

 

* * *

 

Я – служитель Пламени Анора,

Аполлона (Дельфы, пифия и храм...).

Говорю всё это не для спора –

Просто чтоб понятно было вам.

 

Да, я Аполлона жрец, и что же?

Для меня огонь Удуна – просто дым...

Я скажу, на что это похоже:

Разговор глухого со слепым.

 

Не нужны мне перстень и корона –

Я пришёл, чтобы смутить грядущим вас.

Вспомните про Барлога, Пифона...

Кто ещё припрятан про запас?

 

Обманите Стражей Ваших Окон –

Поглядите, пусть же рухнет ваш покой,

Вслед за нелюбимым мною Блоком:

За багровой, вспухшею рекой

 

Тайный Пламень – он всё выше, выше...

Тёмный огнь – всё ближе, явственней, темней,

Дымным краем обнимая крыши

Города кладбищенских камней.

 

* * *

 

– Уходи, куда хочешь,

     но только не смей умирать,

Спи хоть с целым полком –

    не боюсь и такого расклада.

Да, мы мучились здесь,

     но придвину к окошку кровать,

И прольётся в глаза

      голубая прохлада из сада.

 

– Я не слышу тебя,

    из палаты распахнута дверь.

На больничном листочке

      проставлены время и дата.

И не нужен никто,

   даже ты мне не нужен теперь.

А когда-то, когда-то,

          когда-то, когда-то...

 

1994