Валерий Брюсов

Валерий Брюсов

Все стихи Валерия Брюсова

3. Н. Гиппиус

 

Неколебимой истине

Не верю я давно,

И все моря, все пристани

Люблю, люблю равно.

 

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа и Дьявола

Хочу прославить я.

 

Когда же в белом саване

Усну, пускай во сне

Все бездны и все гавани

Чредою снятся мне.

 

Декабрь 1901

 

Dolce far niente

 

[Сладкое безделье (итал.)]

 

Под столетним кедром тени...

 

Tertia Vigilia, 1900 г.

 

 

И после долгих, сложных, трудных

Лет, - блеск полуденных долин,

Свод сосен, сизо-изумрудных,

В чернь кипарисов, в желчь маслин;

 

И дали моря, зыбь цветная,

Всех синих красок полукруг,

Где томно тонет сонь дневная,

Зовя уснуть - не вслух, не вдруг...

 

Расплавлен полдень; гор аркады,

Приблизясь, шлют ручьи огня...

Но здесь трещат, как встарь, цикады,

И древний кедр признал меня.

 

Щекой припасть к коре шершавой,

Вобрать в глаза дрожанья вод...

Чу! скрипнул ключ, издавна ржавый,

Дверь вскрыта в сон былой, - и вот,

 

Пока там, в море, льются ленты,

Пока здесь, в уши, бьет прибой,

Пью снова dolce far niente

Я, в юность возвращен судьбой.

 

Алупка

 

8 июля 1924

 

L’ennui de vivre

 

[Скука жизни... (франц.)]

 

Я жить устал среди людей и в днях,

Устал от смены дум, желаний, вкусов,

От смены истин, смены рифм в стихах.

Желал бы я не быть «Валерий Брюсов».

 

Не пред людьми - от них уйти легко, -

Но пред собой, перед своим сознаньем, -

Уже в былое цепь уходит далеко,

Которую зовут воспоминаньем.

 

Склонясь, иду вперед, растущий груз влача:

Дней, лет, имен, восторгов и падений.

Со мной мои стихи бегут, крича,

Грозят мне замыслов недовершенных тени,

 

Слепят глаза сверканья без числа

(Слова из книг, истлевших в сердце-склепе),

И женщин жадные тела

Цепляются за звенья цепи.

 

О, да! вас, женщины, к себе воззвал я сам

От ложа душного, из келий, с перепутий,

И отдавались мы вдвоем одной минуте,

И вместе мчало нас теченье по камням.

 

Вы скованы со мной небесным, высшим браком,

Как с морем воды впавших рек,

Своим я вас отметил знаком,

Я отдал душу вам - на миг, и тем навек.

 

Иные умерли, иные изменили,

Но все со мной, куда бы я ни шел.

И я влеку по дням, клонясь как вол,

Изнемогая от усилий,

Могильного креста тяжелый пьедестал:

Живую груду тел, которые ласкал,

Которые меня ласкали и томили.

 

И думы... Сколько их, в одеждах золотых,

Заветных дум, лелеянных с любовью,

Принявших плоть и оживленных кровью!..

 

Я обречен вести всю бесконечность их.

Есть думы тайные - и снова в детской дрожи,

Закрыв лицо, я падаю во прах...

 

Есть думы светлые, как ангел божий,

Затерянные мной в холодных днях.

Есть думы гордые - мои исканья бога, -

Но оскверненные притворством и игрой,

Есть думы-женщины, глядящие так строго,

Есть думы-карлики с изогнутой спиной...

 

Куда б я ни бежал истоптанной дорогой,

Они летят, бегут, ползут - за мной!

А книги. ...Чистые источники услады,

В которых отражен родной и близкий лик, -

Учитель, друг, желанный враг, двойник -

Я в вас обрел все сладости и яды!

 

Вы были голубем в плывущий мой ковчег

И принесли мне весть, как древле Ною,

Что ждет меня земля, под пальмами ночлег,

Что свой алтарь на камнях я построю...

 

С какою жадностью, как тесно я приник

К стоцветным стеклам, к окнам вещих книг,

И увидал сквозь них просторы и сиянья,

Лучей и форм безвестных сочетанья,

Услышал странные, родные имена...

 

И годы я стоял, безумный, у окна!

Любуясь солнцами, моя душа ослепла,

Лучи ее прожгли до глубины, до дна,

И все мои мечты распались горстью пепла.

 

О, если б все забыть, быть вольным, одиноким,

В торжественной тиши раскинутых полей,

Идти своим путем, бесцельным и широким,

Без будущих и прошлых дней.

 

Срывать цветы, мгновенные, как маки,

Впивать лучи, как первую любовь,

Упасть, и умереть, и утонуть во мраке,

Без горькой радости воскреснуть вновь и вновь!

 

1902

 

Sed non satiatus

 

Что же мне делать, когда не пресыщен

Я – этой жизнью хмельной!

Что же мне делать, когда не пресыщен

Я – вечно юной весной!

Что же мне делать, когда не пресыщен

Я – высотой, глубиной!

Что же мне делать, когда не пресыщен

Я – тайной муки страстной!

 

Вновь я хочу все изведать, что было...

Трепеты, сердце, готовь!

Вновь я хочу все изведать, что было:

Ужас, и скорбь, и любовь!

Вновь я хочу все изведать, что было,

Все, что сжигало мне кровь!

Вновь я хочу все изведать, что было,

И – чего не было – вновь!

 

Руки несытые я простираю

К солнцу и в сумрак опять!

Руки несытые я простираю

К струнам: им должно звучать!

Руки несытые я простираю,

Чтобы весь мир осязать!

Руки несытые я простираю –

Милое тело обнять!

--

* Но не утоленный (лат.)

 

14 августа 1912

 

Ultima Thule

 

Где океан, век за веком стучась о граниты,

Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,

Высится остров, давно моряками забытый, –

           Ultima Thule.

 

Вымерли конунги, здесь что царили когда–то,

Их корабли у чужих берегов затонули.

Грозно безлюдье вокруг, и молчаньем объята

           Ultima Thule.

 

Даже и птицы чуждаются хмурых прибрежий,

Где и тюлени на камнях не дремлют в июле,

Где и киты проплывают все реже и реже...

           Ultima Thule.

 

Остров, где нет ничего и где все только было,

Краем желанным ты кажешься мне потому ли?

Властно к тебе я влеком неизведанной силой,

           Ultima Thule.

 

Пусть на твоих плоскогорьях я буду единым!

Я посещу ряд могил, где герои уснули,

Я поклонюсь твоим древним угрюмым руинам,

           Ultima Thule.

 

И, как король, что в бессмертной балладе помянут,

Брошу свой кубок с утеса, в добычу акуле!

Канет он в бездне, и с ним все желания канут...

           Ultima Thule!

--

* Крайняя Фула (лат.)

 

Апрель 1915

 

А. В. Луначарскому

 

В дни победы, где в вихре жестоком

Все былое могло потонуть,

Усмотрел ты провидящим оком

Над развалом зиждительный путь.

 

Пусть пьянил победителей смелых

Разрушений божественный хмель,

Ты провидел, в далеких пределах,

За смятеньем, конечную цель.

 

Стоя первым в ряду озаренном

Молодых созидателей, ты

Указал им в былом, осужденном,

Дорогие навеки черты.

 

В ослеплении поднятый молот

Ты любовной рукой удержал,

И кумир Бельведерский, расколот,

Не повергнут на свой пьедестал.

 

Ты широко вскрываешь ворота

Всем, в ком трепет надежд не погиб, -

Чтоб они для великой работы

С сонмом радостным слиться могли б,

 

Чтоб под черными громами, в самой

Буре мира - века охранить,

И вселенского нового храма

Адамантовый цоколь сложить.

 

1920

 

Александр Великий

 

Неустанное стремленье от судьбы к иной судьбе,

Александр Завоеватель, я - дрожа - молюсь тебе.

Но не в час ужасных боев, возле древних Гавгамел,

Ты мечтой, в ряду героев, безысходно овладел.

 

Я люблю тебя, Великий, в час иного торжества.

Были буйственные клики, ропот против божества.

И к войскам ты стал, как солнце: ослепил их грозный

взгляд,

И безвольно македонцы вдруг отпрянули назад.

 

Ты воззвал к ним: «Вы забыли, кем вы были, что теперь!

Как стада, в полях бродили, в чащу прятались, как

зверь.

Создана отцом фаланга, вашу мощь открыл вам он;

Вы со мной прошли до Ганга, в Сарды, в Сузы,

в Вавилон.

Или мните: государем стал я милостью мечей?

Мне державство отдал Дарий! скипетр мой, иль он

ничей!

 

Уходите! путь открытый! размечите бранный стан!

Дома детям расскажите о красотах дальних стран,

Как мы шли в горах Кавказа, про пустыни, про моря...

Но припомните в рассказах, где вы кинули царя!

 

Уходите! ждите славы! Но - Аммона вечный сын -

Здесь, по царственному праву, я останусь и один».

От курений залы пьяны, дышат золото и шелк.

В ласках трепетной Роксаны гнев стихает и умолк.

 

Царь семнадцати сатрапий, царь Египта двух корон,

На тебя - со скиптром в лапе - со стены глядит Аммон.

Стихли толпы, колесницы, на равнину пал туман...

Но, едва зажглась денница, взволновался шумный стан.

 

В поле стон необычайный, молят, падают во прах...

Не вздохнул ли, Гордый, тайно о своих ночных мечтах?

О, заветное стремленье от судьбы к иной судьбе,

В час сомненья и томленья я опять молюсь тебе!

 

Ноябрь 1899

 

Ангел благого молчания

 

Молитва

 

Ангел благого молчания,

Властно уста загради

В час, когда силой страдания

Сердце трепещет в груди!

 

Ангел благого молчания,

Радостным быть помоги

В час, когда шум ликования

К небу возносят враги!

 

Ангел благого молчания,

Гордость в душе оживи

В час, когда пламя желания

Быстро струится в крови!

 

Ангел благого молчания,

Смолкнуть устам повели

В час, когда льнет обаяние

Вечно любимой земли!

 

Ангел благого молчания,

Душу себе покори

В час, когда брезжит сияние

Долгожеланной зари!

 

В тихих глубинах сознания

Светят святые огни!

Ангел благого молчания,

Душу от слов охрани!

 

7 мая 1908

 

Ангел бледный

 

Ангел бледный, синеглазый,

Ты идешь во мгле аллеи.

Звезд вечерние алмазы

Над тобой горят светлее.

Ангел бледный, озаренный

Бледным светом фонаря,

Ты стоишь в тени зеленой,

Грезой с ночью говоря.

 

Ангел бледный, легкокрылый,

К нам отпущенный на землю!

Грез твоих я шепот милый

Чутким слухом чутко внемлю.

Ангел бледный, утомленный

Слишком ярким светом дня,

Ты стоишь в тени зеленой,

Ты не знаешь про меня.

 

Звезды ярки, как алмаза

Грани, в тверди слишком синей.

Скалы старого Кавказа

Дремлют в царственной пустыне.

Здесь, где Демон камень темный

Огневой слезой прожег, –

Ангел бледный!– гимн нескромный

Я тебе не спеть не смог!

 

Июль 1896, 1910

 

Антоний

 

Ты на закатном небосклоне

Былых, торжественных времен,

Как исполин стоишь, Антоний,

Как яркий, незабвенный сон.

 

Боролись за народ трибуны

И императоры - за власть,

Но ты, прекрасный, вечно юный,

Один алтарь поставил - страсть!

 

Победный лавр, и скиптр вселенной,

И ратей пролитую кровь

Ты бросил на весы, надменный, -

И перевесила любовь!

 

Когда вершились судьбы мира

Среди вспененных боем струй, -

Венец и пурпур триумвира

Ты променял на поцелуй.

 

Когда одна черта делила

В веках величье и позор, -

Ты повернул свое кормило,

Чтоб раз взглянуть в желанный взор.

 

Как нимб, Любовь, твое сиянье

Над всеми, кто погиб, любя!

Блажен, кто ведал посмеянье,

И стыд, и гибель - за тебя!

 

О, дай мне жребий тот же вынуть,

И в час, когда не кончен бой,

Как беглецу, корабль свой кинуть

Вслед за египетской кормой!

 

Апрель 1905

 

Апрель

 

Кто поет, мечта ль, природа ль,

Небо — нежный сон свирели?

Каждый листик вылит в трели,

Свет и тень звенят в апреле,—

Ветр, лишь ты, всех неумелей,

В медь трубы дудишь поодаль.

 

Давний гимн! Припев всемирный!

В дни, где мамонт высил бивни,

В первом громе, в вешнем ливне,

Выл ли тот же зов призывней?

Жди весны, ей верь, лови в ней

Флейты ропот, голос лирный.

 

Песнь вливаешь в струны ль, в слово ль,

Все ж в ней отзвук вечной воли.

С ланью лань спозналась в поле,

Змей с змеей сплелись до боли,

Лоб твой влажен вкусом соли,

Всех мелодий — вдоволь, вдоволь!

 

2 мая 1921

про весну

 

Ассаргадон

 

Aссирийская надпись

 

Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.

Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.

 

Египту речь моя звучала, как закон,

Элам читал судьбу в моем едином взоре,

Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.

Владыки и вожди, вам говорю я:горе.

 

Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?

Деянья всех людей – как тень в безумном сне,

Мечта о подвигах – как детская забава.

 

Я исчерпал до дна тебя, земная слава!

И вот стою один, величьем упоен,

Я, вождь земных царей и царь – Ассаргадон.

 

17 декабря 1897

 

Афинский поденщик говорит

 

Что моя жизнь? лишь тоска да забота!

С утра до вечера - та же работа!

Голод и холод меня стерегут.

 

Даже во сне - тот же тягостный труд,

Горстка оливок да хлебная корка!

Что ж мне страшиться грозящего Орка?

 

Верно, на бреге Кокита опять

Буду работать и буду страдать

И, засыпая в обители Ада,

Думать, что встать до рассвета мне надо!

 

15 октября 1916

 

Ахиллес у алтаря

 

Знаю я, во вражьем стане

Изогнулся меткий лук,

Слышу в утреннем тумане

Тетивы певучий звук.

 

Встал над жертвой облак дыма,

Песня хора весела,

Но разит неотвратимо

Аполлонова стрела.

 

Я спешу склонить колена,

Но не с трепетной мольбой.

Обручен я, Поликсена,

На единый миг с тобой!

 

Всем равно в глухом Эребе

Годы долгие скорбеть.

Но прекрасен ясный жребий -

Просиять и умереть!

 

Мать звала к спокойной доле...

Нет! не выбрал счастья я!

Прошумела в ратном поле

Жизнь мятежная моя.

 

И вступив сегодня в Трою

В блеске царского венца, -

Пред стрелою не укрою

Я спокойного лица!

 

Дай, к устам твоим приникнув,

Посмотреть в лицо твое,

Чтоб не дрогнув, чтоб не крикнув,

Встретить смерти острие.

 

И, не кончив поцелуя,

Клятвы тихие творя,

Улыбаясь, упаду я

На помосте алтаря.

 

27 января 1905

 

Баллада воспоминаний

 

На склоне лет, когда в огне

Уже горит закат кровавый,

Вновь предо мной, как в тихом сне,

Проходят детские забавы.

 

Но чужды давние отравы

Душе, вкусившей темноты.

Лишь вы, как прежде, величавы,

Любви заветные мечты!

 

Я помню: в ранней тишине

Я славил жгучий полдень Явы,

Сон пышных лилий на волне,

Стволы, к которым льнут удавы,

 

Глазам неведомые травы,

Нам неизвестные цветы...

Всё смыли, как потоком лавы,

Любви заветные мечты!

 

Я помню: веря злой весне,

Ловил я зыбкий призрак славы;

Казалось так желанно мне -

Грань преступать, ломать уставы.

 

Но понял я: все цепи - ржавы,

Во всем - обманы суеты;

И вы одни в сем мире правы,

Любви заветные мечты!

 

Сын Венеры, Амор лукавый,

Храни меня отныне ты,

Встают, как из-за леса главы,

Любви заветные мечты.

 

1913

 

Баллада о любви и смерти

 

Когда торжественный Закат

Царит на дальнем небосклоне

И духи пламени хранят

Воссевшего на алом троне, –

Вещает он, воздев ладони,

Смотря, как с неба льется кровь,

Что сказано в земном законе:

Любовь и Смерть, Смерть и Любовь!

 

И призраков проходит ряд

В простых одеждах и в короне:

Ромео, много лет назад

Пронзивший грудь клинком в Вероне;

Надменный триумвир Антоний,

В час скорби меч подъявший вновь;

Пирам и Паоло... В их стоне –

Любовь и Смерть, Смерть и Любовь!

 

И я баюкать сердце рад

Той музыкой святых гармоний.

Нет, от любви не охранят

Твердыни и от смерти – брони.

На утре жизни и на склоне

Ее к томленью дух готов.

Что день, – безжалостней, мудреней

Любовь и Смерть, Смерть и Любовь!

 

Ты слышишь, друг, в вечернем звоне:

«Своей судьбе не прекословь!»

Нам свищет соловей на клене:

«Любовь и Смерть, Смерть и Любовь!»

 

1913

баллады

 

Белые клавиши

 

Белые клавиши в сердце моем

Робко стонали под грубыми пальцами,

Думы скитались в просторе пустом,

Память безмолвно раскрыла альбом,

Тяжкий альбом, где вседневно страдальцами

Пишутся строфы о счастье былом...

 

Смеха я жаждал, хотя б и притворного,

Дерзкого смеха и пьяных речей.

В жалких восторгах бесстыдных ночей

Отблески есть животворных лучей,

Светит любовь и в позоре позорного.

 

В темную залу вхожу, одинок,

Путник безвременный, гость неожиданный.

Лица еще не расселись в кружок...

Вид необычный и призрак невиданный:

Слабым корсетом не стянут испорченный стан,

Косы упали свободно, лицо без румян.

 

«Девочка, знаешь, мне тяжко, мне как–то рыдается,

Сядь близ меня, потолкуем с тобой, как друзья...»

Взоры ее поднялись, удивленье тая.

Что–то в душе просыпается,

Что–то и ей вспоминается...

Это – ты! Это – я!

 

Белые клавиши в сердце моем

Стонут и плачут, живут под ударами,

Думы встают и кричат о былом,

Память дрожит, уронивши альбом,

Тяжкий альбом, переполненный старыми

Снами, мечтами о счастье святом!

 

Плачь! я не вынесу смеха притворного!

Плачь! я не вынесу дерзких речей!

Здесь ли, во мраке бесстыдных ночей,

Должен я встретить один из лучей

Лучшего прошлого, дня благотворного!

 

Робко, как вор, выхожу, одинок,

Путник безвременный, гость убегающий.

С ласковой лаской скользит ветерок,

Месяц выходит с улыбкой мигающей.

Город шумит, и мой дом недалек...

Блекни в сознаньи, последний венок!

Что мне до жизни чужой и страдающей!

 

21 августа 1895

 

Библиотеки

 

Власть, времени сильней, затаена

В рядах страниц, на полках библиотек:

Пылая факелом во мгле, она -

Порой язвит, как ядовитый дротик.

 

В былых столетьях чей-то ум зажег

Сверканье, - и оно доныне светит!

Иль жилы тетивы напрячь возмог, -

И в ту же цель стрела поныне метит!

 

Мы дышим светом отжитых веков,

Вскрывающих пред нами даль дороги,

Повсюду отблеск вдохновенных слов, -

То солнце дня, то месяц сребророгий!

 

Но нам дороже золотой колчан

Певучих стрел, завещанный в страницах,

Оружие для всех времен и стран,

На всех путях, на всех земных границах.

 

Во мгле, куда суд жизни не достиг,

Где тени лжи извилисты и зыбки, -

Там дротик мстительный бессмертных книг,

Веками изощрен, бьет без ошибки.

 

1917

 

Библия

 

О, книга книг! Кто не изведал,

В своей изменчивой судьбе,

Как ты целишь того, кто предал

Свой утомленный дух - тебе!

 

В чреде видений неизменных,

Как совершенна и чиста -

Твоих страниц проникновенных

Младенческая простота!

 

Не меркнут образы святые,

Однажды вызваны тобой:

Пред Е,вой - искушенье Змия,

С голубкой возвращенной - Ной!

 

Все, в страшный час, в горах, застыли

Отец и сын, костер сложив;

Жив облик женственной Рахили,

Израиль-богоборец - жив!

 

И кто, житейское», отбросив,

Не плакал, в детстве, прочитав,

Как братьев обнимал Иосиф

На высоте честей и слав!

 

Кто проникал, не пламенея,

Веков таинственную даль,

Познав сиянье Моисея,

С горы несущего скрижаль!

 

Резец, и карандаш, и кисти,

И струны, и певучий стих -

Еще светлей, еще лучистей

Творят ряд образов твоих!

 

Какой поэт, какой художник

К тебе не приходил, лтобя:

Еврей, христианин, безбожник,

Все, все учились у тебя!

 

И сколько мыслей гениальных

С тобой невидимо слиты:

Сквозь блеск твоих страниц кристальных

Нам светят гениев мечты.

 

Ты вечно новой, век за веком,

За годом год, за мигом миг,

Встаешь - алтарь пред человеком,

О Библия! о книга книг!

 

Ты - правда тайны сокровенной,

Ты - откровенье, ты - завет,

Всевышним данный всей вселенной

Для прошлых и грядущих лет!

 

1918

 

Близким

 

Нет, я не ваш! Мне чужды цели ваши,

Мне странен ваш неокрыленный крик,

Но, в шумном круге, к вашей общей чаше

И я б, как верный, клятвенно приник!

 

Где вы - гроза, губящая стихия,

Я - голос ваш, я вашим хмелем пьян,

Зову крушить устои вековые,

Творить простор для будущих семян.

 

Где вы - как Рок, не знающий пощады,

Я - ваш трубач, ваш знаменосец я,

Зову на приступ, с боя брать преграды,

К святой земле, к свободе бытия!

 

Но там, где вы кричите мне: «Не боле!»

Но там, где вы поете песнь побед,

Я вижу новый бой во имя новой воли!

Ломать - я буду с вами! строить - нет!

 

30 июля 1905

 

Блудный сын

 

Так отрок Библии, безумный расточитель...

 

Пушкин

 

Ужели, перешедши реки,

Завижу я мой отчий дом

И упаду, как отрок некий,

Повергнут скорбью и стыдом!

 

Я уходил, исполнен веры,

Как лучник опытный на лов,

Мне снились тирские гетеры

И сонм сидонских мудрецов.

 

И вот, чтб грезилось, все было:

Я видел все, всего достиг.

И сердце жгучих ласк вкусило,

И ум речей, мудрее книг.

 

Но, расточив свои богатства

И кубки всех отрав испив,

Как вор, свершивший святотатство,

Бежал я в мир лесов и нив,

 

Я одиночество, как благо,

Приветствовал в ночной тиши,

И трав серебряная влага

Была бальзамом для души.

 

И вдруг таким недостижимым

Представился мне дом родной,

С его всходящим тихо дымом

Над высыхающей рекой!

 

Где в годы ласкового детства

Святыней чувств владел и я, -

Мной расточенное наследство

На ярком пире бытия!

 

О, если б было вновь возможно

На мир лицом к лицу взглянуть

И безраздумно, бестревожно

В мгновеньях жизни потонуть!

 

Ноябрь 1902 - январь 1903

 

Больше никогда

 

Когда Данте проходил по улице,

девушки шептали: «Видите, как лицо

его опалено адским пламенем!»

 

Летописец XIV века

 

Больше никогда на нежное свиданье

Не сойду я в сад, обманутый луной,

Не узнаю сладкой пытки ожиданья

Где-нибудь под старой царственной сосной.

 

Лик мой слишком строгий, как певца Inferno 1,

Девушек смущает тайной прошлых лет,

И когда вдоль улиц прохожу я мерно,

Шепот потаенный пробегает вслед.

 

Больше никогда, под громкий говор птичий,

Не замру вдвоем у звонко-шумных струй...

В прошлом - счастье встречи, в прошлом -

Беатриче,

Жизни смысл дающий робкий поцелуй!

 

В строфах многозвучных, с мировой трибуны,

Может быть, я вскрою тайны новых дней...

Но в ответ не встречу взгляд смущенно-юный,

И в толпе не станет чей-то лик бледней.

 

Может быть, пред смертью, я венок лавровый

Смутно угадаю на своем челе...

Но на нем не лягут, как цветок пунцовый,

Губы молодые, жаркие во мгле.

 

Умирают молча на устах признанья,

В мыслях скорбно тают страстные слова...

О, зачем мне снятся лунные свиданья,

Сосен мягкий сумрак и в росе трава!

 

1914

 

Братья бездомные

 

Братья бездомные, пьяные братья,

В шуме, дыму кабака!

Ваши ругательства, ваши проклятья -

Крик, уходящий в века.

 

Вас, обезличенных медленным зверством,

Властью бичей и желез,

Вас я провижу во храме отверстом,

В новом сияньи небес.

 

Много веков насмехавшийся Голод,

Стыд и Обида-сестра

Ныне вручают вам яростный молот,

Смело берите - пора!

 

Вот растворяю я хриплые двери:

Город в вечернем огне,

Весело вспомнить опять, что мы звери,

Воле отдаться вполне.

 

Видите зданье за зданьем, как звенья,

Залы для женщин и книг...

Разве не вы приносили каменья,

Строили храмы владык?

 

Ринемтесь дико и смоем лавиной

Всю эту плесень веков!

Пусть оглушит ее голос звериный,

Наш торжествующий рев.

 

Полно покорствовать! видите, братья,

Двери открыты в века.

Слышу ругательства, слышу проклятья

В шуме, в дыму кабака.

 

21 марта 1901

 

Братьям соблазненным

 

Светлым облаком плененные,

Долго мы смотрели вслед.

Полно, братья соблазненные!

Это только беглый свет.

 

Разве есть предел мечтателям?

Разве цель нам суждена?

Назовем того предателем,

Кто нам скажет — здесь она!

 

Разве редко в прошлом ставили

Мертвый идол Красоты?

Но одни лишь мы прославили

Бога жажды и мечты!

 

Подымайте, братья, посохи,

Дальше, дальше, как и шли!

Паруса развейте в воздухе,

Дерзко правьте корабли!

 

Жизнь не в счастье, жизнь в искании,

Цель не здесь — вдали всегда.

Славьте, славьте неустаннее

Подвиг мысли и труда!

 

12 июня 1899

 

Будущее

 

Будущее!

Интереснейший из романов!

Книга, что мне не дано прочитать!

Край, прикрытый прослойкой туманов!

Храм, чья постройка едва начата!

 

Будь мрамором

 

Ты говоришь: ограда меди ратной...

 

Адалис

 

Будь мрамором, будь медью ратной,

Но воском, мягким воском будь!

Тепло судьбы благоприятной

Всем существом умей вдохнуть!

 

Так! не сгорая и не тая,

Преображай знакомый лик,

Предельный призрак выдвигая,

Как свой властительный двойник!

 

Захвачен вихрем ярко-юным,

Что в прах свергает алтари,

Гори восторженным трибуном,

Зов бури вольно повтори!

 

Меж «юношей безумных», вкован

В живую цепь, к звену звено,

Славь, с неустанностью взволнован,

Беспечность, песни и вино!

 

В сойм тайный мудрецами принят,

Как древле Пирр в совет царей,

Все, что исчезло, все, что минет,

Суди всех глубже, всех мудрей!

 

А в поздний час, на ложе зыбком,

В пыланье рук включен, как в сеть, -

Улыбкой царственной - улыбкам,

Мечте - мечтой любви ответь!

 

Являй смелей, являй победней

Свою стообразную суть,

Но где-то, в глубине последней,

Будь мрамором и медью будь!

 

4 сентября 1920

 

Быть без людей

 

В лицо мне веет ветер нежащий,

На тучах алый блеск погас,

И вновь, как в верное прибежище,

Вступаю я в вечерний час.

 

Вот кто–то, с ласковым пристрастием,

Со всех сторон протянет тьму,

И я упьюсь недолгим счастием:

Быть без людей, быть одному!

 

Май–июль 1907

 

В будущем

 

Я лежал в аромате азалий,

Я дремал в музыкальной тиши,

И скользнуло дыханье печали,

Дуновенье прекрасной души.

 

Где–то там, на какой–то планете,

Без надежды томилася ты,

И ко мне через много столетий

Долетели больные мечты.

 

Уловил я созвучные звуки,

Мне родные томленья постиг,

И меж гранями вечной разлуки

Мы душою слилися на миг.

 

9 августа 1895

 

В Вильно

 

Опять я – бродяга бездомный,

И груди так вольно дышать.

Куда ты, мой дух неуемный,

К каким изумленьям опять?

 

Но он, – он лишь хочет стремиться

Вперед, до последней поры;

И сердцу так сладостно биться

При виде с Замковой Горы.

 

У ног «стародавняя Вильна», –

Сеть улиц, строений и крыш,

И Вилия ропщет бессильно,

Смущая спокойную тишь.

 

Но дальше, за кругом холмистым, –

Там буйствует шумно война,

И, кажется, в воздухе чистом

Победная песня слышна.

 

Внизу же, где липки так зыбко

Дрожат под наитием дня,

Лик Пушкина, с мудрой улыбкой,

Опять поглядит на меня.

 

15 августа 1914, Вильно

 

В Голландии

 

Эти милые, красно–зеленые домики,

Эти садики, в розах и желтых и алых,

Эти смуглые дети, как малые гномики,

Отраженные в тихо–застывших каналах, –

 

Эти старые лавки, где полки уставлены

Рядом банок пузатых, давно закоптелых,

Этот шум кабаков, заглушенный, подавленный,

Эти рослые женщины в чепчиках белых, –

 

Это все так знакомо, и кажется: в сказке я,

И готов наважденью воскликнуть я: vade!

Я с тобой повстречался, Рембрандтова Саския?

Я в твой век возвращен, Адриан ван Остаде?

 

13 июля 1913, Leiden

 

В горнем свете

 

Я сознаю, что постепенно

Душа истаивает. Мгла

Ложится в ней. Но, неизменно,

Мечта свободная – светла!

 

Бывало, жизнь мутили страсти,

Как черный вихрь морскую гладь;

Я, у враждебных чувств во власти,

То жаждал мстить, то мог рыдать.

 

Но как орел в горах Кавказа,

За кругом круг, уходит ввысь,

Чтоб скрыться от людского глаза, –

Желанья выше вознеслись!

 

Я больше дольних смут не вижу,

Ничьих восторгов не делю;

Я никого не ненавижу

И – страшно мыслить – не люблю!

 

Но, с высоты полета, бездны

Открыты мне – былых веков:

Судьбы мне внятен ход железный

И вопль умолкших голосов.

 

Прошедшее, как дно морское,

Узором стелется вдали;

Там баснословных дней герои

Идут, как строем корабли.

 

Вникая в смысл тысячелетий,

В заветы презренных наук,

Я словно слышу, в горнем свете

Планетных сфер певучий звук;

 

И, прежнему призванью верен,

Тот звук переливаю в стих,

Чтоб он, отчетлив и размерен,

Пел правду новых снов моих!

 

Июль 1918

 

В Дамаск

 

Губы мои приближаются

К твоим губам,

Таинства снова свершаются,

И мир как храм.

 

Мы, как священнослужители,

Творим обряд.

Строго в великой обители

Слова звучат.

 

Ангелы, ниц преклоненные,

Поют тропарь.

Звезды – лампады зажженные,

И ночь – алтарь.

 

Что нас влечет с неизбежностью,

Как сталь магнит?

Дышим мы страстью и нежностью,

Но взор закрыт.

 

Водоворотом мы схвачены

Последних ласк.

Вот он, от века назначенный,

Наш путь в Дамаск!

 

В дни запустений

 

Приидут дни последних запустений,

Земные силы оскудеют вдруг;

Уйдут остатки жалких поколений

К теплу и солнцу, на далекий Юг.

 

А наши башни, города, твердыни

Постигнет голос Страшного суда,

Победный свет не заблестит в пустыне,

В ней не взгремят по рельсам поезда.

 

В плюще померкнут зодчего затеи,

Исчезнут камни под ковром травы,

На площадях плодиться буду змеи,

В дворцовых залах поселятся львы.

 

Но в эти дни последних запустений

Возникнет – знаю!– меж людей смельчак.

Он потревожит гордый сон строений,

Нарушит светом их безмолвный мрак.

 

На мшистых улицах заслышат звери

Людскую поступь в ясной тишине,

В домах застонут, растворяясь, двери,

Ряд изваяний встанет при огне.

 

Прочтя названья торжищ и святилищ,

Узнав по надписям за ликом лик,

Пришлец проникнет в глубь книгохранилищ,

Откроет тайны древних, наших книг.

 

И дни и ночи будет он в тревоге

Впивать вещанья, скрытые в пыли,

Исканья истины, мечты о боге,

И песни – гимны сладостям земли.

 

Желанный друг неведомых столетий!

Ты весь дрожишь, ты потрясен былым!

Внемли же мне, о, слушай строки эти:

Я был, я мыслил, я прошел как дым...

 

1899

 

В мартовские дни

 

Мне жалко, что сегодня мне не пятнадцать лет,

Что я не мальчик дерзкий, мечтательный поэт,

Что мне не светит в слове его начальный свет!

 

Ах, как я ликовал бы, по-детски опьянен,

Встречая этот праздник, ступень иных времен,

Под плеском красных флагов, - увенчанных знамен!

 

Пусть радостью разумной мечта моя полна,

Но в чувстве углубленном нет пьяности вина,

Оно - не шторм весенний, в нем глубина - ясна.

 

Да, многое погибло за сменой дней-веков:

Померк огонь алмазный в сверканьи многих слов,

И потускнели краски не раз изжитых снов.

 

Душа иного алчет. На медленном огне

Раскалены, сверкают желания на дне.

Горит волкан подводный в безмолвной глубине.

 

Прошедших и грядущих столетий вижу ряд;

В них наши дни впадают, как в море водопад,

И память рада слышать, как волны волн шумят!

 

Приветствую Свободу... Чего ж еще хотеть!

Но в золотое слово влита, я знаю, медь:

Оно, звуча, не может, как прежде, мне звенеть!

 

Приветствую Победу... Свершился приговор...

Но, знаю, не окончен веков упорный спор,

И где-то близко рыщет, прикрыв зрачки, Раздор.

 

Нет, не могу безвольно сливаться с этим днем!

И смутно, как былые чертоги под холмом,

Сверкают сны, что снились в кипеньи молодом!

 

И втайне жаль, что нынче мне не пятнадцать лет,

Чтоб славить безраздумно, как юноша-поэт,

Мельканье красных флагов и красный, красный цвет!

 

3 марта 1917

 

В моей душе, как в глубях океана...

 

В моей душе, как в глубях океана,

Несчестность жизней, прожитых в былом:

Я был полип, и грезил я теплом;

Как ящер, крылья ширил средь тумана;

 

Меня с Ассуром знала Согдиана;

С халдеем звездам я воспел псалом;

Шел с гиксами я в Фивы напролом;

Гнал диких даков под значком Траяна;

 

Крест на плече, я шел в Иерусалим;

Как магу, Дьявол мне грозил сквозь дым;

Мара судил мне плаху гильотины;

 

И с Пушкиным я говорил как друг;

Но внятны мне звонки трамваев вкруг,

Как много всех, и все же я - единый!

 

В моей стране

 

В моей стране - покой осенний,

Дни отлетевших журавлей,

И, словно строгий счет мгновений,

Проходят облака над ней.

 

Безмолвно поле, лес безгласен,

Один ручей, как прежде, скор.

Но странно ясен и прекрасен

Омытый холодом простор.

 

Здесь, где весна, как дева, пела

Над свежей зеленью лугов,

Где после рожь цвела и зрела

В святом предчувствии серпов, -

 

Где ночью жгучие зарницы

Порой влюбленных стерегли,

Где в августе склоняли жницы

Свой стан усталый до земли, -

 

Теперь торжественность пустыни,

Да ветер, бьющий по кустам,

А неба свод, глубоко синий, -

Как купол, увенчавший храм!

 

Свершила ты свои обеты,

Моя страна! и замкнут круг!

Цветы опали, песни спеты,

И собран хлеб, и скошен луг.

 

Дыши же радостным покоем

Над миром дорогих могил,

Как прежде ты дышала зноем,

Избытком страсти, буйством сил!

 

Насыться миром и свободой,

Как раньше делом и борьбой, -

И зимний сон, как всей природой,

Пусть долго властвует тобой!

 

С лицом и ясным и суровым

Удары снежных вихрей встреть,

Чтоб иль воскреснуть с майским зовом,

Иль в неге сладкой умереть!

 

8 октября 1909

 

В неконченом здании

 

Мы бродим в неконченом здании

По шатким, дрожащим лесам,

В каком–то тупом ожидании,

Не веря вечерним часам.

 

Бессвязные, странные лопасти

Нам путь отрезают... мы ждем.

Мы видим бездонные пропасти

За нашим неверным путем.

 

Оконные встретив пробоины,

Мы робко в пространства глядим:

Над крышами крыши надстроены,

Безмолвие, холод и дым.

 

Нам страшны размеры громадные

Безвестной растущей тюрьмы.

Над безднами, жалкие, жадные,

Стоим, зачарованы, мы.

 

Но первые плотные лестницы,

Ведущие к балкам, во мрак,

Встают как безмолвные вестницы,

Встают как таинственный знак!

 

Здесь будут проходы и комнаты!

Здесь стены задвинутся сплошь!

О думы упорные, вспомните!

Вы только забыли чертеж!

 

Свершится, что вами замыслено.

Громада до неба взойдет

И в глуби, разумно расчисленной.

Замкнет человеческий род.

 

И вот почему – в ожидании

Не верим мы темным часам:

Мы бродим в неконченом здании,

Мы бродим по шатким лесам!

 

1 февраля 1900

 

В ночной полумгле

 

В ночной полумгле, в атмосфере

Пьянящих, томящих духов,

Смотрел я на синий альков,

Мечтал о лесах криптомерий.

 

И вот – я лежу в полусне

На мху первобытного бора;

С мерцаньем прикрытого взора

Подруга прильнула ко мне.

 

Мы тешились оба охотой:

Гонялись за пестрым дроздом.

Потом, утомленно, вдвоем

Забылись недолгой дремотой.

 

Но чу! что за шелест лиан?

Опять вау–вау проказа?

Нет, нет! два блестящие глаза...

Подруга! мой лук! мой колчан!

 

Встревоженный шепот: «Валерий!

Ты бредишь. Скажи, что с тобой?

Мне страшно!» – Альков голубой

Сменяет хвою криптомерий.

 

Февраль 1895

 

В ответ

 

П. П. Перцову

 

Довольно, пахарь терпеливый,

Я плуг тяжелый свой водил.

 

А. Хомяков

 

 

Еще я долго поброжу

По бороздам земного луга,

Еще не скоро отрешу

Вола усталого - от плуга.

 

Вперед, мечта, мой верный вол!

Неволей, если не охотой!

Я близ тебя, мой кнут тяжел,

Я сам тружусь, и ты работай!

 

Нельзя нам мига отдохнуть,

Взрывай земли сухие глыбы!

Недолог день, но длинен путь,

Веди, веди свои изгибы!

 

Уж полдень. Жар палит сильней.

Н,е скоро тень над нами ляжет.

Пустынен кругозор полей.

«Бог помочь!» - нам никто не скажет.

 

А помнишь, как пускались мы

Весенним, свежим утром в поле

И думали до сладкой тьмы

С другими рядом петь на воле?

 

Забудь об утренней росе,

Не думай о ночном покое!

Иди по знойной полосе,

Мой верный вол, - нас только двое!

 

Нам кем-то высшим подвиг дан,

И спросит властно он отчета.

Трудись, пока не лег туман,

Смотри: лишь начата работа!

 

А в час, когда нам темнота

Закроет все пределы круга,

Не я, а тот, другой, - мечта, -

Сам отрешит тебя от плуга!

 

24 августа 1902

 

В ответ тому, кто предложил мне выбор

 

К. Бальмонту

 

Давно, средь всех соблазнов мира,

Одно избрал я божество,

На грозном пьедестале - лира,

Лук беспощадный в длани бога,

В чертах надменных - торжество.

 

Я с детства верен стреловержцу,

Тому, кем поражен Пифон,

И любо пламенному сердцу,

Когда в душе кипит тревога

В предчувствии, что близок он.

 

Иду меж торжищ и святилищ,

Слежу земные суеты;

Но в тайнике моих хранилищ

Я берегу одно лишь: гимнам

Мной посвященные листы.

 

Меня венчают иль поносят,

Мне дела нет. Как клевету,

Приемлю лавр, что мне подносят,

И в блеске дня, и в мраке дымном

Храня свободную мечту.

 

1911

 

В первый раз

 

Было? Не знаю. Мальстрёмом крутящим

Дни все, что было, сметают на дно.

Зельем пьянящим, дышу настоящим,

Заревом зорь мир застлало оно.

 

Прошлое сброшу, пустую одежду;

Годы - что полки прочитанных книг!

Я это - ты, ныне вскинутый, между

«Было» и «будет» зажегшийся миг.

 

В первый раз поле весной опьянело,

В первый раз город венчала зима,

В первый раз, в храмине туч, сине-белой

Молнией взрезана плотная тьма!

 

В первый раз, в первый - губ нежная

влажность

Губы мне жмет, я ловлю в первый раз

Грудь на груди вздохов страстных

протяжность,

Жуть, счастье, муку закинутых глаз.

 

В первый раз мысль, в жгучей зоркости, верит

Зовам толпы, с буйствам жизни слита:

Строить, крушить, в битву ринуться! Перед

Целью веков ниц простерта мечта.

 

Грозы! Любовь! Революция! - С новой

Волей влекусь в ваш глухой водомет,

Вас в первый раз в песнях славить готовый!

Прошлого - нет! День встающий - зовет!

 

23 ноября 1920

 

В полдень

 

Свершилось! молодость окончена!

Стою над новой крутизной.

Как было ясно, как утонченно

Сиянье утра надо мной.

 

Как жрец, приветствуя мгновения,

Великий праздник первых встреч,

Впивал все краски и все тени я,

Чтоб их молитвенно сберечь.

 

И чудом правды примиряющей

Мне в полдень пламенный дано

Из чаши длительно-сжигающей

Испить священное вино:

 

Признав в душе, навстречу кинутой,

Сны потаенные свои,

Увидеть небосвод, раздвинутый

Заветной радугой любви,

 

И сжать уста устами верными,

И жизнь случайностями сжать,

И над просторами безмерными

На крыльях страсти задрожать!

 

Зарю, закатно-розоперстую,

Уже предчувствуя вдали,

Смотрю на бездну, мне отверстую,

На шири моря и земли.

 

Паду, но к цели ослепительной

Вторично мне не вознестись,

И я с поспешностью томительной

Всем существом впиваю высь.

 

13 - 14 сентября 1903, 1904

 

В полях забытые усадьбы...

 

В полях забытые усадьбы

Свой давний дозирают сон.

И церкви сельские, простые

Забыли про былые свадьбы,

Про роскошь барских похорон.

 

Дряхлеют парки вековые

С аллеями душистых лип.

Над прудом, где гниют беседки,

В тиши, в часы вечеровые,

Лишь выпи слышен зыбкий всхлип.

 

Выходит месяц, нежит ветки

Акаций, нежит робость струй.

Он помнит прошлые затеи,

Шелк, кружева, на косах сетки,

Смех, шепот, быстрый поцелуй.

 

Теперь всё тихо. По аллее

Лишь жаба, волочась, ползет

Да еж проходит осторожно...

И всё бессильней, всё грустнее

Сгибаются столбы ворот.

 

Лишь в бурю, осенью, тревожно

Парк стонет громко, как больной,

Стряхнуть стараясь ужас сонный...

Старик! Жить дважды невозможно:

Ты вдруг проснешься, пробужденный

Внезапно взвизгнувшей пилой!

 

1910 - 1911

 

В прошлом

 

Ты не ведала слов отреченья.

Опустивши задумчивый взор,

Точно в церковь ты шла на мученья,

Обнаженной забыла позор.

 

Вся полна неизменной печали,

Прислонилась ты молча к столбу, –

И соломой тебя увенчали,

И клеймо наложили на лбу.

 

А потом, когда смели бичами

Это детское тело терзать,

Вся в крови поднята палачами,

«Я люблю» ты хотела сказать.

 

3 ноября 1894

 

В разрушенном Мемфисе

 

Как царственно в разрушенном Мемфисе,

Когда луна, тысячелетий глаз,

Глядит печально из померкшей выси

На город, на развалины, на нас.

 

Ленивый Нил плывет, как воды Стикса;

Громады стен проломленных хранят

Следы кирки неистового гикса;

Строг уцелевших обелисков ряд.

 

Я – скромный гость из молодой Эллады,

И, в тихий час таинственных планет,

Обломки громкого былого рады

Шепнуть пришельцу горестный привет:

 

«Ты, странник из земли, любимой небом,

Сын племени, идущего к лучам, –

Пусть ты клянешься Тотом или Фебом,

Внимай, внимай, о чужестранец, нам!

 

Мы были горды, высились высоко,

И сердцем мира были мы в веках, –

Но час настал, и вот, под бурей Рока,

Погнулись мы и полегли во прах.

 

В твоей стране такие же колонны,

Как стебли, капителью расцветут,

Падет пред ними путник удивленный,

Их чудом света люди назовут.

 

Но и твои поникнут в прах твердыни,

Чтоб после путники иной страны,

Останки храмов видя средь пустыни,

Дивились им, величьем смущены.

 

Быть может, в землях их восстанут тоже

Дворцы царей и капища богов, –

Но будут некогда и те похожи

На мой скелет, простертый меж песков.

 

Поочередно скиптр вселенской славы

Град граду уступает. Не гордись,

Пришелец. В мире все на время правы,

Но вечно прав лишь тот, кто держит высь!»

 

Торжествен голос царственных развалин,

Но, словно Стикс, струится черный Нил.

И диск луны, прекрасен и печален,

Свой вечный путь вершит над сном могил.

 

1913

 

В раю

 

Лишь закрою глаза, как мне видится берег

Полноводной реки, тени синей волны.

Дремлет небо одной из Полдневных Америк,

Чуть дрожа на качелях речной глубины.

 

Веет ветер какого-то лучшего века,

Веет юность свободной и гордой земли.

Мчатся легкие серны, друзья человека,

Песня вольных охотников молкнет вдали.

 

Обнаженные юноши, девы и дети

Выбегают на отмель веселой толпой

И бросаются в воду, при радостном свете,

Словно горсти жемчужин, блестя за водой.

 

Длится время, качаются зыби заката,

Здесь и там задымился и светит костер.

Дева спутника игр обнимает, как брата...

О, как сладки во мгле поцелуи сестер!

 

Да, я знаю те земли и знаю то время,

Их свободно и быстро в мечтах узнаю...

И часами смотрю на блаженное племя,

И как путник-прохожий я с ними в раю!

 

6 мая 1903

 

В такие дни

 

Расплавлены устои жизни прежней,

Над мировым костром мы - взлет огня.

Еще безумней и опять мятежней,

Вихрь беспощадных искр, взметай меня!

 

Мечту пронзили миллионы волей,

Мысль в зареве бессчетных дум, зорка, -

Ломая, строить новый Капитолий,

Класть цоколи стен, взмеченных в века!

 

Не пламя ль влито в трепетные жилы?

Мой каждый вздох не роковой ли хмель?

Содружный труд упорно троит силы,

Застлала мглу слепительная цель.

 

Но в эти дни все взнесено в безмерность,

Жизнь - от земли в зенит веретено!

Желанья - смерч, стальная плаха - верность,

Победный лавр и иглы пуль - одно!

 

В святом кругу приветствий и проклятий,

Где жезл Судьбы сметает дни и кровь,

Язвит целебней серп ночных объятий,

Уста к устам смертельней гнет любовь!

 

1920

 

* * *

 

В тиши задремавшего парка

«Люблю» мне шепнула она.

Луна серебрилась так ярко,

Так зыбко дрожала волна.

 

Но миг этот не был желанным,

Мечты мои реяли прочь,

И все мне казалось обманным,

Банальным, как лунная ночь.

 

Сливая уста в поцелуе,

Я помнил далекие сны,

Другие сверкавшие струи,

Иное мерцанье луны.

 

6 августа 1893

 

В цыганском таборе

 

У речной изложины -

Пестрые шатры.

Лошади стреножены,

Зажжены костры.

 

Странно под деревьями

Встретить вольный стан -

С древними кочевьями

Сжившихся цыган!

 

Образы священные

Пушкинских стихов!

Тени незабвенные

Вяземского строф!

 

Всё, что с детства впитано,

Как мечта мечты, -

Предо мной стоит оно

В ризе темноты!

 

Песнями и гулами

Не во сне ль живу?

Правда ль, - с Мариулами

Встречусь наяву?

 

Словно сам - в хламиде я,

Словно - прошлый век.

Сказку про Овидия

Жду в толпе Алек.

 

Пусть кусками рваными

Виснут шали с плеч;

Пусть и ресторанами

Дышит чья-то речь;

 

Пусть и электрический

Над вокзалом свет!

В этот миг лирический

Скудной правды - нет!

 

1915

 

Вариации, на тему Медного всадника

 

Над омраченным Петроградом

Дышал ноябрь осенним хладом.

Дождь мелкий моросил. Туман

Все облекал в плащ затрапезный.

 

Все тот же медный великан,

Топча змею, скакал над бездной.

Там, у ограды, преклонен,

Громадой камня отенен,

 

Стоял он. Мыслей вихрь слепящий

Летел, взвивая ряд картин, -

Надежд, падений и годин.

Вот - вечер; тот же город спящий,

Здесь двое под одним плащом

Стоят, кропимые дождем,

Укрыты сумрачным гранитом,

Спиной к приподнятым копытам.

Как тесно руки двух слиты!

 

Вольнолюбивые мечты

Спешат признаньями меняться;

Встает в грядущем день, когда

Народы мира навсегда

В одну семью соединятся.

 

Но годы шли. Другой не тут.

И рати царские метут

Литвы мятежной прах кровавый

Под грозный зов его стихов.

 

И заглушат ли гулы славы

Вопль здесь встающих голосов,

Где первой вольности предтечи

Легли под взрывами картечи!

 

Иль слабый стон, каким душа

Вильгельма плачет с Иртыша!

А тот же, пристально-суровый

Гигант, взнесенный на скале!

 

Ужасен ты в окрестной мгле,

Ты, демон площади Петровой!

Виденье призрачных сибилл,

В змею - коня копыта вбил,

Уздой железной взвил Россию,

Чтоб двух племен гнев, стыд и страх,

Как укрощенную стихию,

Праправнук мог топтать во прах!

 

Он поднял взор. Его чело

К решетке хладной прилегло,

И мыслей вихрь вскрутился, черный,

Зубцами молний искривлен.

«Добро, строитель чудотворный!

 

Ужо тебе!» - Так думал он.

И сквозь безумное мечтанье,

Как будто грома грохотанье,

Он слышал топот роковой.

 

Уже пуста была ограда,

Уже скакал по камням града -

Над мутно плещущей Невой -

С рукой простертой Всадник Медный...

 

Куда он мчал слепой порыв?

И, исполину путь закрыв,

С лучом рассвета, бело-бледный,

Стоял в веках Евгений бедный.

 

28 октября 1923

 

Вдоль моря

 

Мы едем вдоль моря, вдоль моря, вдоль моря...

По берегу – снег, и песок, и кусты;

Меж морем и небом, просторы узоря,

Идет полукруг синеватой черты.

 

Мы едем, мы едем, мы едем... Предгорий

Взбегает, напротив, за склонами склон;

Зубчатый хребет, озираясь на море,

За ними белеет, в снегах погребен.

 

Всё дальше, всё дальше, всё дальше... Мы вторим

Колесами поезда гулу валов;

И с криками чайки взлетают над морем,

И движутся рядом гряды облаков.

 

Мелькают, мелькают, мелькают, в узоре,

Мечети, деревни, деревья, кусты...

Вот кладбище, смотрится в самое море,

К воде наклоняясь, чернеют кресты.

 

Все пенные, пенные, пенные, в море

Валы затевают свой вольный разбег,

Ликуют и буйствуют в дружеском споре,

Взлетают, сметая с прибрежня снег...

 

Мы едем... Не числю, не мыслю, не спорю:

Меня покорили снега и вода...

Сбегают и нивы и пастбища к морю,

У моря по снегу блуждают стада.

 

Цвет черный, цвет белый, цвет синий... Вдоль моря

Мы едем; налево – белеют хребты,

Направо синеют, просторы узоря,

Валы, и над ними чернеют кресты.

 

Мы едем, мы едем, мы едем! Во взоре

Все краски, вся радуга блеклых цветов,

И в сердце – томленье застывших предгорий

Пред буйными играми вольных валов!

 

1917

 

Век за веком

 

Взрывают весенние плуги

Корявую кожу земли, –

Чтоб осенью снежные вьюги

Пустынный простор занесли.

 

Краснеет лукаво гречиха,

Синеет младенческий лен...

И снова все бело и тихо,

Лишь волки проходят как сон.

 

Колеблются нивы от гула,

Их топчет озлобленный бой...

И снова безмолвно Микула

Взрезает им грудь бороздой.

 

А древние пращуры зорко

Следят за работой сынов,

Ветлой наклоняясь с пригорка,

Туманом вставая с лугов.

 

И дальше тропой неизбежной,

Сквозь годы и бедствий и смут,

Влечется, суровый, прилежный,

Веками завещанный труд.

 

Великое вблизи неуловимо...

 

Великое вблизи неуловимо,

Лишь издали торжественно оно,

Мы все проходим пред великим мимо

И видим лишь случайное звено.

 

Венеция

 

Почему под солнцем юга в ярких красках и цветах,

В формах выпукло-прекрасных представал пред взором

прах?

 

Здесь - пришлец я, но когда-то здесь душа моя жила.

Это понял я, припомнив гондол черные тела.

Это понял, повторяя Юга полные слова,

Это понял, лишь увидел моего святого Льва!

 

От условий повседневных жизнь свою освободив,

Человек здесь стал прекрасен и как солнце горделив.

Он воздвиг дворцы в лагуне, сделал дожем рыбака,

И к Венеции безвестной поползли, дрожа, века.

 

И доныне неизменно все хранит здесь явный след

Прежней дерзости и мощи, над которой смерти нет.

 

1902

 

Веселый зов весенней зелени...

 

Веселый зов весенней зелени,

Разбег морских надменных волн,

Цветок шиповника в расселине,

Меж туч луны прозрачный челн,

Весь блеск, весь шум, весь говор мира,

Соблазны мысли, чары грез, -

От тяжкой поступи тапира

До легких трепетов стрекоз, -

Еще люблю, еще приемлю,

И ненасытною мечтой

Слежу, как ангел дождевой

Плодотворит нагую землю!

Какие дни мне предназначены

И в бурях шумных, и в тиши,

Но цел мой дух, и не растрачены

Сокровища моей души!

Опять поманит ли улыбкой

Любовь, подруга лучших лет,

Иль над душой, как влага зыбкой,

Заблещет молний синий свет, -

На радости и на страданья

Живым стихом отвечу я,

Ловец в пучине бытия

Стоцветных перлов ожиданья!

Приди и ты, живых пугающий,

Неотвратимый, строгий час,

Рукой холодной налагающий

Повязку на сиянье глаз!

В тебе я встречу новый трепет,

Твой лик загадочный вопью, -

Пусть к кораблю времен прицепит

Твоя рука мою ладью.

И, верю, вечностью хранимый,

В тех далях я узнаю вновь

И страсть, и горесть, и любовь,

Блеск дня, чернь ночи, вёсны, зимы!..

 

1911

 

Весна (Белая роза дышала...)

 

Белая роза дышала на тонком стебле.

Девушка вензель чертила на зимнем стекле.

 

Голуби реяли смутно сквозь призрачный снег.

Грезы томили все утро предчувствием нег.

 

Девушка долго и долго ждала у окна.

Где–то за морем тогда расцветала весна.

 

Вечер настал, и земное утешилось сном.

Девушка плакала ночью в тиши, – но о ком?

 

Белая роза увяла без слез в эту ночь.

Голуби утром мелькнули – и кинулись прочь.

 

8 января 1896

 

Весной

 

Не в первый раз твои поля

Обозреваю я, Россия;

Чернеет взрытая земля,

Дрожат, клонясь, овсы тугие

И, тихо листья шевеля,

Берез извилины родные.

 

Вот косогор, а вот река,

За лесом — вышка колокольни;

Даль беспредельно широка,

Простор лугов, что шаг, раздольней;

Плывут неспешно облака

Так высоко над жизнью дольней.

 

Вы неизменны, дали нив,

Где свежий колос нежно зреет!

Сон пашни новой, ты красив,

Тебя встающий день лелеет!

И с неба радостный призыв

Опять в весеннем ветре веет.

 

Да, много ты перенесла,

Россия, сумрачной невзгоды,

Пока, алея, не взошла

Заря сознанья и свободы!

Но сила творчества — светла

В глубоких тайниках природы.

 

Нет места для сомнений тут,

Где вольны дали, глуби сини,

Где васильки во ржи цветут,

Где запах мяты и полыни,

Где от начала бодрый труд

Был торжествующей святыней.

 

7 июня 1920

 

Веснянка

 

Лишь на севере мы ценим

   Весь восторг весны, –

Вешней неги не обменим

   На иные сны.

 

После долгой ночи зимней

   Нежен вешний день,

Ткани мглы гостеприимной

   Расстилает тень.

 

Там, где землю крыл по склонам

   Одноцветный снег,

Жжет глаза в лесу зеленом

   Молодой побег!

 

В душу к нам глядит подснежник

   Взором голубым;

Даже старый хлам, валежник,

   Кажется живым!

 

Мы весной живем, как дети,

   Словно бредим вслух;

В свежих красках, в ясном свете

   Оживает дух!

 

Каждый маю стал союзник

   И врагом зимы,

Каждый счастлив, словно узник,

   Выйдя из тюрьмы!

 

1918

 

Вечерний прилив

 

Кричат афиши, пышно-пестрые,

И стонут вывесок слова,

И магазинов светы острые

 

Язвят, как вопли торжества.

 

Там спят за стеклами материи,

Льют бриллианты яркий яд,

И над звездой червонцев - серии

Сияньем северным горят.

 

Прорезан длинными колодцами

Горящих улиц, - город жив,

Киша бессчетными уродцами,

Вечерний празднует прилив.

 

Скрыв небеса с звездами чуткими,

Лучи синеют фонарей -

Над мудрецами, проститутками,

Над зыбью пляшущих людей.

 

Кадрилей нарушая линии,

Меж пар кружащихся - звеня,

Трамваи мечут молньи синие,

Автомобили - сноп огня.

 

Позор, под музыку колесную,

Вознес смычок, как дирижер,

И слил толпу многоголосную

В единый и священный хор:

 

«Мы славим, Прах, Твое Величество,

Тебе ведем мы хоровод,

Вкруг алтарей из электричества,

Вонзивших копья в небосвод!»

 

Апрель - декабрь 1906

 

Возвращение

 

Я убежал от пышных брашен,

От плясок сладострастных дев,

Туда, где мир уныл и страшен;

Там жил, прельщения презрев.

 

Бродил, свободный, одичалый,

Таился в норах давней мглы;

Меня приветствовали скалы,

Со мной соседили орлы.

 

Мои прозренья были дики,

Мой каждый день запечатлен;

Крылато–радостные лики

Глядели с довременных стен.

 

И много зим я был в пустыне,

Покорно преданный Мечте...

Но был мне глас. И снова ныне

Я – в шуме слов, я – в суете.

 

Надел я прежнюю порфиру,

Умастил мирром волоса.

Едва предстал я, гордый, пиру,

«Ты царь!» – решили голоса.

 

Среди цариц веселой пляски

Я вольно предызбрал одну:

Да обрету в желаньи ласки

Свою безвольную весну!

 

И ты, о мой цветок долинный,

Как стебель, повлеклась ко мне.

Тебя пленил я сказкой длинной...

Ты – наяву, и ты – во сне.

 

Но если, страстный, в миг заветный,

Заслышу я мой трубный звук,

– Воспряну! Кину клич ответный

И вырвусь из стесненных рук!

 

31 марта 1900

 

Вот брошен я какой-то силой...

 

Вот брошен я какой-то силой

На новый путь.

И мне не нужно все, что было!

Иное будь!

 

Вокруг туманность и безбрежность,

Как море, высь.

Мечта моя! в том неизбежность:

Ей покорись.

 

В ночном лесу, где мгла и сыро,

Ищу тропу,

Иду по ней и к тайнам мира,

И вспять, в толпу.

Как укрощенная пантера,

Покорной будь:

Да снидет к нам обоим вера

В безвестный путь.

 

Август 1901

 

Всё кончено

 

Всё кончено, меж нами связи нет...

А. Пушкин.

 

Эта светлая ночь, эта тихая ночь,

Эти улицы, узкие, длинные!

Я спешу, я бегу, убегаю я прочь,

Прохожу тротуары пустынные.

Я не в силах восторга мечты превозмочь,

Повторяю напевы старинные,

И спешу, и бегу, – а прозрачная ночь

Стелет тени, манящие, длинные.

 

Мы с тобой разошлись навсегда, навсегда!

Что за мысль, несказанная, странная!

Без тебя и наступят и минут года,

Вереница неясно туманная.

Не сойдёмся мы вновь никогда, никогда,

О любимая, вечно желанная!

Мы расстались с тобой навсегда, навсегда...

Навсегда? Что за мысль несказанная!

 

Сколько сладости есть в тайной муке мечты.

Этой мукой я сердце баюкаю,

В этой муке нашёл я родник красоты,

Упиваюсь изысканной мукою.

«Никогда мы не будем вдвоём, – я и ты...»

И на грани пред вечной разлукою

Я восторгов ищу в тайной муке мечты,

Я восторгами сердце баюкаю.

 

14 ноября 1895

 

Все чаще

 

Все чаще по улицам Вильно

Мелькает траурный креп.

Жатва войны обильна,

Широк разверзнутый склеп.

 

Все чаще в темных костелах,

В углу, без сил склонена,

Сидит, в мечтах невеселых

Мать, сестра иль жена.

 

Война, словно гром небесный,

Потрясает испуганный мир...

Но все дремлет ребенок чудесный,

Вильно патрон – Казимир.

 

Все тот же, как сон несказанный,

Как сон далеких веков,

Подымет собор святой Анны

Красоту точеных венцов.

 

И море все той же печали,

Все тех же маленьких бед,

Шумит в еврейском квартале

Под гулы русских побед.

 

17 августа 1914, Вильно

 

Всем

 

О, сколько раз, блаженно и безгласно,

В полночной мгле, свою мечту храня,

Ты думала, что обнимаешь страстно –

          Меня!

 

Пусть миги были тягостно похожи!

Ты верила, как в первый день любя,

Что я сжимаю в сладострастной дрожи –

          Тебя!

 

Но лгали образы часов бессонных,

И крыли тайну створы темноты:

Была в моих объятьях принужденных –

          Не ты!

 

Вскрыть сладостный обман мне было больно,

И я молчал, отчаянье тая...

Но на твоей груди лежал безвольно –

          Не я!

 

О, как бы ты, страдая и ревнуя,

Отпрянула в испуге предо мной,

Поняв, что я клонюсь, тебя целуя, –

          К другой!

 

15 июля 1915, Бурково

 

Встреча

 

Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида,

в царстве пламенного Ра,

Ты давно меня любила, как Озириса Изида, друг,

царица и сестра!

И клонила пирамида тень на наши вечера.

 

Вспомни тайну первой встречи, день, когда во храме

пляски увлекли нас в темный круг,

Час, когда погасли свечи и когда, как в странной сказке,

каждый каждому был друг,

Наши речи, наши ласки, счастье, вспыхнувшее вдруг!

 

Разве ты, в сияньи бала, легкий стан склонив мне в руки,

через завесу времен,

Не расслышала кимвала, не постигла гимнов звуки

и толпы ответный стон?

Не сказала, что разлуки - кончен, кончен долгий сон!

 

Наше счастье - прежде было, наша страсть -

воспоминанье, наша жизнь - не в первый раз,

И, за временной могилой, неугасшие желанья

с прежней силой дышат в нас,

Как близ Нила, в час свиданья, в роковой и краткий час!

 

1906, 1907

 

Всхождение

 

А лестница вес круче...

Не оступлюсь ли я?

Urhi et Orhi

 

Как пинт чудовищный, свиваясь вкруг стены,

Восходит лестница на высь гигантской башни.

Давно исчезло дно безмерной глубины,

Чтоб дальше сделать шаг, все должно быть бесстрашней.

 

За ярусом - другой; сквозь прорези бойниц

Я вижу только ночь да слабый отблеск звездный;

И нет огней земли, и нет полночных птиц,

И в страшной пустоте висит мой путь железный.

 

Направо к камням жмусь; налево нет перил;

Зловеще под ногой колеблются ступени.

Гляжу наверх - темно; взглянуть назад - нет сил;

Бессильный факел мой бросает тень на тени.

 

Кто, Дьявол или Бог, какой народ, когда

Взвел башню к небесам, как древле в Вавилоне?

И кто, пророк иль враг, меня привел сюда

На склоне злого дня и дней моих на склоне?

 

И что там, в высоте? божественный покой,

Где снимет предо мной Изида покрывало?

Иль черное кольцо и только свод глухой,

И эхо прокричит во тьме: «Начни сначала!»

 

Не знаю. Но иду; мечу свой факел ввысь;

Ступени бью ногой; мой дух в.схожденьем хмелен.

Огонь мой, дослужи! нога, не оступись!..

Иль этот адский винт, и правда, беспределен?

 

8 декабря 1914

 

Вячеславу Иванову

 

Когда впервые, в годы блага,

Открылся мне священный мир

И я со скал Архипелага

 

Заслышал зов истлевших лир,

 

Когда опять во мне возникла

Вся рать, мутившая Скамандр,

И дерзкий вскормленник Перикла,

И завершитель Александр, -

 

В душе зажглась какая вера!

С каким забвением я пил

И нектар сладостный Гомера,

И твой безумный хмель, Эсхил!

 

Как путник над разверстой бездной,

Над тайной двадцати веков,

Стремил я руки бесполезно

К былым теням, как в область снов.

 

Но путь был долог, сердце слепло,

И зоркость грез мрачили дни,

Лишь глубоко под грудой пепла

Той веры теплились огни.

 

И вот, в столице жизни новой,

Где всех стремящих сил простор,

Ты мне предстал: и жрец суровый,

И вечно юный тирсофор!

 

Как странен в шуме наших споров,

При нашей ярой слепоте,

Напев твоих победных хоров

К неумиравшей красоте!

 

И нашу северную лиру

Сведя на эолийский звон,

Ты возвращаешь мне и миру

Родной и близкий небосклон!

 

16 ноября 1903

 

Гарибальди

 

Что сделал ты, кем был, не это важно!

Но ты при жизни стал священным мифом,

В народной памяти звенишь струной протяжной,

Горишь в веках святым иероглифом!

 

Что свято в слове роковом «свобода»,

Что в слове «родина» светло и свято,

Для итальянского народа

Всё в имени твоем объято.

 

Кто б ни был итальянец: ладзарони,

Купец, поэт, вельможа, иль убийца, -

Он склонится, как пред царем в короне,

Пред красным колпаком гарибальдийца.

 

Ты в сотнях изваяниях умножен,

В деревне, в городе, в открытом поле;

Стоишь, восторжен и тревожен,

Зовя сограждан к торжеству и к воле;

 

Но, пламенный трибун и вождь толпы упорный,

При всех паденьях не терявший веры!

Твой пьедестал нерукотворный -

Гранит Капреры!

 

10 декабря 1913

 

Гимн Афродите

 

За длительность вот этих мигов странных,

За взгляд полуприкрытый глаз туманных,

За влажность губ, сдавивших губы мне,

За то, что здесь, на медленном огне,

В одном биенье сердце с сердцем слито,

Что равный вздох связал мечту двоих,—

        Прими мой стих,

        Ты, Афродита!

 

За то, что в дни, когда поля, серея,

Покорно ждут холодных струй Борея,—

Твой луч, как меч, взнесенный надо мной,

Вновь льет в мой сад слепительность и зной,

Что зелень светлым Аквилоном взвита,

Что даль в цветах и песни реют в них,—

        Прими мой стих,

        Ты, Афродита!

 

За все, что будет и не быть не может,

Что сон и этот будет скоро дожит,

Что видеть мне, в час сумрачных разлук,

Разомкнутым кольцо горячих рук,

Что тайно в страсти желчь отравы скрыта,

Что сводит в Ад любовь рабов своих,—

        Прими мой стих,

        Ты, Афродита!

 

2 сентября 1920

 

Город вод

 

Был он, за шумным простором

Грозных зыбей океана,

Остров, земли властелин.

Тает пред умственным взором

Мгла векового тумана,

Сумрак безмерных глубин.

 

Было то — утро вселенной,

Счет начинавших столетий,

Праздник всемирной весны.

В радости жизни мгновенной,

Люди там жили, как дети,

С верой в волшебные сны.

 

Властвуя островом, смело

Царства раздвинул границы

Юный и мощный народ...

С моря далеко горело

Чудо всесветной столицы,

Дивного Города Вод.

 

Был он — как царь над царями.

Все перед ним было жалко:

Фивы, Мемфис, Вавилон.

Он, опоясан кругами

Меди, свинца, орихалка,

Был — как огнем обнесен!

 

Высилась в центре громада

Храма Прозрачного Света —

Дерзостной воли мечта,

Мысли и взорам услада,

Костью слоновой одета,

Золотом вся залита.

 

Статуи, фрески, колонны,

Вязь драгоценных металлов,

Сноп самоцветных камней;

Сонм неиссчетный, бессонный,

В блеск жемчугов и кораллов,

В шелк облаченных людей!

 

Первенец древнего мира,

Был он единственным чудом,

Город, владыка земель,

Тот, где певучая лира

Вольно царила над людом,

Кисть, и резец, и свирель;

 

Тот, где издавна привыкли

Чтить мудрецов; где лежали

Ниц перед ними цари;

Тот, где все знанья возникли,

Чтоб обессмертить все дали

Благостью новой зари!

 

Был — золотой Атлантиды

Остров таинственно–властный,

Ставивший вехи в веках:

Символы числ, пирамиды,—

В Мексике жгуче–прекрасной,

В нильских бесплодных песках.

 

Был,— но его совершенства

Грани предельной достигли,

Может быть, грань перешли...

И, исчерпав все блаженства,

Все, что возможно, постигли

Первые дети Земли.

 

Дерзко умы молодые

Дальше, вперед посягнули,

К целям запретным стремясь...

Грозно восстали стихии,

В буре, и в громе, и в гуле

Мира нарушили связь.

 

Пламя, и дымы, и пены

Встали, как вихрь урагана;

Рухнули тверди высот;

Рухнули башни и стены,

Все,— и простор Океана

Хлынул над Городом Вод!

 

1917

 

Городу

 

Дифирамб

 

Царя властительно над долом,

Огни вонзая в небосклон,

Ты труб фабричных частоколом

Неумолимо окружен.

 

Стальной, кирпичный и стеклянный,

Сетями проволок обвит,

Ты – чарователь неустанный,

Ты – неслабеющий магнит.

 

Драконом, хищным и бескрылым,

Засев, – ты стережешь года,

А по твоим железным жилам

Струится газ, бежит вода.

 

Твоя безмерная утроба

Веков добычей не сыта, –

В ней неумолчно ропщет Злоба,

В лей грозно стонет Нищета.

 

Ты, хитроумный, ты, упрямый,

Дворцы из золота воздвиг,

Поставил праздничные храмы

Для женщин, для картин, для книг;

 

Но сам скликаешь, непокорный,

На штурм своих дворцов – орду

И шлешь вождей на митинг черный:

Безумье, Гордость и Нужду!

 

И в ночь, когда в хрустальных залах

Хохочет огненный Разврат

И нежно пенится в бокалах

Мгновений сладострастных яд, –

 

Ты гнешь рабов угрюмых спины,

Чтоб, исступленны и легки,

Ротационные машины

Ковали острые клинки.

 

Коварный змей с волшебным взглядом!

В порыве ярости слепой

Ты нож, с своим смертельным ядом,

Сам подымаешь над собой.

 

1907

 

Гребцы триремы

 

Тесно во мгле мы сидим,

Люди, над ярусом ярус.

Зыблются ветром живым

Где-то и стяги и парус!

 

В узкие окна закат

Красного золота бросил.

Выступил сумрачный ряд

Тел, наклоненных у весел.

 

Цепи жестоки. Навек

К месту прикованы все мы.

Где теперь радостный бег

Нами влекомой триремы?

 

Режем ли медленный Нил,

Месим ли фризскую тину?

Или нас Рок возвратил

К белому мысу Пахину?

 

Песню нам, что ли, начать?

Но не расслышат и жалоб

Те, кто достойны дышать

Морем с разубранных палуб!

 

Кто там? Нагая ль жена

Дремлет на шкуре пантеры?

Чу! это песня слышна

В честь венценосной гетеры.

 

Или то Цезарь-певец

Лирой тревожит Тритона,

Славя свой вечный венец,

Славя величие трона?

 

Нет! то военных рожков

Вызов, готовящий к бою!

Я для друзей иль врагов

Волны упругие рою?

 

Эх, что мечтать! все равно -

Цезаря влечь иль пирата!

Тускло струится в окно

Отблеск последний заката.

 

Быстро со мглой гробовой

Снова сливаемся все мы,

Мча на неведомый бой

Бег быстролетной триремы.

 

1904

 

Груз

 

Книг, статуй, гор, огромных городов,

И цифр, и формул груз, вселенной равный,

Всех опытов, видений всех родов,

Дней счастья, мигов скорби своенравной,

 

И слов, любовных снов, сквозь бред ночей,

Сквозь пламя рук, зов к молниям бессменным,

Груз, равный вечности в уме! - на чьей

Груди я не дрожал во сне надменном?

 

Стон Клеопатр, вздох Федр, мечты Эсфирей,

Не вы ль влились, - медь в память, - навсегда!

Где фильмы всей земли кружат в эфире,

Еще звучат, поют векам - их «да»!

 

Взношу лицо; в окно простор звездистый,

Плечо к плечу, вздох нежный у виска.

Миг, новый миг, в упор былых вгнездись ты!

Прибой швырнул на берег горсть песка.

 

Сбирай в пригоршни книги, жизни, сны, -

Своих Голландии в гул морской плотины, -

Вбирай в мечты все годы, - с крутизны

Семи холмов покорный мир латины!

 

А им, а тем, кто в буйстве ветра ниц

Клонились, лица - «Страшный суд» Орканий,

Им - в счет слепот иль - в ряд цветных страниц;

Горсть на берег, лот в груз живых сверканий!

 

10 октября 1921

 

Грядущие гунны

 

Топчи их рай, Аттила.

Вяч. Иванов

 

Где вы, грядущие гунны,

Что тучей нависли над миром!

Слышу ваш топот чугунный

По еще не открытым Памирам.

 

На нас ордой опьянелой

Рухните с темных становий –

Оживить одряхлевшее тело

Волной пылающей крови.

 

Поставьте, невольники воли,

Шалаши у дворцов, как бывало,

Всколосите веселое поле

На месте тронного зала.

 

Сложите книги кострами,

Пляшите в их радостном свете,

Творите мерзость во храме, –

Вы во всем неповинны, как дети!

 

А мы, мудрецы и поэты,

Хранители тайны и веры,

Унесем зажженные светы,

В катакомбы, в пустыни, в пещеры.

 

И что, под бурей летучей.

Под этой грозой разрушений,

Сохранит играющий Случай

Из наших заветных творений?

 

Бесследно все сгибнет, быть может,

Что ведомо было одним нам,

Но вас, кто меня уничтожит,

Встречаю приветственным гимном.

 

Осень 1904, 30 июля – 10 августа 1905

 

Грядущий гимн

 

Солнце летит неизмерной орбитой,

Звезды меняют шеренгами строй...

Что ж, если что–то под солнцем разбито?

Бей, и удары удвой и утрой!

 

Пал Илион, чтобы славить Гомеру!

Распят Христос, чтобы Данту мечтать!

Правду за вымысел! меру за меру!

Нам ли сказанья веков дочитать!

 

Дни отбушуют, и станем мы сами

Сказкой, виденьем в провале былом.

Кем же в столетья войдем? голосами

Чьими докатится красный псалом?

 

Он, нам неведомый, встанет, почует

Истину наших разорванных дней,—

То, что теперь лишь по душам кочует,

Свет, что за далью полней и видней.

 

Станут иными узоры Медведиц,

Станет весь мир из машин и из воль...

Все ж из былого, поэт–сердцеведец,

Гимн о былом — твой — восславить позволь!

 

Ноябрь 1921

 

* * *

 

Odi et amo.

Catullus *

 

Да, можно любить, ненавидя,

Любить с омраченной душой,

С последним проклятием видя

Последнее счастье – в одной!

 

О, слишком жестокие губы,

О, лживый, приманчивый взор,

Весь облик, и нежный и грубый,

Влекущий, как тьма, разговор!

 

Кто магию сумрачной власти

В ее приближения влил?

Кто ядом мучительной страсти

Объятья ее напоил?

 

Хочу проклинать, но невольно

О ласках привычных молю.

Мне страшно, мне душно, мне больно...

Но я повторяю: люблю!

 

Читаю в насмешливом взоре

Обман, и притворство, и торг...

Но есть упоенье в позоре

И есть в униженьи восторг!

 

Когда поцелуи во мраке

Вонзают в меня лезвие,

Я, как Одиссей о Итаке,

Мечтаю о днях без нее.

 

Но лишь Калипсо я покинул,

Тоскую опять об одной.

О горе мне! жребий я вынул,

Означенный черной чертой!

--

* Ненавижу и люблю (лат.). – Катулл.

 

1911

 

Давно ли в моем непокорном уме...

 

Давно ли в моем непокорном уме

Сияли, как светоч, победные мысли,

Но время настало, и тени повисли,

И бродит сознанье во тьме.

 

При трепетных вспышках, в томительном блеске

На миг озаряется мир темноты,

Мелькают картины, фигуры, черты,

Погибших времен арабески...

 

Но долог ли этот мерцающий свет?

Таинственных замыслов смутные знаки

С последним величием гаснут во мраке

И дня воскресенья - им нет.

 

30 июня

 

* * *

 

Давно ушел я в мир, где думы,

Давно познал нездешний свет.

Мне странны красочные шумы,

Страстям — в душе ответа нет.

 

Могу я медлить миг мгновенный,

Но ввысь иду одной тропой.

Кто мне шепнул о жизни пленной?

— Моя звезда! я только твой

 

25 января 1900

 

Данте

 

Безумцы и поэты наших дней

В согласном хоре смеха и презренья

Встречают голос и родных теней.

Давно пленил мое воображенье

Угрюмый образ из далеких лет,

Раздумий одиноких воплощенье.

 

Я вижу годы, как безумный бред,

Людей, принявших снова вид звериный,

Я слышу вой во славу их побед

(То с гвельфами боролись гибеллины!).

И в эти годы с ними жил и он, -

На всей земле прообраз наш единый.

 

Подобных знал он лишь в дали времен,

А в будущем ему виднелось то же,

Что в настоящем, - безобразный сон.

Мечтательный, на девушку похожий,

Он приучался к зрелищу смертей,

Но складки на челе ложились строже.

 

Он, веривший в величие людей,

Со стоном звал: пускай придут владыки

И усмирят бессмысленных детей.

Под звон мечей, проклятия и крики

Он меж людей томился, как в бреду...

 

О Данте! о, отверженец великий, -

Воистину ты долго жил - в аду!

 

6 октября 1898

 

Данте в Венеции

 

По улицам Венеции, в вечерний

Неверный час, блуждал я меж толпы,

И сердце трепетало суеверней.

 

Каналы, как громадные тропы,

Манили в вечность; в переменах тени

Казались дивны строгие столпы,

 

И ряд оживших призрачных строений

Являл очам, чего уж больше нет,

Что было для минувших поколений.

 

И, словно унесенный в лунный свет,

Я упивался невозможным чудом,

Но тяжек был мне дружеский привет...

 

В тот вечер улицы кишели людом,

Во мгле свободно веселился грех,

И был весь город дьявольским сосудом.

 

Бесстыдно раздавался женский смех,

И зверские мелькали мимо лица...

И помыслы разгадывал я всех.

 

Но вдруг среди позорной вереницы

Угрюмый облик предо мной возник.

Так иногда с утеса глянут птицы, –

 

То был суровый, опаленный лик.

Не мертвый лик, но просветленно–страстный.

Без возраста – не мальчик, не старик.

 

И жалким нашим нуждам не причастный,

Случайный отблеск будущих веков,

Он сквозь толпу и шум прошел, как властный.

 

Мгновенно замер говор голосов,

Как будто в вечность приоткрылись двери,

И я спросил, дрожа, кто он таков.

 

Но тотчас понял: Данте Алигьери.

 

18 декабря 1900

 

Дачи осенью

 

Люблю в осенний день несмелый

Листвы сквозящей слушать плач,

Вступая в мир осиротелый

Пустынных и закрытых дач.

 

Забиты досками террасы,

И взор оконных стекол слеп,

В садах разломаны прикрасы,

Лишь погреб приоткрыт, как склеп.

 

Смотрю я в парки дач соседних,

Вот листья ветром взметены,

И трепеты стрекоз последних,

Как смерть вещающие сны.

 

Я верю: в дни, когда всецело

Наш мир приветит свой конец,

Так в сон столицы опустелой

Войдет неведомый пришлец.

 

8 сентября 1900

 

Два крыла

 

После тех самых путей и перепутий,

Мимо зеркала теней, все напевы в мечтах,

Под семицветием радуги медля в пышном приюте,

Где девятой Каменой песнь была начата, -

 

Я роком был брошен, где миг всегда молод,

Где опыты стали - не к часу, в тени,

Где дали открыты на море, на молы, -

В такое безумье, в такие дни.

 

Здесь была наша встреча; но разные видения

За собой увлекали мы с разных дорог:

Рим и мир миновал я, ты - первое предупреждение

Объявляла, вступая в жизнь едва на порог.

 

Но в оклике ль коршунов, в орлем ли клекоте

Мы подслушали оба соблазн до высот,

Словно оба лежали мы, у стремнины, на локте, и

Были оба бездетны, как стар был Казот.

 

И в бессмертности вымысла, и в сутолоке хлопотной,

И где страсть Евредику жалит из трав,

Ты - моя молодость, я - твоя опытность,

Ты - мне мать и любовница, я - твой муж и сестра.

 

Два крыла мощной птицы, мы летим над атоллами

К тем граням, где Полюс льды престольно простер

И над полыми глубями в небе полное полымя

Бродит, весть от планеты к планетам, в простор!

 

24 марта 1923

 

Дедал и Икар

 

Дедал

 

Мой сын! мой сын! будь осторожен,

Спокойней крылья напрягай,

Под ветром путь наш ненадежен,

Сырых туманов избегай.

 

Икар

 

Отец! ты дал душе свободу,

Ты узы тела разрешил.

Что ж медлим? выше! к небосводу!

До вечной области светил!

 

Дедал

 

Мой сын! мы вырвались из плена,

Но пристань наша далека:

Под нами - гривистая пена,

Над нами реют облака...

 

Икар

 

Отец! что облака! что море!

Удел наш - воля мощных птиц:

Взлетать на радостном просторе,

Метаться в далях без границ!

 

Дедал

 

Мой сын! Лети за мною следом,

И верь в мой зрелый, зоркий ум.

Мне одному над морем ведом

Воздушный путь до белых Кум.

 

Икар

 

Отец! К чему теперь дороги!

Спеши насытить счастьем грудь!

Вторично не позволят боги

До сфер небесных досягнуть!

 

Дедал

 

Мой сын! Не я ль убор пернатый

Сам прикрепил к плечам твоим!

Взлетим мы дважды, и трикраты,

И сколько раз ни захотим!

 

Икар

 

Отец! Сдержать порыв нет силы!

Я опьянел! я глух! я слеп!

Взлетаю ввысь, как в глубь могилы,

Бросаюсь к солнцу, как в Эреб!

 

Дедал

 

Мой сын! мой сын! Лети срединой,

Меж первым небом и землей...

Но он - над стаей журавлиной,

Но он - в пучине золотой!

 

О юноша! презрев земное,

К орбите солнца взнесся ты,

Но крылья растопились в зное,

И в море, вечно голубое,

Безумец рухнул с высоты.

 

1 апреля 1908

 

Демон самоубийства

 

И кто, в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал наших искушений,

Самоубийство и любовь!

Ф. Тютчев

 

Своей улыбкой, странно–длительной,

Глубокой тенью черных глаз

Он часто, юноша пленительный,

Обворожает, скорбных, нас.

 

В ночном кафе, где электрический

Свет обличает и томит

Он речью, дьявольски–логической,

Вскрывает в жизни нашей стыд.

 

Он в вечер одинокий – вспомните, –

Когда глухие сны томят,

Как врач искусный в нашей комнате,

Нам подает в стакане яд.

 

Он в темный час, когда, как оводы,

Жужжат мечты про боль и ложь,

Нам шепчет роковые доводы

И в руку всовывает нож.

 

Он на мосту, где воды сонные

Бьют утомленно о быки,

Вздувает мысли потаенные

Мехами злобы и тоски.

 

В лесу, когда мы пьяны шорохом,

Листвы и запахом полян,

Шесть тонких гильз с бездымным порохом

Кладет он, молча, в барабан.

 

Он верный друг, он – принца датского

Твердит бессмертный монолог,

С упорностью участья братского,

Спокойно–нежен, тих и строг.

 

В его улыбке, странно–длительной,

В глубокой тени черных глаз

Есть омут тайны соблазнительной,

Властительно влекущей нас...

 

15–16 мая 1910

 

День

 

Еще раз умер, утром вновь воскрес;

Бред ночи отошел, забыт, отброшен.

Под серым сводом свисших вниз небес,

Меж тусклых стен, мир ярок и роскошен!

 

Вновь бросься в день, в целящий водоем.

Скользи в струях, глядись в стекле глубоком,

Чтоб иглы жизни тело жгли огнем,

Чтоб вихрь событий в уши пел потоком!

 

Хватай зубами каждый быстрый миг,

Его вбирай всей глубью дум, всей волей!

Все в пламя обрати: восторг, скорбь, вскрик,

Есть нега молний в жало жгучей боли!

 

Час рассеки на сотню тысяч миль,

Свой путь свершай от света к свету в безднах,

Весь неизмерный круг замкнув, не ты ль

Очнешься вновь, живым, в провалах звездных?

 

Борьбой насытясь, выпей яд любви.

Кинь в сушь сознаний факел дневной песни,

Победы блеск, стыд смеха изживи,—

Умри во мгле и с солнцем вновь воскресни!

 

24 августа 1920

 

Детские упования

 

Снова ночь и небо, и надменно

Красный Марс блистает надо мной.

Раб земли, окованный и пленный,

Что томиться грезой неземной?

 

Не свершиться детским упованьям!

Не увидишь, умиленный, ты

Новый луч над вечным мирозданьем:

Наш корабль в просторах пустоты!

 

Не свершишь ты первого полета,

Не прочтешь и на столбцах газет,

Что безвестный, ныне славный, кто–то,

Как Колумб, увидел новый свет.

 

Что ж, покорствуй! Но душа не хочет

Расставаться с потаенным сном

И, рыдая, радостно пророчит

О великом имени земном.

 

О, ужель, как дикий краснокожий,

Удивится пришлецам Земля?

И придет крестить любимец божий

Наши воды, горы и поля?

 

Нет! но мы, своим владея светом,

Мы, кто стяг на полюс донесли,

Мы должны нести другим планетам

Благовестье маленькой Земли.

 

1914, Зегевольд

 

Дивный генуэзец! как нам стали понятны...

 

Дивный генуэзец! как нам стали понятны

Твои пророческие слова:

«Мир мал!»

Мы взором одним озираем его

От полюса до полюса -

Нет больше тайн на земле!

 

Прежде былинка в безмерных просторах,

Упорно - за веком век -

Работал, боролся, вперед продвигался

И своей планетой, наконец, овладел

Человек.

 

Нет больше тайн в надземном тесном мире!

Стальные иглы рельс, обвив материки,

Бегут сквозь цепи Анд, бегут в степях Сибири -

К верховьям Крокодиловой реки;

 

Земля, земля! настало время!

Ты - достояние людей.

Не то или другое племя,

Не тот иль этот из царей,

Тебя взял Человек, его спокойный гений,

Его холодный ум, его упорный труд

И смелый взлет безумных дерзновений!

 

И правит скорбного Судьи бесстрастный суд.

Человек! торжествуй! и, величье познав,

Увенчай себя вечным венцом!

Выше радостей стань, выше слав,

Будь творцом!

 

Довольным

 

Мне стыдно ваших поздравлений,

Мне страшно ваших гордых слов!

Довольно было унижений

Пред ликом будущих веков!

 

Довольство ваше - радость стада,

Нашедшего клочок травы.

Быть сытым - больше вам «е надо,

Есть жвачка - и блаженны вы!

 

Прекрасен, в мощи грозной власти,

Восточный царь Ассаргадон,

И океан народной страсти,

В щепы дробящий утлый трон!

 

Но ненавистны полумеры,

Не море, а глухой канал,

Не молния, а полдень серый,

Не агора, а общий зал.

 

На этих всех, довольных малым,

Вы, дети пламенного дня,

Восстаньте смерчем, смертным шквалом,

Крушите жизнь - и с ней меня!

 

18 октября 1905

 

Дон–Жуан

 

Да, я — моряк! Искатель островов,

Скиталец дерзкий в неоглядном море.

Я жажду новых стран, иных цветов,

Наречий странных, чуждых плоскогорий.

 

И женщины идут на страстный зов,

Покорные, с одной мольбой во взоре!

Спадает с душ мучительный покров,

Все отдают они — восторг и горе.

 

В любви душа вскрывается до дна,

Яснеет в ней святая глубина,

Где все единственно и неслучайно.

 

Да! Я гублю! пью жизни, как вампир!

Но каждая душа — то новый мир,

И манит вновь своей безвестной тайной.

 

12 мая – 25 июля 1900

 

Дух земли

 

Schreckliches Gesicht.

 

Goethe

 

[Ужасный лик. - Гете (нем.)]

 

В порыве скорби и отваги

Тебя, о мощный Дух Земли,

Мы, как неопытные маги,

Неосторожно закляли.

 

Ты встал, громаден и ужасен,

На гордый зов, на дерзкий клик,

Так ослепительно прекрасен

И так чудовищно велик!

 

Ступил - и рухнули громады

Хранимых робко городов;

Дохнул на толпы, без пощады, -

И смёл безумных гордецов.

 

Ты наше маленькое знамя

Вознес безжалостной рукой,

Чтоб с ним, под гром, скрутилось пламя

В полете тучи грозовой.

 

Ты озарил нам глубь столетий,

И там, за дымом и огнем,

Открылось нечто в рдяном свете,

Как странный сон в краю ином.

 

И вот, отпрянув, мы трепещем,

Заклятья повторяя вслух:

Да остановим словом вещим

Тебя, - неукротимый Дух!

 

5 июля 1907

 

Духи огня

 

Потоком широким тянулся асфальт.

Как горящие головы темных повешенных,

Фонари в высоте, не мигая, горели.

Делали двойственным мир зеркальные окна.

 

Бедные дети земли

Навстречу мне шли,

Города дети и ночи

(Тени скорбен неутешенных,

Ткани безвестной волокна!):

 

Чета бульварных камелий,

Франт в распахнутом пальто,

Запоздалый рабочий,

Старикашка хромающий, юноша пьяный...

 

Звезды смотрели на мир, проницая туманы,

Но звезд - в электрическом свете - не видел

никто.

Потоком широким тянулся асфальт.

 

Шаг за шагом падал я в бездны,

В хаос предсветно-дозвездный.

Я видел кипящий базальт,

В озерах стоящий порфир,

 

Ручьи раскаленного золота,

И рушились ливни на пламенный мир,

И снова взносились густыми клубами, как пар,

Изорванный молньями в клочья.

 

И слышались громы: на огненный шар,

Дрожащий до тайн своего средоточья,

Ложились удары незримого молота.

В этом горниле вселенной,

 

В этом смешеньи всех сил и веществ,

Я чувствовал жизнь исступленных существ,

Дыхание воли нетленной.

 

О, мои старшие братья,

Первенцы этой планеты,

Духи огня!

 

Моей душе раскройте объятья,

В свои предчувствия - светы,

В свои желанья - пожары -

Примите меня!

 

Дайте дышать ненасытностью вашей,

Дайте низвергнуться в вихрь, непрерывный и

ярый,

Ваших безмерных трудов и безумных забав!

 

Дайте припасть мне к сверкающей чаше

Вас опьянявших отрав!

Вы, - от земли к облакам простиравшие члены,

Вы, кого зыблил всегда огнеструйный самум,

Водопад катастроф, -

 

Дайте причастным мне быть неуставной измены,

Дайте мне ваших грохочущих дум,

Молнийных слов!

Я буду соратником ваших космических споров,

Стихийных сражений,

Колебавших наш мир на его непреложной орбите!

 

Я голосом стану торжественных хоров,

Славящих творчество бога и благость грядущих

событий,

В оркестре домирном я стану поющей струной!

 

Изведаю с вами костры наслаждений,

На огненном ложе,

В объятьях расплавленной стали,

У пылающей пламенем груди,

Касаясь устами сжигающих уст!

 

Я былинка в волкане, - так что же!

Вы - духи, мы - люди,

Но земля нас сроднила единством блаженств и

печалей,

Без нас, как без вас, этот шар бездыханен и пуст!

 

Потоком широким тянулся асфальт.

Фонари, не мигая, горели,

Как горящие головы темных повешенных.

Бедные дети земли

Навстречу мне шли

(Тени скорбей неутешенных!):

 

Чета бульварных камелий,

Запоздалый рабочий,

Старикашка хромающий, юноша пьяный, -

Города дети и ночи...

Звезды смотрели на мир, проницая туманы.

 

19 февраля 1904, 1905

 

Египетский раб (Я жалкий раб царя...)

 

Я жалкий раб царя. С восхода до заката,

Среди других рабов, свершаю тяжкий труд,

И хлеба кус гнилой — единственная плата

За слезы и за пот, за тысячи минут.

 

Когда порой душа отчаяньем объята,

Над сгорбленной спиной свистит жестокий кнут,

И каждый новый день товарища иль брата

В могилу общую крюками волокут.

 

Я жалкий раб царя, и жребий мой безвестен;

Как утренняя тень, исчезну без следа,

Меня с земли века сотрут, как плесень;

 

Но не исчезнет след упорного труда,

И вечность простоит, близ озера Мерида,

Гробница царская, святая пирамида.

 

7 октября 1911

 

Единоборство

 

Я - побежден, и, не упорствуя,

Я встречу гибельный клинок.

Я жизнь провел, единоборствуя,

С тобою, Черный Рыцарь, Рок.

 

Теперь, смирясь, теперь, покорствуя,

Я признаю: исполнен срок!

Немало выпадов губительных

Я отразил своим щитом,

Ударов солнечно-слепительных,

Горевших золотым огнем.

 

И, день за днем, я, в схватках длительных,

С тобой стоял, к лицу лицом.

Не раз я падал, опрокинутый;

Мой панцирь был от крови ал,

 

И я над грудью видел - вынутый

Из ножен твой кривой кинжал.

Но были миги смерти минуты,

И, с новой силой, я вставал.

 

Пусть, пусть от века предназначено,

Кому торжествовать из нас:

Была надежда не утрачена -

Продлить борьбу хоть день, хоть час!

Пусть горло судорогой схвачено,

Не мне просить о coup de grace! 1

 

Вот выбит меч из рук; расколото

Забрало; я поник во прах;

Вихрь молний, пламени и золота

Всё вкруг застлал в моих глазах...

Что ж медлить? Пусть, как тяжесть молота,

Обрушится последний взмах!

 

Декабрь 1913

 

Есть что-то позорное в мощи природы...

 

Есть что-то позорное в мощи природы,

Немая вражда к лучам красоты:

Над миром скал проносятся годы,

Но вечен только мир мечты.

 

Пускай же грозит океан неизменный,

Пусть гордо спят ледяные хребты:

Настанет день конца для вселенной,

И вечен только мир мечты.

 

Июль 1896

 

Еще надеяться - безумие...

 

Еще надеяться - безумие.

Смирись, покорствуй и пойми;

Часами долгого раздумия

Запечатлей союз с людьми.

 

Прозрев в их душах благодатное,

Прости бессилие минут:

Теперь уныло-непонятное

Они, счастливые, поймут.

 

Так. Зная свет обетования,

Звездой мерцающий в ночи,

Под злобный шум негодования

Смирись, покорствуй и молчи.

 

26 мая 1897

 

Желтым шелком, желтым шелком...

 

Желтым шелком, желтым шелком

По атласу голубому

Шьют невидимые руки.

 

К горизонту золотому

Ярко-пламенным осколком

Сходит солнце в час разлуки.

 

Тканью празднично-пурпурной

Убирает кто-то дали,

Расстилая багряницы.

 

И в воде желто-лазурной

Заметались, заблистали

Красно-огненные птицы.

 

Но серебряные змеи,

Извивая под лучами

Спин лучистые зигзаги,

 

Беспощадными губами

Ловят, ловят все смелее

Птиц, мелькающих во влаге!

 

1905

 

Женский портрет

 

Что я могу припомнить? Ясность глаз

И детский облик, ласково–понурый,

Когда сидит она, в вечерний час,

За ворохом шуршащей корректуры.

 

Есть что–то строгое в ее глазах,

Что никогда расспросов не позволит,

Но, может быть, суровость эта – страх,

Что кто–нибудь к признаньям приневолит.

 

Она смеяться может, как дитя,

Но тотчас поглядит лицом беглянки,

Застигнутой погоней; миг спустя

Она опять бесстрастно правит гранки.

 

И, что–то важное, святое скрыв

На самом дне души, как некий идол,

Она – как лань пуглива, чтоб порыв

Случайный тайны дорогой не выдал.

 

И вот сегодня – ясность этих глаз

Мне помнится; да маленькой фигуры

Мне виден образ; да в вечерний час,

Мне слышен ровный шелест корректуры...

 

1913

 

Женщине

 

Ты – женщина, ты – книга между книг,

Ты – свернутый, запечатленный свиток;

В его строках и дум и слов избыток,

В его листах безумен каждый миг.

 

Ты – женщина, ты – ведьмовский напиток!

Он жжет огнем, едва в уста проник;

Но пьющий пламя подавляет крик

И славословит бешено средь пыток.

 

Ты – женщина, и этим ты права.

От века убрана короной звездной,

Ты – в наших безднах образ божества!

 

Мы для тебя влечем ярем железный,

Тебе мы служим, тверди гор дробя,

И молимся – от века – на тебя!

 

11 августа 1899

 

Жрец

 

Бронзовая статуэтка

 

Далекий Сириус, холодный и немой!

         Из ночи в ночь надменно

   Сверкаешь ты над сумрачной землей,

      Царишь над бедственной вселенной.

 

Владыка Сириус, не внемлющий мольбам,

         Непобедимый мститель!

   Пред алтарем ненужный фимиам

      Тебе затеплил твой служитель.

 

Ты чужд нам, Сириус! но твой холодный луч

         Сжигает наши жатвы.

   Губи меня! и отравляй! и мучь!

      И отвергай с презреньем клятвы!

 

Тебе, о Сириус, не знающий людей,

         Я возношу моленья

   Среди толпы, и в хижине своей,

      И в миг последний упоенья!

 

Между 27 февраля и 22 марта 1895

 

Жрец Изиды

 

Я – жрец Изиды Светлокудрой;

Я был воспитан в храме Фта,

И дал народ мне имя «Мудрый»

За то, что жизнь моя чиста.

 

Уста не осквернял я ложью,

Корыстью не прельщался я,

И к женской груди, с страстной дрожью,

Не припадала грудь моя;

 

Давал я щедро подаянье

Всем, обращавшимся ко мне...

Но есть в душе воспоминанье,

Как змей лежащее на дне.

 

Свершал я путь годичный в Фивы...

На палубе я утра ждал...

Чуть Нил влачил свои разливы;

Смеялся вдалеке шакал.

 

И женщина, в одежде белой,

Пришла на пристань, близ кормы,

И стала, трепетно–несмело,

Там, пред порогом водной тьмы.

 

Дрожал корабль наш, мертвый, сонный,

Громадой черной перед ней,

А я скрывался потаенно

Меж бревен, весел и снастей.

 

И, словно в жажде утешенья,

Та, в белом женщина, ждала

И медлила свершить решенье...

Но дрогнула пред утром мгла...

 

В моей душе всё было смутно,

Хотел я крикнуть, – и не мог...

Но вдруг повеял ветр попутный,

И кормщик затрубил в свой рог.

 

Все пробудились, зашумели,

Вознесся якорь с быстротой,

Канаты радостно запели, –

Но пристань видел я – пустой!

 

И мы пошли, качаясь плавно,

И быстро всё светлело вкруг, –

Но мне казалось, будто явно

В воде распространялся круг...

 

Я – жрец Изиды Светлокудрой;

Я был воспитан в храме Фта,

И дал народ мне имя «Мудрый»

За то, что жизнь моя чиста!

 

9 марта 1900

 

Завет Святослава

 

По знакомой дороге назад

Возвращались полки Святослава.

Потрясен был надменный Царьград,

Над героями реяла слава,

Близки были родимой земли

И равнины, и мощные реки...

 

Но в горах на пути залегли,

Поджидая, коварные греки.

И, шеломы врагов опознав,

По холмам и утесам соседним,

Так дружине сказал Святослав:

 

«Видно, день - биться боем последним!

Пусть враги нас порубят, побьют,

Пусть обратно добычу отымут, -

Но певцы про нас славу споют,

Ибо мертвые сраму не имут!»

 

И рубились они до конца,

Полегли до последнего в поле;

Не осталось в живых и певца,

Чтобы спеть о губительной доле.

 

Сгиб в траве Святослава скелет,

Вихрем выветрен, ливнями вымыт, -

Но поет ему славу поэт,

Ибо мертвые сраму не имут.

 

В наши грозные, тяжкие дни

Вспомним снова завет Святослава!

Как во тьме путевые огни,

Веку новому - прошлого слава!

 

Уступает народу народ

Города, и равнины, и реки, -

Только доблесть бессмертно живет,

Ибо храбрые славны вовеки!

 

Июль 1915

 

Загадка сфинкса

 

Зеленый шарик, зеленый шарик,

Земля, гордиться тебе не будет ли?

Морей бродяги, те, что в Плюшаре,

Покрой простора давно обузили.

 

Каламбур Колумба: «II mondo росо» 1 -

Из скобок вскрыли, ах, Скотт ли, Пири ли!

Кто в звезды око вонзал глубоко,

Те лишь ладони рук окрапивили.

 

Об иных вселенных молча гласят нам

Мировые войны под микроскопами,

Но мы меж ними - в лесу лосята,

И легче мыслям сидеть за окопами.

 

Кто из ученых жизнь создал в тигле?

Даст каждый грустно ответ: «О, нет! не я!»

За сто столетий умы постигли ль

Спиралей пляску, пути планетные?

 

Все в той же клетке морская свинка,

Все новый опыт с курами, с гадами...

Но, пред Эдипом загадка Сфинкса,

Простые числа все не"разгаданы.

 

1 Мир мал (итал.)

 

1921 - 1922

 

Западный фронт

 

От Альп неподвижных до Па-де-Кале

Как будто дорога бежит по земле;

Протянута лентой бесцветной и плоской,

Прорезала Францию узкой полоской.

 

Все мертво на ней: ни двора, ни куста;

Местами - два-три деревянных креста,

Местами - развалины прежних строений,

Да трупы, да трупы, - тела без движений!

 

От Альп неподвижных до Па-де-Кале

Как будто дорога бежит по земле;

И справа и слева, - на мили, на мили, -

Валы и окопы ее обтеснили.

 

С них рушатся гулко, и ночью и днем,

Удары орудий, как сумрачный гром,

И мерно сверкают под эти раскаты

То белые вспышки, то свет розоватый.

 

От Альп неподвижных до Па-де-Кале

Как будто дорога бежит по земле;

Прошла, разделила две вражеских рати

И стала дорогой вражды и проклятий.

 

Сменяются дни; но, настойчиво, вновь

Здесь блещут штыки, разливается кровь,

И слушают люди, сгрудясь в миллионы,

Лязг сабель, свист пуль и предсмертные стоны.

 

30 ноября 1914

 

Звезда морей

 

La mer sur qui prie

La vierge Marie.

P. Verlaine

 

И нам показалось: мы близко от цели,

     Вдруг свет погас,

И вздрогнул корабль, и пучины взревели...

     Наш пробил час.

 

И был я проклятием богу исполнен,

     Упав за борт,

И три дня носился по пенистым волнам,

     Упрям и горд.

 

Но в миг, как свершались пути роковые

     Судьбы моей,

В сияньи предстала мне Дева Мария,

     Звезда морей.

 

30 августа 1897

 

* * *

 

Звезды закрыли ресницы,

Ночь завернулась в туман;

Тянутся грез вереницы,

В сердце любовь и обман.

 

Кто–то во мраке тоскует,

Чьи–то рыданья звучат;

Память былое рисует,

В сердце – насмешки и яд.

 

Тени забытой упреки...

Ласки недавней обман...

Звезды немые далеки,

Ночь завернулась в туман.

 

2 апреля 1893

 

* * *

 

Звезды тихонько шептались,

Звезды смотрели на нас.

Милая, верь мне,— в тот час

Звезды над нами смеялись.

 

Спрашивал я: «Не мечта ли?»;

Ты отвечала мне: «Да!»;

Верь, дорогая, тогда

Оба с тобою мы лгали.

 

16 сентября 1893

 

Земле

 

Я – ваш, я ваш родич, священные гады!

Ив. Коневской

 

Как отчий дом, как старый горец горы,

Люблю я землю: тень ее лесов,

И моря ропоты, и звезд узоры,

И странные строенья облаков.

 

К зеленым далям с детства взор приучен,

С единственной луной сжилась мечта,

Давно для слуха грохот грома звучен,

И глаз усталый нежит темнота.

 

В безвестном мире, на иной планете,

Под сенью скал, под лаской алых лун,

С тоской любовной вспомню светы эти

И ровный ропот океанских струн.

 

Среди живых цветов, существ крылатых

Я затоскую о своей земле,

О счастье рук, в объятьи тесном сжатых,

Под старым дубом, в серебристой мгле.

 

В Эдеме вечном, где конец исканьям,

Где нам блаженство ставит свой предел,

Мечтой перенесусь к земным страданьям,

К восторгу и томленью смертных тел.

 

Я брат зверью, и ящерам, и рыбам,

Мне внятен рост весной встающих трав.

Молюсь земле, к ее священным глыбам

Устами неистомными припав!

 

25 августа 1912

 

Зерно

 

Лежу в земле, и сон мой смутен...

В открытом поле надо мной

Гуляет, волен и беспутен,

Январский ветер ледяной.

 

Когда стихает ярость бури,

Я знаю: звезд лучистый взор

Глядит с темнеющей лазури

На снежный мертвенный простор.

 

Порой во сне, сквозь толщь земную,

Как из другого мира зов,

Я глухо слышу, жутко чую

Вой голодающих волков.

 

И бредом кажется былое,

Когда под солнечным лучом

Качалось поле золотое,

И я был каплей в море том.

 

Иль день, когда осенней нивой

Шел бодрый сеятель, и мы

Во гроб ложились, терпеливо

Ждать торжествующей зимы.

 

Лежу в могиле, умираю,

Молчанье, мрак со всех сторон...

И всё трудней мне верить маю,

И всё страшней мой черный сон,..

 

11 ноября 1909

 

Зимние дымы

 

Хорошо нам, вольным дымам,

Подыматься, расстилаться,

Кочевать путем незримым,

В редком воздухе теряться,

 

Проходя по длинным трубам,

Возноситься выше, выше

И клубиться белым клубом,

Наклоняясь к белым крышам.

 

Дети пламени и праха,

Мы как пламя многолики,

Мы встречаем смерть без страха,

В вольной области - владыки!

 

Над толпой немых строений,

Миром камней онемелых,

Мы - семья прозрачных теней -

Дышим в девственных пределах.

 

Воздух медленный и жгучий -

Как опора наших крылий,

Сладко реять дружной тучей

Без желаний, без усилий.

 

Даль морозная в тумане,

Бледен месяц в глуби синей,

В смене легких очертаний

Мы кочуем по пустыне.

 

16 декабря 1900

 

Знакомая песнь

 

Эта песнь душе знакома,

Слушал я ее в веках.

Эта песнь - как говор грома

Над равниной, в облаках.

 

Пел ее в свой день Гармодий,

Повторил суровый Брут,

В каждом призванном народе

Те же звуки оживут.

 

Это - колокол вселенной

С языком из серебра,

Что качают миг мгновенный

Робеспьеры и Мара.

 

Пусть ударят неумело:

В чистой меди тот же звон!

И над нами загудела

Песнь торжественных времен.

 

Я, быть может, богомольней,

Чем другие, внемлю ей,

Не хваля на колокольне

Неискусных звонарей.

 

16 августа 1905

 

Знойный день

 

Белый день, прозрачно белый,

Золотой, как кружева...

Сосен пламенное тело,

Зноем пьяная трава.

 

Пробегающие тучи,

Но не смеющие пасть...

Где–то в сердце, с силой жгучей,

Затаившаяся страсть.

 

Не гляди так, не зови так,

Ласк ненужных не желай.

Пусть пылающий напиток

Перельется через край.

 

Ближе вечер... Солнце клонит

Возрастающую тень...

Пусть же в памяти потонет

Золотой и белый день.

 

1902, Верея

 

Зов автомобиля

 

Призыв протяжный и двухнотный

Автомобильного гудка...

И снова манит безотчетно

К далеким странствиям – тоска.

 

То лесом, то в полях открытых

Лететь, бросая версты вспять;

У станций старых, позабытых,

Раскинув лагерь, отдыхать!

 

Когда в дороге лопнет шина,

Стоять в таинственном лесу,

Где сосны, да кусты, да глина,

А солнце серебрит росу.

 

А в холод в поле незнакомом,

От ветра кроясь за стеклом,

Смотреть, как вихрь над буреломом

Бросает новый бурелом.

 

Иль ночью, в дерзостном разбеге,

Прорезывая мглу полей,

Без мысли об ином ночлеге,

Дремать под трепет фонарей!

 

Скользя, как метеор, деревней,

Миг жизни видеть невзначай,

И встречным прогудеть напевней,

Чем голос девушки: «Прощай!»

 

И, смелые виражи в поле

Срезая, вновь взлетать на склон,

И вновь гудеть, и жить на воле

Кентавром сказочных времен!

 

Сентябрь 1917

 

Зсфср

 

Планеты и Солнце: Союз и Республики строем.

Вождь правит ряды, он их двоит и троит.

Вот на дальней орбите сбираются в круг сателлиты.

 

Не малые ль зерна в могучий шар слиты?

Где уже притяженье иных, нам почти чуждых сфер,

Новый мир засветился: Зэ-эс-эф-эс-эр.

 

Как много в немногом! От отмелей плоских, где Каспий

Вышкам с нефтью поет стародавние сказки,

 

За скалы Дарьяла, где, в вихре вседневных истерик,

О старой Тамаре рыдальствует Терек,

До стран, где, былыми виденьями тешиться рад,

Глядит к Алагязе седой Арарат!

 

Как много! И сколько преданий! От дней Атлантиды

Несут откровенья до нас яфетиды;

Здесь - тень диадохов! там - римских провинций

границы!

Там длань Тамерлана и бич его снится!

И снова тут сплочен, в проломе всемирных ворот,

К труду и надеждам свободный народ.

 

Привет племенам, что века и века враждовали,

Но вызваны к жизни в великом развале

 

Империй и царств! Вы звездой загорелись на сфере!

Вы - силы земли! Вы - кровь нови! И верим:

Путь один держит к свету из древних пещер и трясин

Абхазец и тюрк, армянин и грузин!

 

19 января 1924

 

* * *

 

И снова ты, и снова ты,

И власти нет проклясть!

Как Сириус палит цветы

Холодным взором пустоты.

Так надо мной восходишь ты,

Ночное солнце — страсть!

 

Мне кто–то предлагает бой

В ночном безлюдьe, под шатром.

И я, лицом к лицу с судьбой,

И я, вдоем с тобой, с собой,

До утра упоен судьбой,

И — как Израиль — хром!

 

Дневные ринутся лучи,—

Не мне под ними пасть!

Они — как туча саранчи.

Я с богом воевал в ночи,

На мне горят его лучи.

Я твой, я твой, о, страсть!

 

1900

 

и, покинув людей, я ушел в тишину...

 

...и, покинув людей, я ушел в тишину,

Как мечта одинок, я мечтами живу,

Позабыв обаянья бесцельных надежд,

Я смотрю на мерцанья сочувственных звезд.

 

Есть великое счастье - познав, утаить;

Одному любоваться на грезы свои;

Безответно твердить откровений слова,

И в пустыне следить, как восходит звезда.

 

26 июня 1896

 

Идут года. Но с прежней страстью...

 

О нет, мне жизнь не надоела,

     Я жить хочу, я жизнь люблю!

 

                   Пушкин

 

Идут года. Но с прежней страстью,

Как мальчик, я дышать готов

Любви неотвратимой властью

И властью огненной стихов.

Как прежде, детски, верю счастью

И правде переменных снов!

 

Бывал я, с нежностью, обманут

И, с лаской, дружбой оскорблен, -

Но строфы славить не устанут

Мечты и страсти сладкий сон.

 

Я говорю: пусть розы вянут,

Май будет ими напоен!

Всё прошлое - мне только снилось,

Разгадка жизни - впереди!

 

Душа искать не утомилась,

И сердце - дрожью жить в груди.

Пусть все свершится, - чтоб б ни сбылось! -

Грядущий миг, - скорей приди!

 

Вновь, с рыбаком, надежды полный,

Тая восторженную дрожь,

В ладье гнилой, бросаюсь в волны.

Гроза бушует вкруг. Так что ж!

 

Не бойся, друг! пусть гибнут челны:

Ты счастье Цезаря везешь!

 

1911

 

Из песен Мальдуна

 

Верные челны, причальте

К этим унылым теснинам.

Здесь, на холодном базальте,

Черную ночь провести нам!

 

Ах! вам все снятся магнолий

Купы над синим заливом, -

Время блаженной неволи,

Жизнь в упоеньи ленивом.

 

Ах! вам все помнятся, братья,

Очи подруг долгожданных,

Их огневые объятья,

Тайны ночей бездыханных!

 

Полно! изведано счастье!

Кубок пустой опрокинут.

Слаще, чем дрожь сладострастья,

Вольные волны нас ринут.

 

Кормы, качаясь на влаге,

Манят нас к Новому Свету,

Мы по природе - бродяги,

Мы - моряки по обету!

 

Спите же сном беззаботным,

Здесь, где я посох свой бросил:

Завтра, чуть утро блеснет нам,

Снова мы сядем у весел!

 

10 - 12 июля 1905

 

Из письма (Милый, прости...)

 

Милый, прости, что хочу повторять

   Прежних влюбленных обеты.

Речи знакомые — новы опять,

   Если любовью согреты.

 

Милый, я знаю: ты любишь меня,

   И об одном все моленья,—

Жить, умереть, это счастье храня,

   Светлой любви уверенья.

 

Милый, но если и новой любви

   Ты посвятишь свои грезы,

В воспоминаниях счастьем живи,

   Мне же оставь наши слезы.

 

Пусть для тебя эта юная даль

   Будет прекрасной, как ныне.

Мне же, мой милый, тогда и печаль

   Станет заветной святыней.

 

18 мая 1894

 

Иксион и Зевс

 

И к с и о н

 

О Зевс! где гром твой? до земли он

Не досягнул! где молньи все?

Пусть распинаем я, Иксион,

На беспощадном колесе!

Пусть Тартара пространства серы,

Пусть муки вечны впереди, –

Я груди волоокой Геры,

Дрожа, прижал к своей груди!

 

3 е в с

 

Смертный безумец! не Геру ласкал ты!

Зевса забыл ты безмерную власть.

Призрак обманный в объятьях держал ты:

Я обманул ненасытную страсть!

Гера со мною, чиста, неизменна,

Здесь, на Олимпе, меж вечных богинь.

Смертный, посмевший мечтать дерзновенно,

Вечно страдай, все надежды покинь!

 

И к с и о н

 

О Зевс! я радостную Геру

Привел к себе, в ночную тишь.

Чем эту пламенную веру

В моей душе ты заглушишь?

Так! сделай казнь страшней, огромней,

Я счастлив роковой судьбой!

А ты, богов властитель, помни,

Что я смеялся над тобой!

 

1913

 

Иматра

 

Кипит, шумит. Она – все та же,

Ее не изменился дух!

Гранитам, дремлющим на страже,

Она ревет проклятья вслух.

 

И, глыбы вод своих бросая

Во глубь, бела и вспенена,

От края камней и до края,

Одно стремление она.

 

Что здесь? драконов древних гривы?

Бизонов бешеных стада?

Твой грозный гул, твои извивы

Летят, все те же, сквозь года.

 

Неукротимость, неизменность,

Желанье сокрушить свой плен

Горят сквозь зыбкую мгновенность,

Венчанных радугам пен!

 

Кипи, шуми, стремись мятежней,

Гуди, седой водоворот,

Дай верить, что я тоже прежний

Стою над распрей прежних вод!

 

6 июня 1913, Imatra

 

Инкогнито

 

Порой любовь проходит инкогнито,

В платье простом и немного старомодном.

Тогда ее не узнает никто.

С ней болтают небрежно и слишком свободно.

 

Это часто случается на весеннем бульваре, и

У знакомых в гостиной, и в фойе театральном;

Иногда она сидит в деловой канцелярии,

Как машинистка, пишет, улыбаясь печально.

 

Но у нее на теле, сквозь ткани незримый нам,

Пояс соблазнов, ею не забытый.

Не будем придирчивы к былым именам,—

Все же часто сидим мы пред лицом Афродиты.

 

А маленький мальчик, что в детской ревности

Поблизости вертится, это — проказливый Амор.

Колчан и лук у него за спиной, как

                           в древности;

Через стол он прицелится, опираясь

                             на мрамор.

 

Что мы почувствуем? Укол, ощутимый чуть,

В сердце. Подумаем: признак энкардита.

Не догадаемся, домой уходя, мы ничуть,

Что смеется у нас за спиной Афродита.

 

Но если ты сразу разгадаешь инкогнито,

По тайным признакам поймешь, где богиня,—

В праведном ужасе будь тверд, не дрогни, не то

Стрела отравленная есть у ее сына.

 

12 марта 1921

 

Искатель

 

О прекрасная пустыня!

Прими мя в свою густыню.

 

Народный стих

 

Пришел я в крайние пустыни,

Брожу в лесах, где нет путей,

И долго мне не быть отныне

Среди ликующих людей!

 

За мной - последняя просека,

В грозящей чаще нет следа.

В напевы птиц зов человека

Здесь не врывался никогда.

 

Что я увижу? Что узнаю?

Как примут тишину мечты?

Как будут радоваться маю,

Встречая странные цветы?

 

Быть может, на тропах звериных,

В зеленых тайнах одичав,

Навек останусь я в лощинах

Впивать дыханье жгучих трав.

 

Быть может, заблудясь, устану,

Умру в траве под шелест змей,

И долго через ту поляну

Не перевьется след ничей.

 

А может, верен путь, и вскоре

Настанет невозможный час,

И минет лес - и глянет море

В глаза мне миллионом глаз.

 

30 сентября 1902

 

К Арарату

 

Благодарю, священный Хронос!

Ты двинул дней бесценных ряд,—

И предо мной свой белый конус

Ты высишь, старый Арарат,

 

В огромной шапке Мономаха,

Как властелин окрестных гор,

Ты взнесся от земного праха

В свободно–голубой простор.

 

Овеян ласковым закатом

И сизым облаком повит,

Твой снег сияньем розоватым

На кручах каменных горит.

 

Внизу, на поле каменистом,

Овец ведет пастух седой,

И длинный посох, в свете мглистом,

Похож на скипетр вековой.

 

Вдали — убогие деревни,

Уступы, скалы, камни, снег...

Весь мир кругом — суровый, древний,

Как тот, где опочил ковчег.

 

А против Арарата, слева,

В снегах, алея, Алагяз,

Короной венчанная дева,

Со старика не сводит глаз.

 

1916

 

К Армении

 

В тот год, когда господь сурово

Над нами длань отяготил,—

Я, в жажде сумрачного крова,

Скрываясь от лица дневного,

Бежал к бесстрастию могил.

 

Я думал: божескую гневность

Избуду я в святой тиши:

Смирит тоску седая древность,

Тысячелетних строф напевность

Излечит недуги души.

 

Но там, где я искал гробницы,

Я целый мир живой обрел:

Запели, в сретенье денницы,

Давно истлевшие цевницы,

И смерти луг — в цветах расцвел.

 

Не мертвым голосом былины,—

Живым приветствием любви

Окрестно дрогнули долины,

И древний мир, как зов единый,

Мне грянул грозное: «Живи!»

 

Сквозь разделяющее годы

Услышал я ту песнь веков.

Во славу благостной природы,

Любви, познанья и свободы,—

Песнь, цепь ломающих, рабов.

 

Армения! Твой древний голос —

Как свежий ветер в летний зной:

Как бодро он взвивает волос,

И, как дождем омытый колос,

Я выпрямляюсь под грозой!

 

9 декабря 1915, Москва, Тифлис

 

К армянам

 

Да, вы поставлены на грани

Двух разных спорящих миров,

И в глубине родных преданий

Вам слышны отзвуки веков.

 

Все бури, все волненья мира,

Летя, касались вас крылом,—

И гром глухой походов Кира

И Александра бранный гром.

 

Вы низили, в смятенье стана,

При Каррах римские значки;

Вы за мечом Юстиниана

Вели на бой свои полки;

 

Нередко вас клонили бури,

Как вихри — нежный цвет весны:

При Чингиз–хане, Ленгтимуре,

При мрачном торжестве Луны.

 

Но, воин стойкий, под ударом

Ваш дух не уступал Судьбе;

Два мира вкруг него недаром

Кипели, смешаны в борьбе.

 

Гранился он, как твердь алмаза,

В себе все отсветы храня:

И краски нежных роз Шираза,

И блеск Гомерова огня.

 

И уцелел ваш край Наирский

В крушеньях царств, меж мук земли:

Вы за оградой монастырской

Свои святыни сберегли.

 

Там, откровенья скрыв глубоко,

Таила скорбная мечта

Мысль Запада и мысль Востока,

Агурамазды и Христа,—

 

И, ключ божественной услады,

Нетленный в переменах лет:

На светлом пламени Эллады

Зажженный — ваших песен свет.

 

И ныне, в этом мире новом,

В толпе мятущихся племен,

Вы встали — обликом суровым

Для нас таинственных времен.

 

Но то, что было, вечно живо,

В былом — награда и урок.

Носить вы вправе горделиво

Свой многовековой венок.

 

А мы, великому наследью

Дивясь, обеты слышим в нем.

Так! Прошлое тяжелой медью

Гудит над каждым новым днем.

 

И верится, народ Тиграна,

Что, бурю вновь преодолев,

Звездой ты выйдешь из тумана,

Для новых подвигов созрев;

 

Что вновь твоя живая лира,

Над камнями истлевших плит,

Два чуждых, два враждебных мира

В напеве высшем съединит!

 

23 января 1916, Тифлис

 

К Медному всаднику

 

В морозном тумане белеет Исакий.

На глыбе оснеженной высится Петр.

И люди проходят в дневном полумраке,

Как будто пред ним выступая на смотр.

 

Ты так же стоял здесь, обрызган и в пене,

Над темной равниной взмутившихся волн;

И тщетно грозил тебе бедный Евгений,

Охвачен безумием, яростью полн.

 

Стоял ты, когда между криков и гула

Покинутой рати ложились тела,

Чья кровь на снегах продымилась, блеснула

И полюс земной растопить не могла!

 

Сменяясь, шумели вокруг поколенья,

Вставали дома, как посевы твои...

Твой конь попирал с беспощадностью звенья

Бессильно под ним изогнутой змеи.

 

Но северный город - как призрак туманный,

Мы, люди, проходим, как тени во сне.

Лишь ты сквозь века, неизменный, венчанный,

С рукою простертой летишь на коне.

 

24 - 25 января 1906

 

К моей стране

 

Моя страна! Ты доказала

И мне и всем, что дух твой жив,

Когда, почуяв в теле жало,

Ты заметалась, застонала,

Вся - исступленье, вся - порыв!

 

О, страшен был твой недвижимый,

На смерть похожий, черный сон!

Но вдруг пронесся гул Цусимы,

Ты задрожала вся, и мнимый

Мертвец был громом пробужден.

 

Нет, не позор бесправной доли,

Не зов непризванных вождей,

Но жгучий стыд, но ярость боли

Тебя метнули к новой воле

И дали мощь руке твоей!

 

И как недужному, сквозь бреды,

Порой мелькают имена, -

Ты вспомнила восторг победы,

И то, о чем сказали деды:

Что ты великой быть - должна!

 

Пусть ветры вновь оледенили

Разбег апрельский бурных рек:

Их жизнь - во временной могиле,

Мы смеем верить скрытой силе,

Ждать мая, мая в этот век!

 

1911

 

К народу

 

Vox populi...

 

[Голос народа... (лат.)]

 

Давно я оставил высоты,

Где я и отважные товарищи мои,

Мы строили быстрокрылый Арго, -

Птицу пустынных полетов, -

Мечтая перелететь на хребте ее

Пропасть от нашего крайнего кряжа

До сапфирного мира безвестной вершины.

Давно я с тобой, в твоем теченьи, народ,

В твоем многошумном, многоцветном водовороте,

Но ты не узнал моего горького голоса,

Ты не признал моего близкого лика -

В пестром плаще скомороха,

Под личиной площадного певца,

С гуслями сказителя былых времен.

На полях под пламенным куполом,

На улицах в ущельях стен,

Со страниц стремительной книги,

С подмостков, куда вонзаются взоры,

Я слушал твой голос, народ!

Кто мудрец? - у меня своя мудрость!

Кто венценосец? - у меня своя воля!

Кто пророк? - я не лишен благодати!

Но твой голос, народ, - вселенская власть.

Твоему желанию - лишь покоряться,

Твоему кумиру - только служить.

Ты дал мне, народ, мой драгоценнейший дар:

Язык, на котором слагаю я песни.

В моих стихах возвращаю твои тайны - тебе!

Граню те алмазы, что ты сохранил в своих недрах!

Освобождаю напевы, что замкнул ты в золотой скорлупе!

Я - маг, вызывающий духов, тобою рожденных, нами

убитых!

Без тебя, я - звезда без света,

Без тебя, я - творец без мира,

Буду жить, пока дышишь ты и созданный тобою язык.

Повелевай, - повинуюсь.

Повяжи меня, как слепого, - пойду,

Дай мне быть камнем в твоей праще,

Войди в меня, как в одержимого демон,

Я - уста, говори, кричи мною.

Псалтырь моя!

Ты должна звенеть по воле властителя!

Я разобью тебя об утес, непослушная!

Я оборву вас, струны, как паутины, непокорные!

Раскидаю колышки, как сеют зерна весной.

Наложу обет молчания, если не подчинишься, псалтырь!

 

Останусь столпником, посмешищем праздных прохожих;

здесь, на большом перекрестке!

 

20 - 23 июля 1905

 

К Петрограду

 

...над самой бездной,

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы...

 

Пушкин

 

 

Город Змеи и Медного Всадника,

Пушкина город и Достоевского,

Ныне, вчера,

Вечно - единый,

От небоскребов до палисадника,

От островов до шумного Невского, -

Мощью Петра,

Тайной - змеиной!

 

В прошлом виденья прожиты, отжиты

Драм бредовых, кошмарных нелепостей;

Душная мгла

Крыла злодейства...

 

Что ж! В веке новом - тот же ты, тот же ты!

Те же твердыни призрачной крепости,

Та же игла

Адмиралтейства!

Мозг всей России! с трепетом пламенным,

Полон ты дивным, царственным помыслом:

Звоны, в веках,

Славы - слышнее...

Как же вгнездились в черепе каменном,

В ужасе дней, ниспосланных Промыслом,

Прячась во прах,

Лютые змеи?

Вспомни свой символ: Всадника Медного!

Тщетно Нева зажата гранитами.

Тщетно углы

Прямы и строги:

Мчись к полосе луча заповедного,

Злого дракона сбросив копытами

В пропасти мглы

С вольной дороги!

 

1916

 

К портрету Лейбница

 

Когда вникаю я, как робкий ученик,
В твои спокойные, обдуманные строки,
Я знаю — ты со мной! Я вижу строгий лик,
Я чутко слушаю великие уроки.

 

О Лейбниц, о мудрец, создатель вещих книг!
Ты — выше мира был, как древние пророки.
Твой век, дивясь тебе, пророчеств не постиг
И с лестью смешивал безумные упреки.

 

Но ты не проклинал и, тайны от людей
Скрывая в символах, учил их, как детей.
Ты был их детских снов заботливый хранитель.

 

А после — буйный век глумился над тобой,
И долго ждал ты час, назначенный судьбой…
И вот теперь встаешь, как Властный, как Учитель!

 

К портрету М. Ю. Лермонтова

 

Казался ты и сумрачным и властным,

Безумной вспышкой непреклонных сил;

Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,

Ты демонски-мятежное любил!

 

Ты никогда не мог быть безучастным,

От гимнов ты к проклятиям спешил,

И в жизни верил всем мечтам напрасным:

Ответа ждал от женщин и могил!

 

Но не было ответа. И угрюмо

Ты затаил, о чем томилась дума,

И вышел к нам с усмешкой на устах.

И мы тебя, поэт, не разгадали,

Не поняли младенческой печали

В твоих как будто кованых стихах!

 

6 - 7 мая 1900

 

К русской революции

 

Ломая кольцо блокады,

Бросая обломки ввысь,

Все вперед, за грань, за преграды

Алым всадником – мчись!

 

Сквозь жалобы, вопли и ропот

Трубным призывом встает

Твой торжествующий топот,

Над простертым миром полет.

 

Ты дробишь тяжелым копытом

Обветшалые стены веков,

И жуток по треснувшим плитам

Стук беспощадных подков.

 

Отважный! Яростно прянув,

Ты взвил потревоженный прах.

Оседает гряда туманов,

Кругозор в заревых янтарях.

 

И все, и пророк и незоркий,

Глаза обратив на восток, –

В Берлине, в Париже, в Нью–Йорке, –

Видят твой огненный скок.

 

Там взыграв, там кляня свой жребий,

Встречает в смятеньи земля

На рассветном пылающем небе

Красный призрак Кремля.

 

4 декабря 1920

 

К самому себе

 

Я желал бы рекой извиваться

По широким и сочным лугам,

В камышах незаметно теряться,

Улыбаться небесным огням.

 

Обогнув стародавние села,

Подремав у лесистых холмов,

Раскатиться дорогой веселой

К молодой суете городов.

 

И, подняв пароходы и барки,

Испытав и забавы и труд,

Эти волны, свободны и ярки,

В бесконечный простор потекут.

 

Но боюсь, что в соленом просторе —

Только сон, только сон бытия!

Я хочу и по смерти и в море

Сознавать свое вольное «я»!

 

28 июля 1900

 

К согражданам

 

Борьба не тихнет.

В каждом доме

Стоит кровавая мечта,

И ждем мы в тягостной истоме

Столбцов газетного листа.

 

В глухих степях, под небом хмурым,

Тревожный дух наш опочил,

Где над Мукденом, над Артуром

Парит бессменно Азраил.

 

Теперь не время буйным спорам,

Как и веселым звонам струн.

Вы, ликторы, закройте форум!

Молчи, неистовый трибун!

 

Когда падут крутые Вей

И встанет Рим как властелин,

Пускай опять идут плебеи

На свой священный Авентин!

 

Но в час сражений, в ратном строе,

Все - с грудью грудь! и тот не прав,

Кто назначенье мировое

Продать способен, как Исав!

 

Пусть помнят все, что ряд столетий

России ведать суждено,

Что мы пред ними - только дети,

Что наше время - лишь звено!

 

Декабрь 1904

 

К стальным птицам

 

Я первые полеты славил

Пропеллером свистящих птиц,

Когда, впервые, Райт оставил

Железный рельс и бег направил

По воле, в поле без границ.

 

Пусть голос северного барда

Был слаб, но он гласил восторг

В честь мирового авангарда:

Того, кто грезу Леонардо

Осуществил и цепь расторг.

Казалось: мы у новой эры;

От уз плотских разрешены, -

Земли, воды и атмосферы

Владыки, до последней меры

В своих мечтах утолены!

 

Казалось: уничтожив грани

Племен, народов, государств,

Жить дружественностью начинаний

Мы будем, - вне вражды и брани,

Без прежних распрей и коварств.

 

И что же! меж царей лазури,

В свои владенья взявших твердь,

Нашлись, подсобниками фурий,

Опасней молний, хуже бури,

Те, что несут младенцам - смерть!

 

Не в честный бой под облаками

Они, спеша, стремят полет,

Но в полночь, тайными врагами,

Над женщинами, стариками

Свергают свой огонь с высот!

 

Затем ли (горькие вопросы!)

Порывы вихренных зыбей

Смиряли новые матросы,

Чтоб там шныряли «альбатросы»

И рой германских «голубей»?

 

1915

 

К счастливым

 

Свершатся сроки: загорится век,

Чей луч блестит на быстрине столетий,

И твердо станет вольный человек

Пред ликом неба на своей планете.

 

Единый Город скроет шар земной,

Как в чешую, в сверкающие стекла,

Чтоб вечно жить ласкательной весной,

Чтоб листьев зелень осенью не блекла;

 

Чтоб не было рассветов и ночей,

Но чистый свет, без облаков, без тени;

Чтоб не был мир ни твой, ни мой, ничей,

Но общий дар идущих поколений.

 

Цари стихий, владыки естества,

Последыши и баловни природы,

Начнут свершать, в веселье торжества,

Как вечный пир, ликующие годы.

 

Свобода, братство, равенство, все то,

О чем томимся мы, почти без веры,

К чему из нас не припадет никто, -

Те вкусят смело, полностью, сверх меры.

 

Разоблаченных тайн святой родник

Их упоит в бессонной жажде знанья,

И Красоты осуществленный лик

Насытит их предельные желанья.

 

И ляжем мы в веках как перегной,

Мы все, кто ищет, верит, страстно дышит,

И этот гимн, в былом пропетый мной,

Я знаю, мир грядущий не услышит.

 

Мы станем сказкой, бредом, беглым сном,

Порой встающим тягостным кошмаром.

Они придут, как мы еще идем,

За все заплатят им, - мы гибнем даром.

 

Но что ж! Пусть так! Клони меня, Судьба!

Дышать грядущим гордая услада!

И есть иль нет дороги сквозь гроба,

Я был! я есмь! мне вечности не надо!

 

1904. Август 1905

 

К финскому народу

 

Упорный, упрямый, угрюмый,

Под соснами взросший народ!

Их шум подсказал тебе думы,

Их шум в твоих песнях живет.

 

Спокойный, суровый, могучий,

Как древний родимый гранит!

Твой дух, словно зимние тучи,

Не громы, но вьюги таит.

 

Меж камней, то мшистых, то голых,

Взлюбил ты прозрачность озер:

Ты вскормлен в работах тяжелых,

Но кроток и ясен твой взор.

 

Весь цельный, как камень огромный,

Единою грудью дыша, -

Дорогой жестокой и темной

Ты шел, сквозь века, не спеша;

 

Но песни свои, как святыни,

Хранил - и певучий язык,

И миру являешь ты ныне

Все тот же, все прежний свой лик.

 

В нужде и в труде терпеливый, -

Моряк, земледел, дровосек, -

На камнях взлелеял ты нивы,

Вражду одолел своих рек;

 

С природой борясь, крепкогрудый,

Все трудности встретить готов, -

Воздвиг на гранитах причуды

Суровых своих городов.

 

И рифмы, и кисти, и струны

Теперь покорились тебе,

Ты, смелый, ты, мощный, ты, юный,

Бросаешь свой вызов судьбе.

 

Стой твердо, народ непреклонный!

Недаром меж скал ты возрос:

Ты мало ли грудью стесненной

Метелей неистовых снес!

 

Стой твердо! Кто с гневом природы

Веками бороться умел, -

Тот выживет трудные годы,

Тот выйдет из всякой невзгоды,

Как прежде, и силен и цел!

 

Август 1910

 

К. Д. Бальмонту

 

Нет, я люблю тебя не яростной любовью,

Вскипающей, как ключ в безбрежности морской,

Не буду мстить тебе стальным огнем и кровью,

Не буду ждать тебя, в безмолвной тьме, - с тоской.

 

Плыви! ветрила ставь под влажным ветром косо!

Ты правишь жадный бег туда, где мира грань,

А я иду к снегам, на даль взглянуть с утеса.

Мне - строгие стези, ты - морем дух тумань.

 

Но, гребень гор пройдя, ущелья дня и ночи,

И пьян от всех удач, и от падений пьян,

Я к морю выйду вновь, блеснет мне пена в очи, -

И в Город я вступлю, в столицу новых стран.

 

И там на пристани я буду, в час рассветный, -

Душа умирена воскресшей тишиной, -

С уверенностью ждать тебя, как сон заветный,

И твой корабль пройдет покорно предо мной.

 

Мой образ был в тебе, душа гляделась в душу,

Былое выше нас - мы связаны - ты мой!

И будешь ты смотреть на эту даль, на сушу,

На город утренний, манящий полутьмой.

 

Твой парус проводив, опять дорогой встречной,

Пойду я - странник дней, - и замолчит вода.

Люблю я не тебя, а твой прообраз вечный,

Где ты, мне все равно, но ты со мной всегда!

 

Ноябрь 1900

 

Как листья в осень

 

«Как листья в осень...» — вновь слова Гомера:

Жить счет ведя, как умирают вкруг...

Так что ж ты, жизнь? — чужой мечты химера!

    И нет устоев, нет порук!

 

Как листья в осень! Лист весенний зелен;

Октябрьский желт; под рыхлым снегом — гниль...

Я — мысль, я — воля!.. С пулей или зельем

    Встал враг. Труп и живой — враги ль?

 

Был секстильон; впредь будут секстильоны...

Мозг — миру центр; но срезан луч лучом.

В глазет — грудь швей, в свинец — Наполеоны!

    Грусть обо всех — скорбь ни об чем!

 

Так сдаться? Нет! Ум не согнул ли выи

Стихий? узду не вбил ли молньям в рот?

Мы жаждем гнуть орбитные кривые,

    Земле дав новый поворот.

 

Так что ж не встать бойцом, смерть, пред

                                тобой нам,

С природой власть по всем концам двоя?

Ты к нам идешь, грозясь ножом разбойным;

    Мы — судия, мы — казнь твоя!

 

Не листья в осень, праздный прах, который

Лишь перегной для свежих всходов,— нет!

Царям над жизнью, нам, селить просторы

    Иных миров, иных планет!

 

6 января 1924

про осень

 

Как царство белого снега...

 

Как царство белого снега,

Моя душа холодна.

Какая странная нега

В мире холодного сна!

 

Как царство белого снега,

Моя душа холодна.

Проходят бледные тени,

Подобны чарам волхва,

 

Звучат и клятвы, и пени,

Любви и победы слова...

Проходят бледные тени,

Подобные чарам волхва.

 

А я всегда, неизменно,

Молюсь неземной красоте;

Я чужд тревогам вселенной,

Отдавшись холодной мечте.

Отдавшись мечте - неизменно

Я молюсь неземной красоте.

 

23 марта 1896

 

Каменщик

 

— Каменщик, каменщик в фартуке белом,
Что ты там строишь? кому?

 

— Эй, не мешай нам, мы заняты делом,
Строим мы, строим тюрьму.

 

— Каменщик, каменщик с верной лопатой,
Кто же в ней будет рыдать?

 

— Верно, не ты и не твой брат, богатый.
Незачем вам воровать.

 

— Каменщик, каменщик, долгие ночи
Кто ж проведет в ней без сна?

 

— Может быть, сын мой, такой же рабочий.
Тем наша доля полна.

 

— Каменщик, каменщик, вспомнит, пожалуй,
Тех он, кто нес кирпичи!

 

— Эй, берегись! под лесами не балуй…
Знаем всё сами, молчи!

 

Кинжал

 

Иль никогда на голос мщенья

Из золотых ножон не вырвешь свой клинок...

 

М. Лермонтов

 

Из ножен вырван он и блещет вам в глаза,

Как и в былые дни, отточенный и острый.

Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза,

И песня с бурей вечно сестры.

 

Когда не видел я ни дерзости, ни сил,

Когда все под ярмом клонили молча выи,

Я уходил в страну молчанья и могил,

В века, загадочно былые.

 

Как ненавидел я всей этой жизни строй,

Позорно-мелочный, неправый, некрасивый,

Но я на зов к борьбе лишь хохотал порой,

Не веря в робкие призывы.

 

Но чуть заслышал я заветный зов трубы,

Едва раскинулись огнистые знамена,

Я - отзыв вам кричу, я - песенник борьбы,

Я вторю грому с небосклона.

 

Кинжал поэзии! Кровавый молний свет,

Как прежде, пробежал по этой верной стали,

И снова я с людьми, - затем, что я поэт.

Затем, что молнии сверкали.

 

1903

 

Клеопатра

 

Я - Клеопатра, я была царица,

В Египте правила восьмнадцать лет.

Погиб и вечный Рим, Лагидов нет,

Мой прах несчастный не хранит гробница.

 

В деяньях мира мой ничтожен след,

Все дни мои - то празднеств вереница,

Я смерть нашла, как буйная блудница...

Но над тобой я властвую, поэт!

 

Вновь, как царей, я предаю томленью

Тебя, прельщенного неверной тенью,

Я снова женщина - в мечтах твоих.

 

Бессмертен ты искусства дивной властью,

А я бессмертна прелестью и страстью:

Вся жизнь моя - в веках звенящий стих.

 

Ноябрь 1899

 

* * *

 

Когда былые дни я вижу сквозь туман,

Мне кажется всегда – то не мое былое,

А лишь прочитанный восторженный роман.

 

И странно мне теперь, в томительном покое,

Припомнить блеск побед и боль заживших ран:

И сердце, и мечты, и все во мне – иное...

 

Напрасен поздний зов когда–то милых лиц,

Не воскресить мечты, мелькнувшей и прожитой, –

От горя и любви остался ряд страниц!

 

И я иду вперед дорогою открытой,

Вокруг меня темно, а сзади блеск зарниц...

Но неизменен путь звезды ее орбитой.

 

1895

 

Когда я, юношей, в твоих стихах мятежных...

 

Когда я, юношей, в твоих стихах мятежных

Впервые расслыхал шум жизни мировой:

От гула поездов до стона волн прибрежных,

От утренних гудков до воплей безнадежных

Покинутых полей, от песни роковой

Столиц ликующих до властного напева

Раздумий, что в тиши поют нам мудрецы,

Бросающие хлеб невидимого сева

На ниве жизненной во все ее концы, -

Я вдруг почувствовал, как страшно необъятен

Весь мир передо мной, и ужаснулся я

Громадности Земли, и вдруг мне стал понятен

Смысл нашего пути среди туманных пятен,

Смысл наших малых распрь в пучине бытия!

Верхарн! ты различил «властительные ритмы»

В нестройном хаосе гудящих голосов.

 

1913

 

Колумб

 

Таков и ты, поэт!..

Идешь, куда тебя влекут

Мечтанья тайные...

 

А. Пушкин

 

С могучей верою во взоре

Он неподвижен у руля

И правит в гибельном просторе

Покорным ходом корабля.

 

Толпа - безумием объята -

Воротит смелую ладью,

С угрозой требует возврата

И шлет проклятия вождю.

 

А он не слышит злобной брани

И, вдохновением влеком,

Плывет в безбрежном океане

Еще неведомым путем.

 

Колыбельная

 

Спи, мой мальчик! Птицы спят;

Накормили львицы львят;

Прислонясь к дубам, заснули

В роще робкие косули;

Дремлют рыбы под водой;

Почивает сом седой.

 

Только волки, только совы

По ночам гулять готовы,

Рыщут, ищут, где украсть,

Разевают клюв и пасть.

Ты не бойся, здесь кроватка,

Спи, мой мальчик, мирно, сладко.

 

Спи, как рыбы, птицы, львы,

Как жучки в кустах травы,

Как в берлогах, норах, гнездах

Звери, легшие на роздых...

Вой волков и крики сов,

Не тревожьте детских снов!

 

1919

 

Кому-то

 

Фарман, иль Райт, иль кто б ты ни был!

Спеши! настал последний час!

Корабль исканий в гавань прибыл,

Просторы неба манят нас!

 

Над поколением пропела

Свой вызов пламенная медь,

Давая знак, что косность тела

Нам должно волей одолеть.

 

Наш век вновь в Дедала поверил,

Его суровый лик вознес

И мертвым циркулем измерил

Возможность невозможных грез.

 

Осуществители, мы смеем

Ловить пророчества в былом,

Мы зерна древние лелеем,

Мы урожай столетий жнем.

 

Так! мы исполним завещанье

Великих предков. Шар земной

Мы полно примем в обладанье,

Гордясь короной четверной.

 

Пусть, торжествуя, вихрь могучий

Взрезают крылья корабля,

А там, внизу, в прорывах тучи,

Синеет и скользит земля!

 

2 сентября 1908

 

Конь блед

 

И се конь блед и сидящий на нем, имя ему Смерть.

Откровение, VI, 8

 

1

 

Улица была – как буря. Толпы проходили,

Словно их преследовал неотвратимый Рок.

Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

Был неисчерпаем яростный людской поток.

Вывески, вертясь, сверкали переменным оком

С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;

В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком

Выкрики газетчиков и щелканье бичей.

Лили свет безжалостный прикованные луны,

Луны, сотворенные владыками естеств.

В этом свете, в этом гуле – души были юны,

Души опьяневших, пьяных городом существ.

 

2

 

И внезапно – в эту бурю, в этот адский шепот,

В этот воплотившийся в земные формы бред, –

Ворвался, вонзился чуждый, несозвучный топот,

Заглушая гулы, говор, грохоты карет.

Показался с поворота всадник огнеликий,

Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.

В воздухе еще дрожали – отголоски, крики,

Но мгновенье было – трепет, взоры были – страх!

Был у всадника в руках развитый длинный свиток,

Огненные буквы возвещали имя: Смерть...

Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,

В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.

 

3

 

И в великом ужасе, скрывая лица, – люди

То бессмысленно взывали: «Горе! с нами бог!»,

То, упав на мостовую, бились в общей груде...

Звери морды прятали, в смятенье, между ног.

Только женщина, пришедшая сюда для сбыта

Красоты своей, – в восторге бросилась к коню,

Плача целовала лошадиные копыта,

Руки простирала к огневеющему дню.

Да еще безумный, убежавший из больницы,

Выскочил, растерзанный, пронзительно крича:

«Люди! Вы ль не узнаете божией десницы!

Сгибнет четверть вас – от мора, глада и меча!»

 

4

 

Но восторг и ужас длились – краткое мгновенье.

Через миг в толпе смятенной не стоял никто:

Набежало с улиц смежных новое движенье,

Было все обычном светом ярко залито.

И никто не мог ответить, в буре многошумной,

Было ль то виденье свыше или сон пустой.

Только женщина из зал веселья да безумный

Всё стремили руки за исчезнувшей мечтой.

Но и их решительно людские волны смыли,

Как слова ненужные из позабытых строк.

Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

Был неисчерпаем яростный людской поток.

 

Июль–декабрь 1903–1904

 

Краски

 

Я сегодня нашел свои старые краски.

Как часто взгляд на забытый предмет

Возвращает все обаянье ускользнувших лет!

Я сегодня нашел мои детские краски...

 

И странный отрок незванно ко мне вошел

И против меня уверенно сел за стол,

Достал, торопясь, тяжелую тетрадь...

Я ее не мог не узнать:

То были мои забытые, детские сказки!

 

Тогда я с ним заговорил; он вздрогнул, посмотрел

(Меня не видел он, - я был для него привиденьем),

Но через миг смущенья он собой овладел

И ждал, что будет, с простым удивленьем.

Я сказал: «Послушай! я тебя узнаю.

 

Ты - это я, я - это ты, лет через десять...»

Он засмеялся и прервал: «Я шуток не люблю!

Я знаю лишь то, что можно измерить и взвесить.

Ты - обман слуха, не верю в действительность твою!»

С некоторым гневом, с невольной печалью

Я возразил: «О глупый! тебе пятнадцать лет.

 

Года через три ты будешь бредить безвестной далью,

Любить непонятное, стремиться к тому, чего нет.

Вселенная жива лишь духом единым и чистым,

Материя - призрак, наше знание - сон...»

 

О боже, как искренно надо мной рассмеялся он,

И я вспомнил, что был матерьялистом и позитивистом.

И он мне ответил: «О, устарелые бредни!

Я не верю в дух и не хожу к обедне!

 

Кто мыслит, пусть честно служит науке!

Наука - голова, а искусство - руки!»

«Безумец! - воскликнул я, - знай, что ты будешь верить!

Будешь молиться и плакать пред Знаком креста,

Любить лишь то, где светит живая мечта,

И все проклянешь, что можно весить и мерить!»

«Не думаю, - возразил он, - мне ясна моя цель.

 

Я, наверно, не стану петь цветы, подобно Фету.

Я люблю точное знание, презираю свирель,

Огюст Конт навсегда указал дорогу поэту!»

«Но, друг, - я промолвил, - такой ли теперь час?

 

От заблуждений стремятся все к новому свету!

Тебе ли вновь повторять, что сказано тысячу раз!

Пойми тайны души! стань кудесником, магом...»

«Ну, нет, - он вскричал, - я не хочу остаться за флагом!»

 

«Что за выражения! ах да! ты любишь спорт...

Все подобное надо оставить! стыдись, будь же горд!»

«Я - горд, - он воскликнул, - свое значенье я знаю.

Выступаю смело, не уступлю в борьбе!

 

Куда б ни пришел я, даже если б к тебе,

- Приду по венкам! - я их во мгле различаю!»

И ему возразил я печально и строго:

«Путь далек от тебя ко мне,

Много надежд погибнет угрюмой дорогой,

Из упований уступишь ты много! ах, много!

О, прошлое! О, юность! кто не молился весне!»

 

И он мне: «Нет! Что решено, то неизменно!

Не уступлю ничего! пойду своим путем!

Жаловаться позорно, раскаянье презренно,

Дважды жалок тот, кто плачет о былом!»

 

Он стоял предо мной, и уверен и смел,

Он не видел меня, хоть на меня он смотрел,

А если б увидел, ответил презреньем,

Я - утомленный, я - измененный, я - уступивший

судьбе,

 

Вот я пришел к нему; вот я пришел к себе! -

В вечерний час пришел роковым привиденьем...

И медленно, медленно образ погас,

И годы надвинулись, как знакомые маски.

Часы на стене спокойно пробили час...

Я придвинул к себе мои старые, детские краски.

 

17 декабря 1898

 

Красное знамя

 

Красное знамя, весть о пролетариате,

Извиваясь кольцом,

Плещет в голубые провалы вероятия

Над Кремлевским дворцом;

И новые, новые, странные, дикие

Поют слова...

 

Древним ли призракам, Мойрам ли, Дике ли,

Покорилась Москва?

Знаю и не узнаю знакомого облика:

Все здесь иным.

 

Иль, как в сказке, мы все выше леса до облака

Вознесены?

Здравствуй же, племя, вскрывающее двери нам

В век впереди!

Не скоро твой строй тараном уверенным

Судьба разредит!

 

Лишь гром над тобой, жизнь еще не воспетая,

Свой гимн вопил,

Но с богами бессмертье - по слову поэта - я

Заживо пил.

Волшебной водой над мнимой усталостью

Плеснули года.

Что-нибудь от рубцов прежних ран осталось ли?

Грудь молода.

С восторгом творчества, под слепыми циклонами,

Мечту сливать

И молодость в губы губами неуклонными

Целовать.

 

24 марта 1922

 

Краткий дифирамб

 

Летайте птицы, -

И мы за вами!

Нам нет границы.

И за громами,

 

Над чернью туч,

Челн Человека

Победу века

Гласит, летуч!

 

Прорезал небо

Руль моноплана.

Соперник Феба!

Глубь океана,

 

И волны рек,

И воздух горный

Тебе покорны,

О Человек!

 

Круги на воде

 

От камня, брошенного в воду,

Далеко ширятся круги.

Народ передает народу

Проклятый лозунг: «мы – враги!»

 

Племен враждующих не числи:

Круги бегут, им нет числа;

В лазурной Марне, в желтой Висле

Влачатся чуждые тела;

 

В святых просторах Палестины

Уже звучат шаги войны;

В Анголе девственной – долины

Ее стопой потрясены;

 

Безлюдные утесы Чили

Оглашены глухой пальбой,

И воды Пе–че–ли покрыли

Флот, не отважившийся в бой.

 

Везде – вражда! где райской птицы

Воздушный зыблется полет,

Где в джунглях страшен стон тигрицы,

Где землю давит бегемот!

 

В чудесных, баснословных странах

Визг пуль и пушек ровный рев,

Повязки белые на ранах

И пятна красные крестов!

 

Внимая дальнему удару,

Встают народы, как враги,

И по всему земному шару

Бегут и ширятся круги.

 

2 декабря 1914, Варшава

 

Крысолов

 

Я на дудочке играю, -

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Я на дудочке играю,

Чьи-то души веселя.

 

Я иду вдоль тихой речки,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Дремлют тихие овечки,

Кротко зыблются поля.

 

Спите, овцы и барашки,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

За лугами красной кашки

Стройно встали тополя.

 

Малый домик там таится,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Милой девушке приснится,

Что ей душу отдал я.

 

И на нежный зов свирели,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Выйдет словно к светлой цели

Через сад через поля.

 

И в лесу под дубом темным,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Будет ждать в бреду истомном,

В час, когда уснет земля.

 

Встречу гостью дорогую,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Вплоть до утра зацелую,

Сердце лаской утоля.

 

И, сменившись с ней колечком,

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Отпущу ее к овечкам,

В сад, где стройны тополя.

 

* * *

 

Лежу на камне, солнцем разогретом,

И отдаюсь порывам теплым ветра.

Сверкают волны незнакомым светом,

В их звучном плеске нет родного метра.

 

Смотрю на волны; их неверных линий

Не угадав, смущен их вечной сменой...

Приходят волны к нам из дали синей,

Взлетают в брызгах, умирают пеной.

 

Кругом сверканье, говор и движенье,

Как будто жизнь, с водой борьба утесов...

Я не пойму, в ем тайный смысл волненья,

А морю не понять моих вопросов.

 

28 апреля 1898

 

Ленин

 

Кто был он?– Вождь, земной Вожатый

Народных воль, кем изменен

Путь человечества, кем сжаты

В один поток волны времен.

 

Октябрь лег в жизни новой эрой,

Властней века разгородил,

Чем все эпохи, чем все меры,

Чем Ренессанс и дни Аттил.

 

Мир прежний сякнет, слаб и тленен;

Мир новый – общий океан –

Растет из бурь октябрьских: Ленин

На рубеже, как великан.

 

Земля! зеленая планета!

Ничтожный шар в семье планет!

Твое величье – имя это,

Меж слав твоих – прекрасней нет!

 

Он умер; был одно мгновенье

В веках; но дел его объем

Превысил жизнь, и откровенья

Его – мирам мы понесем!

 

25 января 1924

 

Лестница

 

Всё каменней ступени,

Всё круче, круче всход.

Желанье достижений

Еще влечет вперед.

 

Но думы безнадежней

Под пылью долгих лет.

Уверенности прежней

В душе упорной – нет.

 

Помедлив на мнгновенье,

Бросаю взгляд назад:

Как белых цепей звенья –

Ступеней острых ряд.

 

Ужель в былом ступала

На всё нога моя?

Давно ушло начало

В безбрежности края,

 

И лестница все круче...

Не оступлюсь ли я,

Чтоб стать звездой падучей

На небе бытия?

 

Январь 1902

 

Летом 1912 года

 

Пора сознаться: я - не молод; скоро сорок.

Уже не молодость, не вся ли жизнь прошла?

Что впереди? обрыв иль спуск? но, общий ворог,

Стоит старуха-смерть у каждого угла.

 

Я жил, искал услад, и правых и неправых,

Мне сны безумные нашептывала страсть,

Губами припадал ко всем земным отравам,

Я знал, как радует, как опьяняет власть.

 

Меж мук и радостей, творимых и случайных,

Я, в лабиринте дней ища упорно путь,

Порой тонул мечтой в предвечно-страшных тайнах

И в хаос истины порой умел взглянуть.

 

Я дрожь души своей, ее вмещая в звуках,

Сумел на ряд веков победно сохранить,

И долго меж людей, в своих мечтах и муках,

В своих живых стихах, как феникс, буду жить.

 

И в длинном перечне, где Данте, где Вергилий,

Где Гете, Пушкин, где ряд дорогих имен,

Я имя новое вписал, чтоб вечно жили

Преданья обо мне, идя сквозь строй времен.

 

Загадку новую я задал для столетий,

На высях, как маяк, зажег мечту свою...

Об чем же мне жалеть на этом бедном свете?

Иду без трепета и без тревог стою.

 

Взмахни своей косой, ты, старая! Быть может,

Ты заждалась меня, но мне - мне все равно.

В час роковой меня твой голос не встревожит:

Довольно думано! довольно свершено!

 

1912

 

Летучая мышь

 

Весь город в серебряном блеске

От бледно–серебряных крыш, –

А там, на ее занавеске,

Повисла Летучая Мышь.

 

Мерцает неслышно лампада,

Белеет открытая грудь...

Все небо мне шепчет: «Не надо»,

Но Мышь повторяет: «Забудь!»

 

Покорен губительной власти,

Близ окон брожу, опьянен.

Дрожат мои руки от страсти,

В ушах моих шум веретен.

 

Весь город в серебряном блеске

От бледно–серебряных крыш,

А там у нее – к занавеске

Приникла Летучая Мышь.

 

Вот губы сложились в заклятье...

О девы! довольно вам прясть!

Все шумы исчезнут в объятьи,

В твоем поцелуе, о страсть!

 

Лицом на седой подоконник,

На камень холодный упав,

Я вновь – твой поэт и поклонник,

Царица позорных забав!

 

Весь город в серебряном блеске

От бледно–серебряных крыш,

А там – у нее, с занавески, –

Хохочет Летучая Мышь!

 

27 сентября 1895

 

Лик Медузы

 

Лик Медузы, лик грозящий,

Встал над далью темных дней,

Взор - кровавый, взор - горящий,

Волоса - сплетенья змей.

 

Это - хаос. В хаос черный

Нас влечет, как в срыв, стезя.

Спорим мы иль мы покорны,

Нам сойти с пути нельзя!

 

В эти дни огня и крови,

Что сольются в дикий бред,

Крик проклятий, крик злословий

Заклеймит тебя, поэт!

 

Но при заревах, у плахи,

На руинах всех святынь,

Славь тяжелых ломов взмахи,

Лиры гордой не покинь.

 

Ты, кто пел беспечность смеха

И святой покой могил,

Ты от века - в мире эхо

Всех живых, всех мощных сил.

 

Мир заветный, мир прекрасный

Сгибнет в бездне роковой.

Быть напевом бури властной -

Вот желанный жребий твой.

 

С громом близок голос музы,

Древний хаос дружен с ней.

Здравствуй, здравствуй, лик Медузы,

Там, над далью темных дней.

 

Сентябрь 1905

 

Львица среди развалин

 

Гравюра

 

Холодная луна стоит над Пасаргадой.

Прозрачным сумраком подернуты пески.

Выходит дочь царя в мечтах ночной тоски

На каменный помост — дышать ночной прохладой.

 

Пред ней знакомый мир: аркада за аркадой;

И башни и столпы, прозрачны и легки;

Мосты, повисшие над серебром реки;

Дома, и Бэла храм торжественной громадой...

 

Царевна вся дрожит... блестят ее глаза..

Рука сжимается мучительно и гневно...

О будущих веках задумалась царевна!

 

И вот ей видится: ночные небеса,

Разрушенных колонн немая вереница

И посреди руин — как тень пустыни — львица.

 

24 июня 1895

 

Любимые мелочи

 

Опять к любимым мелочам,

Я думал, жизнь меня принудит:

К привычным песням и речам...

 

Но сны мрачны, и по ночам

Меня невольный трепет будит.

Хочу забыть, - забыть нельзя.

 

Во мраке лики роковые

Стоят, насмешливо грозя,

И кровью залита стезя,

Твоя, - скорбящая Россия!

 

Мысль говорит: «Твоих стихов

Что голос, еле слышный, может?

Вернись к напевам прежних строф!»

Но, словно гул колоколов,

Призыв таинственный тревожит.

 

9 декабря 1915

 

Люблю одно

 

Люблю одно: бродить без цели

По шумным улицам, один;

Люблю часы святых безделий,

Часы раздумий и картин.

 

Я с изумленьем, вечно новым,

Весной встречаю синеву,

И в вечер пьян огнем багровым,

И ночью сумраком живу.

 

Смотрю в лицо идущих мимо,

В их тайны властно увлечен,

То полон грустью нелюдимой,

То богомолен, то влюблен.

 

Под вольный грохот экипажей

Мечтать и думать я привык,

В теснине стен я весь на страже:

Да уловлю господень лик!

 

12 октября 1900

 

Магистраль

 

Были лемуры, атланты и прочие...

Были Египты, Эллады и Рим...

Варвары, грузы империй ворочая,

Лишь наводили на мир новый грим...

 

Карты пестрели потом под феодами, -

Чтоб королям клочья стран собирать...

Рушились троны и крепли... И одами

Славили музы борьбу, рать на рать...

 

Царства плотились в Союзы, в Империи,

Башнями строя штыки в высоту...

Новый бой шел за земные артерии...

Азию, Африку, все - под пяту!..

 

Труд поникал у машин и над нивами...

Армии шли - убивать, умирать...

Кто-то, чтоб взять всю добычу, ленивыми

Пальцами двигал борьбу, рать на рать.

 

Было так, длилось под разными флагами,

С Семирамиды до Пуанкаре...

Кто-то, засев властелином над благами,

Тесно сжимал роковое каре.

 

Небо сияло над гордыми, зваными...

Жизнь миллионов плелась в их руках...

Но - ветер взвыл над людскими саваннами,

Буря, что издавна тлела в веках.

 

И грань легла меж прошлым и грядущим,

Отмечена, там, где-то, дата дат:

Из гроз последних лет пред миром ждущим,

Под красным стягом встал иной солдат.

 

Мир раскололся на две половины:

Они и мы! Мы - юны, скудны, - но

В века скользим с могуществом лавины,

И шар земной сплотить нам суждено!

 

Союз Республик! В новой магистрали

Сольют свой путь все племена Европ,

Америк, Азии, Африк и Австралии,

Чтоб скрыть в цветах былых столетий гроб.

 

20 - 25 января 1924

 

Максиму Горькому в июле 1917 года

 

В *** громили памятник Пушкина;

в *** артисты отказались играть «На дне».

Газетное сообщение 1917 г.

 

Не в первый раз мы наблюдаем это:

В толпе опять безумный шум возник,

И вот она, подъемля буйный крик,

Заносит руку на кумир поэта.

 

Но неизменен в новых бурях света

Его спокойный и прекрасный лик;

На вопль детей он не дает ответа,

Задумчив и божественно велик.

 

И тот же шум вокруг твоих созданий

В толпе, забывшей гром рукоплесканий,

С каким она лелеяла «На дне».

 

И так же образы любимой драмы,

Бессмертные, величественно–прямы,

Стоят над нами в ясной вышине.

 

17 июля 1917

 

Мальчик

 

В бочке обмерзлой вода колыхается,

Жалко дрожит деревянный черпак;

Мальчик-вожатый из сил выбивается,

Бочку на горку не втащит никак.

 

Зимняя улица шумно взволнована,

Сани летят, пешеходы идут,

Только обмерзлая бочка прикована:

Выем случайный и скользок и крут.

Ангел сверкает блестящим воскрылием,

Ангел в лучистом венце над челом,

Взял за веревку и легким усилием

Бочку вкатил на тяжелый подъем.

 

Крестится мальчик, глядит неуверенно,

Вот покатил свои санки вперед.

Город шумит неизменно, размеренно,

Сани летят, и проходит народ.

 

Ноябрь 1901

 

Медея

 

На позлащенной колеснице

Она свергает столу с плеч

И над детьми, безумной жрицей,

Возносит изощренный меч.

 

Узду грызущие драконы,

Взметая крылья, рвутся ввысь;

Сверкнул над ними бич червленый, -

С земли рванулись, понеслись.

 

Она летит, бросая в долы

Куски окровавленных тел,

И мчится с нею гимн веселый,

Как туча зазвеневших стрел.

 

«Вот он, вот он, ветер воли!

Здравствуй! в уши мне свисти!

Вижу бездну: море, поле -

С окрыленного пути.

 

Мне лишь снилось, что с людьми я,

Сон любви и счастья сон!

Дух мой, пятая стихия,

Снова сестрам возвращен.

 

Я ль, угодная Гекате,

Ей союзная, могла

Возлюбить тщету объятий,

Сопрягающих тела?

 

Мне ли, мощью чародейства

Ночью зыбливщей гроба,

Засыпать в тиши семейства,

Как простой жене раба?

 

Выше, звери! хмелем мести

Я дала себе вздохнуть.

Мой подарок - на невесте,

Жжет ей девственную грудь.

 

Я, дробя тела на части

И бросая наземь их,

Весь позор последней страсти

Отрясаю с плеч моих.

 

Выше, звери! взвейтесь выше!

Не склоню я вниз лица,

Но за морем вижу крыши,

Верх Ээтова дворца».

 

Вожжи брошены драконам,

Круче в воздухе стезя.

Поспешают за Язоном,

Обезумевшим, друзья.

 

Каждый шаг - пред ним гробница,

Он лобзает красный прах...

Но, как огненная птица,

Золотая колесница

В дымно-рдяных облаках.

 

Октябрь 1903, 1904

 

Между двойною бездной...

 

Я люблю тебя и небо, только небо и тебя,

Я живу двойной любовью, жизнью я дышу, любя.

 

В светлом небе – бесконечность: бесконечность милых глаз.

В светлом взоре – беспредельность: небо, явленное в нас.

 

Я смотрю в пространство неба, небом взор мой поглощен.

Я смотрю в глаза: в них та же даль пространств и даль времен.

 

Бездна взора, бездна неба! Я, как лебедь на волнах,

Меж двойною бездной рею, отражен в своих мечтах.

 

Так, заброшены на землю, к небу всходим мы, любя...

Я люблю тебя и небо, только небо и тебя.

 

Меня, искавшего безумий...

 

Меня, искавшего безумий,

Меня, просившего тревог,

Меня, вверявшегося думе

Под гул колес, в столичном шуме,

На тихий берег бросил Рок.

 

И зыби синяя безбрежность,

Меня прохладой осеня,

Смирила буйную мятежность,

Мне даровала мир и нежность

И вкрадчиво влилась в меня.

 

И между сосен тонкоствольных,

На фоне тайны голубой,

Как зов от всех томлений дольных, -

Залог признаний безглагольных, -

Возник твой облик надо мной!

 

1905

 

* * *

 

Мерный шум колес,

Поле, ряд берез,

Много мутных грез;

Мчимся, мчимся, мчимся...

 

Мерный шум и шум,

Свод небес угрюм,

Много мутных дум;

Дальше! Дальше! Дальше!

 

12 апреля 1896

 

* * *

 

Месяца свет электрический

В море дрожит, извивается;

Силе подвластно магической,

Море кипит и вздымается.

 

Волны взбегают упорные,

Мечутся, дикие, пленные,

Гибнут в борьбе, непокорные,

Гаснут разбитые, пенные...

 

Месяца свет электрический

В море дрожит, извивается;

Силе подвластно магической,

Море кипит и вздымается.

 

21 апреля 1898

 

Мечтание

 

О, неужели день придет,

И я в слезах и умиленьи

Увижу этот небосвод

Как верный круг уединенья.

 

Пойду в поля, пойду в леса

И буду там везде один я,

И будут только небеса

Друзьями счастья и унынья!

 

Мне ненавистна комнат тишь,

Мне тяжело входить под кровлю.

Люблю простор, люблю камыш,

Орла, летящего на ловлю.

 

Хочу дождя, хочу ветров,

И каждый день - менять жилище!

Упасть бессильным в тяжкий ров,

Среди слепцов бродить, как нищий.

 

Меж ними, где навис забор,

Я разделю их братский ужин,

А ночью встретит вольный взор

Лишь глубину да сеть жемчужин.

 

Случайный гость в толпе любой,

Я буду дорог, хоть и странен,

Смешон невольной похвальбой,

Но вечной бодростью желанен.

 

И женщина - подруга дня -

Ко мне прильнет, дрожа, ревнуя,

Не за стихи любя меня,

А за безумство поцелуя!

 

1900-1901

 

Мечты о померкшем

 

Мечты о померкшем, мечты о былом,

   К чему вы теперь? Неужели

С венком флёрдоранжа, с венчальным венком,

   Сплели стебельки иммортели?

 

Мечты о померкшем, мечты о былом,

   К чему вы на брачной постели

Повисли гирляндой во мраке ночном,

   Гирляндой цветов иммортели?

 

Мечты о померкшем, мечты о былом,

   К чему вы душой овладели,

К чему вы трепещете в сердце моем

   На брачной веселой постели?

 

13 марта 1894

 

* * *

 

Мечты, как лентами, словами

Во вздохе слез оплетены.

Мелькают призраки над нами

И недосказанные сны.

 

О чем нам грезилось тревожно,

О чем молчали мы вдвоем,

Воскресло тенью невозможной

На фоне бледно–золотом.

 

И мы дрожим, и мы не знаем...

Мы ищем звуков и границ

И тусклым лепетом встречаем

Мерцанье вспыхнувших зарниц.

 

19 ноября 1894, 20 декабря 1895

 

Мир

 

Я помню этот мир, утраченный мной с детства,

Как сон непонятый и прерванный, как бред...

Я берегу его - единое наследство

Мной пережитых и забытых лет.

 

Я помню формы, звуки, запах... О! и запах!

Амберы темные, огромные кули,

Подвалы под полом, в грудях земли,

Со сходами, припрятанными в трапах,

Картинки в рамочках на выцветшей стене,

Старинные скамьи и прочные конторки,

Сквозь пыльное окно какой-то свет незоркий,

Лежащий без теней в ленивой тишине,

И запах надо всем, нежалящие когти

Вонзающий в мечты, в желанья, в речь, во все!

 

Быть может, выросший в веревках или дегте,

Иль вползший, как змея, в безлюдное жилье,

Но царствующий здесь над всем житейским складом,

Проникший все насквозь, держащий все в себе!

О, позабытый мир! и я дышал тем ядом,

И я причастен был твоей судьбе!

 

Я помню: за окном, за дверью с хриплым блоком

Был плоский и глухой, всегда нечистый двор.

Стеной и вывеской кончался кругозор

(Порой закат блестел на куполе далеком).

 

И этот старый двор всегда был пуст и тих,

Как заводь сорная, вся в камышах и тине...

Мелькнет монахиня... Купец в поддевке синей...

Поспешно пробегут два юрких половых...

 

И снова душный сон всех звуков, красок, линий.

Когда въезжал сюда телег тяжелый ряд,

С самоуверенным и беспощадным скрипом, -

И дюжим лошадям, и безобразным кипам,

И громким окрикам сам двор казался рад.

 

Шумели молодцы, стуча вскрывались люки,

Мелькали руки, пахло кумачом...

Но проходил тот час, вновь умирали звуки,

Двор застывал во сне, привычном и немом...

А под вечер опять мелькали половые,

Лениво унося порожние судки...

 

Но поздно... Главы гаснут золотые.

Углы - приют теней - темны и глубоки.

Уже давно вся жизнь влачится неисправней,

Мигают лампы, пахнет керосин...

 

И скоро вынесут на волю, к окнам, ставни,

И пропоет замок, и дом заснет - один.

Я помню этот мир. И сам я в этом мире

Когда-то был как свой, сливался с ним в одно.

 

Я мальчиком глядел в то пыльное окно,

У сумрачных весов играл в большие гири

И лазил по мешкам в сараях, где темно.

 

Мечтанья детские в те дни уже светлели;

Мне снились: рощи пальм, безвестный океан,

И тайны полюсов, и бездны подземелий,

И дерзкие пути междупланетных стран.

 

Но дряхлый, ветхий мир на все мои химеры

Улыбкой отвечал, как ласковый старик.

И тихо надо мной - ребенком - ник,

Громадный, неподвижный, серый.

 

И что-то было в нем родным и близким мне.

Он глухо мне шептал, и понимал его я...

И смешивалось все, как в смутном сне:

Мечта о неземном и сладкий мир покоя...

 

.................

 

Недавно я прошел знакомым переулком

И не узнал заветных мест совсем.

Тот, мне знакомый, мир был тускл и нем -

Теперь сверкало все, гремело в гуле гулком!

 

Воздвиглись здания из стали и стекла,

Дворцы огромные, где вольно бродят взоры...

Разрыты навсегда таинственные норы,

Бесстрастный свет вошел туда, где жалась мгла.

 

И лица новые, и говор чужд... Все ново!

Как сказка смелая - воспоминанья лет!

Нет даже и во мне тогдашнего былого,

Напрасно я ищу в душе желанный след...

 

В душе все новое, как в городе торговли,

И мысли, и мечты, и чаянья, и страх.

Я мальчиком мечтал о будущих годах:

И вот они пришли... Ну что же? Я таков ли,

Каким желал я быть? Добыл ли я венец?

 

Иль эти здания, все из стекла и стали,

Восставшие в душе как призрачный дворец,

Все утоленные восторги и печали,

Все это новое - напрасно взяло верх

Над миром тем, что мне - столетья завещали,

Который был моим, который я отверг!

 

1903

 

Мир N измерений

 

Высь, ширь, глубь. Лишь три координаты.

Мимо них где путь? Засов закрыт.

С Пифагором слушай сфер сонаты,

Атомам дли счет, как Демокрит.

 

Путь по числам?— Приведет нас в Рим он.

(Все пути ума ведут туда!)

То же в новом — Лобачевский, Риман,

Та же в зубы узкая узда!

 

Но живут, живут в N измереньях

Вихри воль, циклоны мыслей, те,

Кем смешны мы с нашим детским зреньем,

С нашим шагом по одной черте!

 

Наши солнца, звезды, все в пространстве,

Вся безгранность, где и свет бескрыл,

Лишь фестон в том праздничном убранстве,

Чем их мир свой гордый облик скрыл.

 

Наше время — им чертеж на плане.

Вкось глядя, как мы скользим во тьме,

Боги те тщету земных желаний

Метят снисходительно в уме.

 

21 января 1924

 

Мир электрона

 

Быть может, эти электроны

Миры, где пять материков,

Искусства, знанья, войны, троны

И память сорока веков!

 

Еще, быть может, каждый атом –

Вселенная, где сто планет;

Там – все, что здесь, в объеме сжатом,

Но также то, чего здесь нет.

 

Их меры малы, но все та же

Их бесконечность, как и здесь;

Там скорбь и страсть, как здесь, и даже

Там та же мировая спесь.

 

Их мудрецы, свой мир бескрайный

Поставив центром бытия,

Спешат проникнуть в искры тайны

И умствуют, как ныне я;

 

А в миг, когда из разрушенья

Творятся токи новых сил,

Кричат, в мечтах самовнушенья,

Что бог свой светоч загасил!

 

13 августа 1922

 

Мировой кинематограф

 

В годину бед, когда народной вере

Рок слишком много ставит испытаний, -

В безмерном зале мировых преданий

Проходят призраки былых империй,

Как ряд картин на световом экране.

 

По Нилу мчится барка Сына Солнца;

До неба всходят башни Вавилона;

Перс возвещает землям волю с трона, -

Но дерзко рушат рати Македонца

Престол Царя Царей и Фараона.

 

Выходят римляне, сурово-строги.

Под стук мечей куется их держава,

И кесарских орлов не меркнет слава.

Бегут в пустынях римские дороги,

Народы рабствуют в оковах права.

 

Пирует Рим, льет вина, множит яства...

Вдруг варвары, как буря, злы и дики,

Спадают с гор, крушат всё в яром крике,

И, вновь пленен мечтой миродержавства,

Свой трон в руинах высит Карл Великий.

 

Потом, самумом пролетают в мире

Арабы, славя свой Коран; монголы

Несметным сонмом топчут высь и долы...

Над царством царства вырастают шире...

Сверкает Бонапарта меч тяжелый...

 

Но, жив и волен, из глухих крушений

Выходит строй народов - грозно длинный:

Армяне, эллины, германцы, финны,

Славяне, персы, италийцы, - тени,

Восставшие, чтоб спеть свой гимн старинный!

 

О, сколько царств, сжимавших мир! Природа

Глядит с улыбкой на державства эти:

Нет, не цари - ее родные дети!

Пусть гибнут троны, только б дух народа,

Как феникс, ожил на костре столетий!

 

14 марта 1918

 

Младшим

 

Они Ее видят! они Ее слышат!

С невестой жених в озаренном дворце!

Светильники тихое пламя колышат,

И отсветы радостно блещут в венце.

 

А я безнадежно бреду за оградой

И слушаю говор за длинной стеной.

Голодное море безумствовать радо,

Кидаясь на камни, внизу, подо мной.

 

За окнами свет, непонятный и желтый,

Но в небе напрасно ищу я звезду...

Дойдя до ворот, на железные болты

Горячим лицом приникаю - и жду.

 

Там, там, за дверьми - ликование свадьбы,

В дворце озаренном с невестой жених!

Железные болты сломать бы, сорвать бы!..

Но пальцы бессильны, и голос мой тих.

 

1903

 

Мое упорство

 

Мое упорство, ты - неукротимо!

Пусть яростно года проходят мимо,

Пусть никнут силы, сломлены борьбой,

Как стебель гордой астры под грозой;

 

Встаю, иду, борюсь неутомимо!

Моя душа всегда огнем палима.

В дневной толпе и в тишине ночной,

Когда тружусь, когда лежу больной, -

 

Я чувствую, что крылья серафима

Меня возносят, пламя в клубах дыма;

Над человечеством столп огневой,

Горю своим восторгом и тоской,

И буду я гореть неумолимо!

Пусть яростно века проходят мимо!

 

4 июня 1916

 

Моисей

 

Я к людям шел назад с таинственных высот,

Великие слова в мечтах моих звучали.

Я верил, что толпа надеется и ждет...

Они, забыв меня, вокруг тельца плясали.

 

Смотря на этот пир, я понял их, – и вот

О камни я разбил ненужные скрижали

И проклял навсегда твой избранный народ.

Но не было в душе ни гнева, ни печали.

 

А ты, о господи, ты повелел мне вновь

Скрижали истесать. Ты для толпы преступной

Оставил свой закон. Да будет так. Любовь

 

Не смею осуждать. Но мне, – мне недоступна

Она. Как ты сказал, так я исполнил все,

Но вечно, как любовь, – презрение мое.

 

25 апреля 1898

 

Мой разум! ты стенами строгими...

 

Мой разум! ты стенами строгими

Мне все пределы заградил.

Напрасно разными дорогами

Стремлюсь я, до упадка сил.

 

Мои безумные видения

Законам подчиняешь ты,

И в темных безднах исступления

Проводишь прочные мосты.

 

Молодость мира

 

Нет! много ли, мало, чем бы ты вымерил

Все, что в тысячелетия, как в пропасть упало, -

Материки, что исчезли, расы, что вымерли,

От совета Лемуров до совета в Рапалло?

 

Имена персеидами падают в памяти,

Царей, полководцев, ученых, поэтов...

Но далеко ль еще по тем же тропам идти,

Набирая в ненужный запас то и это?

 

На пути библиотеки стоят цитаделями,

Лагерями - архивы, загражденьем - музеи...

Вдребезги грудь о песни к Делии,

Слеп от бомб риккертианства, глух от древних

Тезеев.

 

Но океаны поныне кишат протоплазмами,

И наш радий в пространствах еще не растрачен,

И дышит Земля земными соблазнами,

В мириадах миров всех, быть может, невзрачней.

 

А сколько учиться, - пред нами букварь еще!

Ярмо на стихии наложить не пора ли,

Наши зовы забросить на планету товарищу,

Шар земной повести по любой спирали?

 

Человек! свои мерки опять переиначь! а то

Уронишь афишу, озадаченный зритель!

Человечеством в жизни ныне не начата ль?

Лишь вторая глава там, в Санта-Маргарите?

 

1 мая 1922

 

Монах

 

На поле жизненного боя,

Где Рок влечет нас, как самум, -

Душа возжаждала покоя,

Молитв и одиноких дум!

 

И вот, презрев соблазн свободы

И мира призрачную ширь,

Сошел я под глухие своды,

В твои затворы, монастырь!

 

Вне стен - и ужас и веселье,

Пиры любви и красоты.

Но здесь хранит ревниво келья

Всегда спокойные мечты.

 

Я жизни иноческой свято

Блюду определенный чин,

И дни, с восхода до заката, -

Как ряд медлительных годин.

 

Люблю я благовест рассвета,

Церковной службы череду,

Степенность братского привета,

Ночь, посвященную труду.

 

Мне хорошо, под буйство бури,

При кротком блеске ночника,

На тщательной миниатюре

Чертить узоры лепестка;

 

Иль, не спеша слагая главы

И им не ведая конца,

Припоминать о жажде славы,

В миру сжигающей сердца.

 

31 марта 1906

 

Моя мечта

 

Моей мечте люб кругозор пустынь,

Она в степях блуждает вольной серной,

Ей чужд покой окованных рабынь,

Ей скучен путь проложенный и мерный.

Но, встретив Холм Покинутых Святынь,

Она дрожит в тревоге суеверной,

Стоит, глядит, не шелохнет травой,

И прочь идет с поникшей головой.

 

23 июня 1895

 

* * *

 

Мрачной повиликой

Поросли кресты,

А внизу цветы

С красной земляникой.

 

В памяти вдали

Рой былых желаний;

Повиликой ранней

Думы поросли.

 

А мечты все те же

В блеске молодом

Манят под крестом

Земляникой свежей.

 

22 октября 1893

 

Мумия

 

Я – мумия, мертвая мумия.

Покровами плотными сдавленный,

Столетья я сплю бестревожно,

Не мучим ни злом, ни усладой,

Под маской на тайне лица.

 

И, в сладком томленьи раздумия,

В покой мой, другими оставленный,

Порой, словно тень, осторожно

Приходит, с прозрачной лампадой,

Любимая внучка жреца.

 

В сверкании лала и золота,

Одета святыми уборами,

Она наклоняется гибко,

Целует недвижную маску

И шепчет заклятья любви:

 

«Ты, спящий в гробнице расколотой!

Проснись под упорными взорами,

Привстань под усталой улыбкой,

Ответь на безгрешную ласку,

Для счастья, для мук оживи!»

 

Стуча ожерельями, кольцами,

Склоняется, вся обессилена,

И просит, и молит чего–то,

И плачет, и плачет, и плачет

Над свитком покровов моих...

 

Но как, окружен богомольцами,

Безмолвен бог, с обликом филина,

Я скован всесильной дремотой.

Умершим что скажет, что значит

Призыв непрозревших живых?

 

1913

 

Мучительный дар

 

И ношусь, крылатый вздох,

Меж землей и небесами.

Е.Баратынский

 

Мучительный дар даровали мне боги,

Поставив меня на таинственной грани.

И вот я блуждаю в безумной тревоге,

И вот я томлюсь от больных ожиданий.

 

Нездешнего мира мне слышатся звуки,

Шаги эвменид и пророчества ламий...

Но тщетно с мольбой простираю я руки,

Невидимо стены стоят между нами.

 

Земля мне чужда, небеса недоступны,

Мечты навсегда, навсегда невозможны.

Мои упованья пред небом преступны,

Мои вдохновенья пред небом ничтожны!

 

1895

 

Мы (В мире широком, в море шумящем...)

 

В мире широком, в море шумящем

   Мы – гребень встающей волны.

Странно и сладко жить настоящим,

   Предчувствием песни полны.

 

Радуйтесь, братья, верным победам!

   Смотрите на даль с вышины!

Нам чуждо сомненье, нам трепет неведом, –

   Мы – гребень встающей волны.

 

4 апреля 1899

 

* * *

 

Мы встретились с нею случайно,

И робко мечтал я об ней,

Но долго заветная тайна

Таилась в печали моей.

 

Но раз в золотое мгновенье

Я высказал тайну свою;

Я видел румянец смущенья,

Услышал в ответ я «люблю».

 

И вспыхнули трепетно взоры,

И губы слилися в одно.

Вот старая сказка, которой

Быть юной всегда суждено.

 

27 апреля 1893

 

Мы к ярким краскам не привыкли...

 

Мы к ярким краскам не привыкли,

Одежда наша - цвет земли;

И робким взором мы поникли,

Влачимся медленно в пыли.

 

Мы дышим комнатного пылью,

Живем среди картин и книг,

И дорог нашему бессилью

Отдельный стих, отдельный миг.

 

А мне что снится? - дикие крики.

А мне что близко? - кровь и война.

Мои братья - северные владыки,

Мое время - викингов времена.

 

9 марта 1899

 

Мы — скифы

 

Мы — те, об ком шептали в старину,

С невольной дрожью, эллинские мифы:

Народ, взлюбивший буйство и войну,

Сыны Геракла и Эхидны,— скифы.

 

Вкруг моря Черного, в пустых степях,

Как демоны, мы облетали быстро,

Являясь вдруг, чтоб сеять всюду страх:

К верховьям Тигра иль к низовьям Истра.

 

Мы ужасали дикой волей мир,

Горя зловеще, там и здесь, зарницей:

Пред нами Дарий отступил, и Кир

Был скифской на пути смирен царицей.

 

Что были мы?— Щит, нож, колчан, копье,

Лук, стрелы, панцирь да коня удила!

Блеск, звон, крик, смех, налеты,— все бытье

В разгуле бранном, в пире пьяном было!

 

Лелеяли нас вьюги да мороз:

Нас холод влек в метельный вихрь событий;

Ножом вино рубили мы, волос

Замерзших звякали льдяные нити!

 

Наш верный друг, учитель мудрый наш,

Вино ячменное живило силы:

Мы мчались в бой под звоны медных чаш,

На поясе, и с ними шли в могилы.

 

Дни битв, охот и буйственных пиров,

Сменяясь, облик создавали жизни...

Как было весело колоть рабов,

Пред тем, как зажигать костер, на тризне!

 

В курганах грузных, сидя на коне,

Среди богатств, как завещали деды,

Спят наши грозные цари: во сне

Им грезятся пиры, бои, победы.

 

Но, в стороне от очага присев,

Порой, когда хмелели сладко гости,

Наш юноша выделывал для дев

Коней и львов из серебра и кости.

 

Иль, окружив сурового жреца,

Держа в руке высоко факел дымный,

Мы, в пляске ярой, пели без конца

Неистово–восторженные гимны!

 

1916

 

Мысленно, да!

 

Мысленно, да! но с какой напряженностью

Сквозь окна из книг озираем весь мир мы!

Я пластался мечтой над огромной сожженностью

Сахары, тонул в знойных зарослях Бирмы;

 

Я следил, веки сжав, как с руки краснокожего,

Вся в перьях, летя, пела смерти вестунья;

Я слушал, чтоб в строфы влить звука похожего

Твой грохот, твой дым, в твердь, Мози-оа-Тунья!

 

Сто раз, нет, сто сотен, пока свое пол-лица

Земля крыла в сумрак, - покой океанам! -

Я белкой метался к полюсу с полюса,

Вдоль всех параллелей, по всем меридианам.

 

Все хребты твои знаю, все пропасти в кратерах,

Травы всяческих памп, всех Мальстрёмов содомы:

Мой стимер, где б ни был, - в знакомых фарватерах,

Мой авто - всюду гость, мой биплан - всюду дома!

 

И как часто, сорван с комка зеленого,

Той же волей взрезал я мировое пространство,

Спеша по путям светодня миллионного,

Чтоб хоры светил мне кричали: «Постранствуй!»

 

И с Марса, с Венеры, с синего Сирия

Созерцал, постигал жизнь в кругу необъятном,

Где миг мига в веках - наш Египет - Ассирия,

А «я» - электрон, что покинул свой атом!

 

8 июля 1923

 

Мыши

 

В нашем доме мыши поселились

И живут, и живут!

К нам привыкли, ходят, расхрабрились,

Видны там и тут.

 

То клубком катаются пред нами,

То сидят, глядят:

Возятся безжалостно ночами,

По углам пищат.

 

Утром выйдешь в зал, – свечу объели,

Масло в кладовой,

Что поменьше, утащили в щели...

Караул! разбой!

 

Свалят банку, след оставят в тесте,

Их проказ не счесть...

Но так мило знать, что с нами вместе

Жизнь другая есть.

 

8 января 1899

 

Мятеж

 

(Памяти Эмиля Верхарна как поэта и друга)

 

В одежде красной и черной,

Исполин,

От земли к облакам

Восстающий упорно,

Властелин,

Диктующий волю векам

Необорно, -

Мятеж,

Ты проходишь по миру,

Всегда

Светел, свободен и свеж,

Как в горном потоке вода.

Возьми

Пламя пожара,

Взбежавшее яро,

Как гигантскую лиру;

Греми

Грохотом рушимых зданий:

Аккомпанируй

В кровавом тумане

Реву толпы,

Сокрушая столпы

Библиотек,

Фронтоны музеев,

Одряхлелых дворцов.

Ужас посеяв, -

Как отравленный дротик,

Кинь свой озлобленный зов:

«За рабов!

Против царей, вельмож, богачей, иереев!

Против всех ставленных!

За подавленных!»

Не все равно ли,

Правда иль нет этот зов!

Ты полон дыханием воли,

Ты силен сознанием власти,

Ты - нов.

Пусть книги горят на кострах дымно-сизых;

Пусть древние мраморы в тогах и в ризах

Разбиты на части

(Заряды для новых орудий!),

Пусть люди,

Отдавшие жизнь за свободу народа,

У входа

Опустелых темниц,

Расстреляны, падают ниц

С заглушённым криком: «Свобода!»

Пусть в шуме

Растущих безумий,

Под победные крики, -

Вползает неслышно грабеж,

Бессмысленный, дикий, -

Насилье, бесстыдство и ложь.

Пусть!

Разрушается старое, значит, поднимется новое.

Разрываются цепи, значит, будет свободнее.

Прочь - готовое,

Прошлогоднее,

То, что мы знаем давно наизусть!

Необорно,

В одежде красной и черной,

Ты проходишь,

Мятеж,

Ища свой рубеж,

Ты просторы обводишь

Глазами пронзительно-шарящими.

Тебе, чем другому кому,

Известней:

Над пожарищами,

Над развалинами,

Над людьми опечаленными,

Над красотой, обрекаемой тлению, -

В огне и дыму, -

Новой песней,

Встанет новой жизни свет!

Разрушению -

Привет!

 

1920

 

На бульваре

 

С опущенным взором, в пелериночке белой,

Она мимо нас мелькнула несмело, –

С опущенным взором, в пелериночке белой.

 

Это было на улице, серой и пыльной,

Где деревья бульвара склонялись бессильно,

Это было на улице, серой и пыльной.

 

И только небо – всегда голубое –

Сияло прекрасное, в строгом покое,

Одно лишь небо, всегда голубое!

 

Мы стояли с тобой молчаливо и смутно...

Волновалась улица жизнью минутной.

Мы стояли с тобой молчаливо и смутно.

 

22 апреля 1896

 

На журчащей Годавери

 

Лист широкий, лист банана,

На журчащей Годавери,

Тихим утром – рано, рано –

Помоги любви и вере!

 

Орхидеи и мимозы

Унося по сонным волнам,

Осуши надеждой слезы,

Сохрани венок мой полным.

 

И когда, в дали тумана,

Потеряю я из виду

Лист широкий, лист банана,

Я молиться в поле выйду;

 

В честь твою, богиня Счастья,

В честь твою, суровый Кама,

Серьги, кольца и запястья

Положу пред входом храма.

 

Лист широкий, лист банана,

Если ж ты обронишь ношу,

Тихим утром – рано, рано –

Амулеты все я сброшу.

 

По журчащей Годавери

Я пойду, верна печали,

И к безумной баядере

Снизойдет богиня Кали!

 

15 ноября 1894

 

На Карпатах

 

Уступами всходят Карпаты

Под ногами тает туман.

Внизу различают солдаты

Древний край – колыбель славян.

 

Весенним приветом согрета

Так же тихо дремала страна...

На четыре стороны света

Отсюда шли племена.

 

Шли сербы, чехи, поляки,

Полабы и разная русь.

Скрывалась отчизна во мраке,

Но каждый шептал: «Я вернусь!»

 

Проносились века и беды,

Не встречался с братьями брат,

И вот, под грохот победы,

Мы снова на склонах Карпат.

 

Вздохни же ожиданным мигом,

Друзей возвращенных встречай,

Так долго под вражеским игом,

Словно раб, томившийся край.

 

Засветился день возвращенья,

Под ногами тает туман...

Здесь поставьте стяг единенья

Нашедших друг друга славян!

 

15 октября 1914

 

На лыжах

 

Опьяняет смелый бег.

Овевает белый снег.

Режут шумы тишину.

Нежат думы про весну.

 

Взглядом, взглядом облелей!

Рядом, рядом - и скорей!

Твой ли стан склонен ко мне?

Все ль обман и сон во сне?

 

Мир во власти зимних пег,

Миги застит дымный снег.

 

1914

 

На островах Пасхи

 

Раздумье знахаря–заклинателя

 

Лишь только закат над волнами

Погаснет огнем запоздалым,

Блуждаю один я меж вами,

Брожу по рассеченным скалам.

 

И вы, в стороне от дороги,

Застывши на каменной груде,

Стоите, недвижны и строги,

Немые, громадные люди.

 

Лица мне не видно в тумане,

Но знаю, что страшно и строго.

Шепчу я слова заклинаний,

Молю неизвестного бога.

 

И много тревожит вопросов:

Кто создал семью великанов?

Кто высек людей из утесов,

Поставил их стражей туманов?

 

Мы кто?– Жалкий род без названья!

Добыча нам – малые рыбы!

Не нам превращать в изваянья

Камней твердогрудые глыбы!

 

Иное – могучее племя

Здесь грозно когда–то царило,

Но скрыло бегучее время

Все то, что свершилось, что было.

 

О прошлом никто не споет нам.

Но грозно, на каменной груде,

Стоите, в молчаньи дремотном,

Вы, страшные, древние люди!

 

Храня океан и утесы,

Вы немы навек, исполины!..

О, если б на наши вопросы

Вы дали ответ хоть единый!

 

И только, когда над волнами

Даль гаснет огнем запоздалым,

Блуждаю один я меж вами,

По древним, рассеченным скалам.

 

15 января 1895

 

На площади, полной смятеньем...

 

На площади, полной смятеньем,

При зареве близких пожаров,

Трое, став пред толпой,

Звали ее за собой.

 

Первый воскликнул: «Братья,

Разрушим дворцы и палаты!!

Разбив их мраморы, мы

Увидим свет из тюрьмы!»

 

Другой воскликнул: «Братья,

Разрушим весь дряхлый город!

Стены спокойных домов -

Это звенья старинных оков!»

 

Третий воскликнул: «Братья,

Сокрушим нашу ветхую душу!

Лишь новому меху дано

Вместить молодое вино!»

 

6 июля 1905

 

На скачках

 

Люблю согласное стремленье

К столбу летящих лошадей,

Их равномерное храпенье

И трепет вытянутых шей.

 

Когда вначале свежи силы,

Под шум о землю бьющих ног,

Люблю задержанной кобылы

Уверенный упругий скок.

 

Люблю я пестрые камзолы,

В случайный сбитые букет,

И финиш, ярый и тяжелый,

Где миг колеблет «да» и «нет».

 

Когда счастливец на прямую

Выходит, всех опередив,

Я с ним победу торжествую,

Его понятен мне порыв!

 

Быть первым, вольно одиноким!

И видеть, что близка мета,

И слышать отзвуком далеким

Удары ног и щелк хлыста!

 

23 сентября 1902

 

На форуме

 

Не как пришлец на римский форум

Я приходил - в страну могил,

Но как в знакомый мир, с которым

Одной душой когда-то жил.

 

И, как во сне родные тени,

Встречал я с радостной тоской

Базилик рухнувших ступени

И плиты древней мостовой.

 

А надо мною, как вершина

Великих, пройденных веков,

Венчали арки Константина

Руину храмов и дворцов.

 

Дорог строитель чудотворный,

Народ Траяна! Твой завет,

Спокойный, строгий и упорный,

В гранит и мрамор здесь одет.

 

Твоих развалин камень каждый

Напоминает мне - вести

К мете, намеченной однажды,

Среди пустынь свои пути.

 

Август 1908

 

 

[Illa in alvo -

     Она имеет во чреве (лат.)]

 

Ее движенья непроворны,

Она ступает тяжело,

Неся сосуд нерукотворный,

В который небо снизошло.

 

Святому таинству причастна

И той причастностью горда,

Она по-новому прекрасна,

Вне вожделений, вне стыда.

 

В ночь наслажденья, в миг объятья,

Когда душа была пьяна,

Свершилась истина зачатья,

О чем не ведала она!

 

В изнеможеньи и в истоме

Она спала без грез, без сил,

Но, как в эфирном водоеме,

В ней целый мир уже почил.

 

Ты знал ее меж содроганий

И думал, что она твоя...

И вот она с безвестной грани

Приносит тайну бытия!

 

Когда мужчина встал от роковой постели,

Он отрывает вдруг себя от чар ночных,

Дневные яркости на нем отяготели,

И он бежит в огне - лучей дневных.

 

Как пахарь бросил он зиждительное семя,

Он снова жаждет дня, чтоб снова изнемочь, -

Ее ж из рук своих освобождает Время,

На много месяцев владеет ею Ночь!

 

Ночь - Тайна - Мрак - Неведомое - Чудо,

Нам непонятное, что приняла она...

Была любовь и миг, иль только трепет блуда, -

И вновь вселенная в душе воплощена!

 

Ребекка! Лия! мать! с любовью или злобой

Сокрытый плод нося, ты служишь, как раба,

Но труд ответственный дала тебе судьба:

Ты охраняешь мир таинственной утробой.

 

В ней сберегаешь ты прошедшие века,

Которые преемственностью живы,

Лелеешь юности красивые порывы

И мудрое молчанье старика.

 

Пространство, время, мысль - вмещаешь дважды ты,

Вмещаешь и даешь им новое теченье:

Ты, женщина, ценой деторожденья

Удерживаешь нас у грани темноты!

 

Неси, о мать, свой плод! внемли глубокой дрожи,

Таи дитя, оберегай, питай

И после, в срочный час, припав на ложе,

Яви земле опять воскресший май!

 

Свершилось, Сон недавний явен,

Миг вожделенья воплощен:

С тобой твой сын пред богом равен,

Как ты сама - бессмертен он!

 

Что была свято, что преступно,

Что соблазняло мысль твою,

Ему открыто и доступно,

И он как первенец в раю.

 

Чтб пережито - не вернется,

Берем мы миги, их губя!

Ему же солнце улыбнется

Лучом, погасшим для тебя!

 

И снова будут чисты розы,

И первой первая любовь!

Людьми изведанные грезы

Неведомыми станут вновь.

 

И кто-то, сладкий яд объятья

Вдохнув с дыханьем темноты

(Быть может, также в час зачатья),

В его руках уснет, как ты!

 

Иди походкой непоспешной,

Неси священный свой сосуд,

В преддверьи каждой ночи грешной

Два ангела с мечами ждут.

 

Спадут, как легкие одежды,

Мгновенья радостей ночных.

Иные, строгие надежды

Откроются за тканью их.

 

Она покров заветной тайны,

Сокрытой в явности веков,

Но неземной, необычайный,

Огнем пронизанный покров.

 

Прими его, покрой главу им,

И в сумраке его молись,

И верь под страстным поцелуем,

Что в небе глубь и в бездне высь!

 

Июль 1902

 

Над картой Европы 1922 г.

 

Встарь, исчерченная карта

Блещет в красках новизны -

От былых Столбов Мелькарта

До Колхидской крутизны.

 

Кто зигзаги да разводы

Рисовал здесь набело?

Словно временем на своды

Сотню трещин навело.

 

Или призрачны седины

Праарийских стариков,

И напрасно стяг единый

Подымался в гарь веков?

 

Там, где гений Александра

В общий остров единил

Край Перикла, край Лисандра,

Царства Милий, древний Нил?

 

Там, где гордость Газдрубала,

Словно молотом хрусталь,

Беспощадно разрубала

Рима пламенная сталь?

 

Там, где папы громоздили

Вновь на Оссу Пелион?

Там, где огненных идиллий

Был творцом Наполеон?

 

Где мечты? Везде пределы,

Каждый с каждым снова враг;

Голубь мира поседелый

Брошен был весной в овраг.

 

Это - Крон седобородый

Говорит веками нам:

Суждено спаять народы

Только красным знаменам.

 

26 марта 1922

 

Над призраками и действительностью...

 

Над призраками и действительностью,

Над всеми тайными соблазнами,

Над оболыценьем ласк и неги,

Поэт! на всех путях твоих,

Как семицветной обольстительностью

Круг радуги лучами разными

Сиял спасенному в ковчеге,

Пусть высоко блистает стих!

 

Над Северным морем

 

Над морем, где древние фризы,

Готовя отважный поход,

Пускались в туман серо–сизый

По гребням озлобленных вод, –

 

Над морем, что, словно гигантский,

Титанами вырытый ров,

Отрезало берег британский

От нижнегерманских лугов, –

 

Бреду я, в томленьи счастливом

Неясно–ласкающих дум,

По отмели, вскрытой отливом,

Под смутно–размеренный шум.

 

Волна набегает, узорно

Извивами чертит песок

И снова отходит покорно,

Горсть раковин бросив у ног;

 

Летит красноклювая птица,

Глядя на меня без вражды,

И чаек морских вереница

Присела у самой воды;

 

Вдали, как на старой гравюре,

В тумане уходит из глаз,

Привыкший к просторам и к буре,

Широкий рыбацкий баркас...

 

Поют океанские струны

Напевы неведомых лет,

И слушают серые дюны

Любовно–суровый привет.

 

И кажутся сердцу знакомы

И эти напевы тоски,

И пенные эти изломы,

И влажные эти пески,

 

И этот туман серо–сизый

Над взрытыми далями вод..

Не с вами ли, древние фризы,

Пускался я в дерзкий поход?

 

5 июля 1913, Scheveningen

 

Нам проба

 

Крестят нас огненной купелью,

Нам проба — голод, холод, тьма,

Жизнь вкруг свистит льдяной метелью,

День к дню жмет горло, как тесьма.

 

Что ж! Ставка — мир, вселенной судьбы!

Наш век с веками в бой вступил.

Тот враг, кто скажет: «Отдохнуть бы!»

Лжец, кто, дрожа, вздохнет: «Нет сил!»

 

Кто слаб, в работе грозной гибни!

В прах, в кровь топчи любовь свою!

Чем крепче ветр, тем многозыбней

Понт в пристань пронесет ладью.

 

В час бури ропот — вопль измены,

Где смерч, там ядра кажут путь.

Стань, как гранит, влей пламя в вены,

Вдвинь сталь пружин, как сердце, в грудь!

 

Строг выбор: строй, рази — иль падай!

Нам нужен воин, кормчий, страж.

В ком жажда нег, тех нам не надо,

Кто дремлет, медлит — тот не наш!

 

Гордись, хоть миги жгли б, как плети,

Будь рад, хоть в снах ты изнемог,

Что, в свете молний — мир столетий

Иных ты, смертный, видеть мог!

 

1920

 

Наполеон

 

Да, на дороге поколений,

На пыли расточенных лет,

Твоих шагов, твоих движений

Остался неизменный след.

 

Ты скован был по мысли Рока

Из тяжести и властных сил:

Не мог ты не ступать глубоко,

И шаг твой землю тяготил.

 

Что строилось трудом суровым,

Вставало медленно в веках,

Ты сокрушал случайным словом,

Движеньем повергал во прах.

 

Сам изумлен служеньем счастья,

Ты, как пращой, метал войска,

И мировое самовластье

Бросал, как ставку игрока.

 

Пьянея славой неизменной,

Ты шел сквозь мир, круша, дробя...

И стало, наконец, вселенной

Невмоготу носить тебя.

 

Земля дохнула полной грудью,

И ты, как лист в дыханье гроз,

Взвился, и полетел к безлюдью,

И пал, бессильный, на утес, -

 

Где, на раздольи одичалом,

От века этих дней ждала

Тебя достойным пьедесталом

Со дна встающая скала!

 

26 апреля 1901

 

Народные вожди

 

Народные вожди! вы — вал, взметенный бурей

И ветром поднятый победно в вышину.

Вкруг — неумолчный рев, крик разъяренных фурий,

Шум яростной волны, сшибающей волну;

 

Вкруг — гибель кораблей: изломанные снасти,

Обломки мачт и рей, скарб жалкий, и везде

Мельканье чьих–то тел — у темных сил во власти,

Носимых горестно на досках по воде!

 

И видят, в грозный миг, глотая соль, матросы,

Как вал, велик и горд, проходит мимо них,

Чтоб грудью поднятой ударить об утесы

И дальше путь пробить для вольных волн морских!

 

За ним громады волн стремятся, и покорно

Они идут, куда их вал зовет идти:

То губят вместе с ним под твердью грозно–черной,

То вместе с ним творят грядущему пути.

 

Но, морем поднятый, вал только морем властен,

Он волнами влеком, как волны он влечет —

Так ты, народный вождь, и силен и прекрасен,

Пока, как гребень волн, несет тебя — народ!

 

1918

 

Начинающему

 

...доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит!

 

А. Пушкин

 

Нет, мы не только творцы, мы все и хранители тайны!

В образах, в ритмах, в словах есть откровенья веков.

Гимнов заветные звуки для слуха жрецов не случайны,

Праздный в них различит лишь сочетания слов.

 

Пиндар, Вергилий и Данте, Гете и Пушкин - согласно

В явные знаки вплели скрытых намеков черты.

Их угадав, задрожал ли ты дрожью предчувствий

неясной?

Нет? так сними свой венок: чужд Полигимнии ты.

 

1906

 

Наш демон

 

Άπάντι δαίμων άνδρι.

          Μένανδρος

 

     У каждого человека свой демон. -

          Менандр (греч.)

 

 

У каждого свой тайный демон.

Влечет неумолимо он

Наполеона через Неман

И Цезаря чрез Рубикон.

 

Не демон ли тебе, Россия,

Пути указывал в былом, -

На берег Сити в дни Батыя,

На берег Дона при Донском?

 

Не он ли вел Петра к Полтаве,

Чтоб вывести к струям Невы,

И дни Тильзита, дни бесславии,

Затмил пыланием Москвы?

 

Куда ж теперь, от скал Цусимы,

От ужаса декабрьских дней,

Ты нас влечешь, неодолимый?

Не видно вех, и нет путей.

 

Где ты, наш демон? Или бросил

Ты вверенный тебе народ,

Как моряка без мачт и весел,

Как путника в глуши болот?

 

Явись в лучах, как страж господень,

Иль встань, как призрак гробовой,

Но дай нам знак, что не бесплоден

Столетий подвиг роковой!

 

1908

 

Не довольно ль вы прошлое нежили...

 

Не довольно ль вы прошлое нежили,

К былому льнули, как дети?

Не прекрасней ль мир нынешний, нежели

Мертвый хлам изжитых столетий?

 

Иль незримо не скрещены радио,

Чтоб кричать о вселенской правде,

Над дворцами, что строил Палладио,

Над твоими стенами, Клавдий!

 

Не жужжат монопланы пропеллером,

Не гремят крылом цеппелины.

Над старым Ауэрбах-келлером,

Где пел дьявол под звон мандолины?

 

На дорогах, изогнутых змеями,

Авто не хохочут ли пьяно

Над застывшими в зное Помпеями,

Над черным сном Геркулана?

 

А там на просторе, гляньте-ка,

Вспенены китами ль пучины?

Под флотами стонет Атлантика,

Взрезают глубь субмарины!

 

Не память

 

Как дни тревожит сон вчерашний,

Не память, - зов, хмельней вина, -

Зовет в поля, где комья пашни

Бьет в плуг, цепляясь, целина.

 

Рука гудит наследьем кровным -

Сев разметать, в ладонь собрав,

Цеп над снопом обрушить; ровным

Размахом срезать роскошь трав.

 

Во мне вдруг вздрогнет доля деда,

Кто вел соху под барский бич...

И (клич сквозь ночь!) я снова, где-то, -

Всё тот же старый костромич.

 

И с солнцем тают (радуг льдины!)

Витражи стран, кулисы книг:

Идет, вдоль всей земли единый,

Русь, твой синеющий сошник!

 

Мужичья Русь! Там, вне заводов,

Без фабрик, - обреченный край,

Где кроет бор под бурей сводов,

Где домовой прет спать в сарай, -

 

Как ты в мечты стучишь огнивом?

Не память, - зов, хмельней вина, -

К стогам снегов, к весенним нивам,

Где с Волгой делит дол Двина!

 

30 сентября 1923

 

* * *

 

Не плачь и не думай:

Прошедшего – нет!

Приветственным шумом

Врывается свет.

 

Уснувши, ты умер

И утром воскрес, –

Смотри же без думы

На дали небес.

 

Что вечно – желанно,

Что горько – умрет...

Иди неустанно

Вперед и вперед.

 

9 сентября 1896

 

Не так же ль годы, годы прежде...

 

Не так же ль годы, годы прежде

Бродил я на закате дня,

Не так же ль ветер, слабый, нежный,

Предупреждал, шумя, меня.

 

Но той же радостной надежде

Душа, как прежде, предана,

И страстью, буйной и мятежной,

Как прежде, все живет она!

 

Ловлю, как прежде, шорох каждый

Вечерних листьев, дум своих,

Ищу восторгов и печали,

Бесшумных грез певучий стих.

 

И жажды, ненасытной жажды

Еще мой дух не утолил,

И хочет он к безвестной дали

Стремиться до последних сил.

 

Нить Ариадны

 

Вперяю взор, бессильно жадный:

Везде кругом сырая мгла.

Каким путем нить Ариадны

Меня до бездны довела?

 

Я помню сходы и проходы,

И зал круги, и лестниц винт,

Из мира солнца и свободы

Вступил я, дерзкий, в лабиринт.

 

В руках я нес клубок царевны,

Я шел и пел; тянулась нить.

Я счастлив был, что жар полдневный

В подземной тьме могу избыть.

 

И, видев странные чертоги

И посмотрев на чудеса,

Я повернул на полдороге,

Чтоб выйти вновь под небеса,

 

Чтоб после тайн безлюдной ночи

Меня ласкала синева,

Чтоб целовать подругу в очи,

Прочтя заветные слова...

 

И долго я бежал по нити

И ждал: пахнет весна и свет.

Но воздух был все ядовитей

И гуще тьма... Вдруг нити - нет.

 

И я один в беззвучном зале.

Мой факел пальцы мне обжег.

Завесой сумерки упали.

В бездонном мраке нет дорог.

 

Я, путешественник случайный,

На подвиг трудный обречен.

Мстит лабиринт! Святые тайны

Не выдает пришельцам он.

 

28 октября 1902

 

Новый синтаксис

 

Язык изломан? Что ж! - глядите:

Слова истлевшие дотла.

Их разбирать ли, как Эдите

На поле Гастингском тела?

 

Век взвихрен был; стихия речи

Чудовищами шла из русл,

И ил, осевший вдоль поречий,

Шершавой гривой заскорузл.

 

Но так из грязи черной встали

Пред миром чудеса Хеми,

И он, как шлак в Иоахимстале, -

Целенье долгих анемий.

 

В напеве первом пусть кричащий

Звук: то забыл про немоту

Сын Креза, то в воскресшей чаще

Возобновленный зов «ату!».

 

Над Метценжером и Матиссом

Пронесся озверелый лов, -

Сквозь Репина к супрематистам,

От Пушкина до этих слов.

 

1922

 

Ночь

 

Горящее лицо земля

В прохладной тени окунула.

Пустеют знойные поля,

В столицах молкнет песня гула.

 

Идет и торжествует мгла,

На лампы дует, гасит свечи,

В постели к любящим легла

И властно их смежила речи.

 

Но пробуждается разврат.

В его блестящие приюты

Сквозь тьму, по улицам, спешат

Скитальцы покупать минуты.

 

Стрелой вонзаясь в города,

Свистя в полях, гремя над бездной,

Летят немолчно поезда

Вперед по полосе железной.

 

Глядят несытые ряды

Фабричных окон в темный холод,

Не тихнет резкий стон руды,

Ему в ответ хохочет молот.

 

И, спину яростно клоня,

Скрывают бешенство проклятий

Среди железа и огня

Давно испытанные рати.

 

Сентябрь 1902

 

Ночью (Дремлет Москва...)

 

Дремлет Москва, словно самка спящего страуса,

Грязные крылья по темной почве раскинуты,

Кругло–тяжелые веки безжизненно сдвинуты,

Тянется шея – беззвучная, черная Яуза.

 

Чуешь себя в африканской пустыне на роздыхе.

Чу! что за шум? не летят ли арабские всадники?

Нет! качая грузными крыльями в воздухе,

То приближаются хищные птицы – стервятники.

 

Падали запах знаком крылатым разбойникам,

Грозен голос близкого к жизни возмездия.

Встанешь, глядишь... а они все кружат над покойником,

В небе ж тропическом ярко сверкают созвездия.

 

20 июня 1895

 

О последнем рязанском князе Иване Ивановиче

 

Ой вы, струночки - многозвончаты!

Балалаечка - многознаечка!

Уж ты спой нам весело

Свою песенку,

Спой нам нонче ты, нонче ты, нонче ты...

 

Как рязанский князь под замком сидит,

Под замком сидит, на Москву глядит,

Думу думает, вспоминает он,

Как людьми московскими без вины полонен,

Как его по улицам вели давеча,

Природного князя, Святославича,

Как глядел на него московский народ,

Провожал, смеясь, от Калужских ворот.

А ему, князю, подобает честь:

В старшинстве своем на злат-стол воссесть.

Вот в венце он горит, а кругом - лучи!

Поклоняются князья - Мономаховичи.

Но и тех любить всей душой он рад,

В племени Рюрика всем старший брат.

Вот он кликнет клич, кто горазд воевать!

На коне он сам поведет свою рать

На Свею, на Литву, на поганый Крым...

(А не хочет кто, отъезжай к другим!)

Споют гусляры про славную брань,

Потешат, прославят древнюю Рязань.

Но кругом темно - тишина, -

За решеткой в окно Москва видна,

Не услышит никто удалый клич,

За замком сидит последний Ольгович.

Поведут его, жди, середи воров

На злую казнь на кремлевский ров.

Ой вы, струночки - многозвончаты!

Ой подруженька - многознаечка!

Спой нам нонче ты, спой нам нонче ты,

Балалаечка!

 

27 ноября 1899

 

О себе самом

 

Хвала вам, девяти Каменам!

 

Пушкин

 

 

Когда мечты любви томили

На утре жизни, - нежа их,

Я в детской книге «Ювенилий»

Влил ранний опыт в робкий стих.

 

Мечту потом пленили дали:

Японский штрих, французский севр,

Все то, об чем века мечтали, -

Чтоб ожил мир былой - в «Chefs d’oeuvre».

 

И, трепет неземных предчувствий

Средь книг и беглых встреч тая,

Я крылий снам искал в искусстве

И назвал книгу: «Это - я!»

 

Но час настал для «Третьей Стражи».

Я, в шуме улиц, понял власть

Встающих в городе миражей,

Твоих звенящих зовов, страсть!

 

Изведав мглы блаженств и скорби,

Победы пьяность, смертный страх,

Я мог надменно «Urbi et Orbi»

Петь гимн в уверенных стихах.

 

Когда ж в великих катастрофах

Наш край дрожал, и кликал Рок, -

Венчая жизнь в певучих строфах,

Я на себя взложил «Венок».

 

В те дни и юноши и девы

Приветом встретили певца,

А я слагал им «Все напевы»,

Пленяя, тайной слов, сердца.

 

Но, не устав искать, спокойно

Я озирал сцепленья дней,

Чтоб пред людьми, в оправе стройной,

Поставить «Зеркало Теней».

 

Я ждал себе одной награды, -

Предаться вновь влеченью снов,

И славить мира все услады,

И «Радуги» все «семь цветов»!

 

Но гром взгремел. Молчать - измена,

До дна взволнован мой народ...

Ужель «Девятая Камена»

Победных песен не споет?

 

А вслед? Конец ли долгим сменам?

Предел блужданьям стольких лет?

«Хвала вам, девяти Каменам!»

Но путь укажет Мусагет!

 

Март 1917

 

* * *

 

О, закрой свои бледные ноги

 

3 декабря 1894

 

О, фетовский, душе знакомый стих...

 

О, фетовский, душе знакомый стих,

Как он звучит ласкательно и звучно!

Сроднился он с движеньем дум моих.

Ряд образов поэта неразлучно

Живет с мечтой, и я лелею их

В тревогах жизни, бледной и докучной;

 

И мило мне их нынче воскресить,

Вплетая в ткань мою чужую нить.

Лишь повторю ряд этих слов - мгновенно

Прошедшее пред памятью встает.

Всегда былое сердцу драгоценно,

И стих любимый связан неизменно

С былыми днями счастья и забот.

 

Облака

 

Облака опять поставили

Паруса свои.

В зыбь небес свой бег направили,

Белые ладьи.

 

Тихо, плавно, без усилия,

В даль без берегов

Вышла дружная флотилия

Сказочных пловцов.

 

И, пленяясь теми сферами,

Смотрим мы с полей,

Как скользят рядами серыми

Кили кораблей.

 

Hо и нас ведь должен с палубы

Видит кто–нибудь,

Чье желанье сознавало бы

Этот водный путь!

 

21 августа 1903, Старое Село

 

* * *

 

Облегчи нам страдания, боже!

Мы, как звери, вгнездились в пещеры –

Жестко наше гранитное ложе,

Душно нам без лучей и без веры.

 

Самоцветные камни блистают,

Вдаль уходят колонн вереницы,

Из холодных щелей выползают

Саламандры, ужи и мокрицы.

 

Наши язвы наполнены гноем,

Наше тело на падаль похоже...

О, простри над могильным покоем

Покрывало последнее, боже!

 

15 декабря 1894

 

Обязательства

 

Я не знаю других обязательств,

Кроме девственной веры в себя.

Этой истине нет доказательств,

Эту тайну я понял, любя.

 

Бесконечны пути совершенства,

О, храни каждый миг бытия!

В этом мире одно есть блаженство –

Сознавать, что ты выше себя.

 

Презренье – бесстрастие – нежность –

Эти три – вот дорога твоя.

Хорошо, уносясь в безбрежность,

За собою видеть себя.

 

1898

 

Одиночество

 

Проходят дни, проходят сроки,
Свободы тщетно жаждем мы.
Мы беспощадно одиноки
На дне своей души-тюрьмы!

Присуждены мы к вечной келье,
И в наше тусклое окно
Чужое горе и веселье
Так дьявольски искажено.

Напрасно жизнь проходит рядом
За днями день, за годом год.
Мы лжём любовью, словом, взглядом. –

Вся сущность человека лжёт!

Нет сил сказать, нет сил услышать.
Невластно ухо, мёртв язык.
Лишь время знает, чем утишить
Безумно вопиющий крик.

Срывай последние одежды
И грудью всей на грудь прильни, – 

Порыв бессилен! Нет надежды!
И в самой страсти мы одни!

Нет единенья, нет слиянья, –
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.

Напрасно дух о свод железный
Стучится крыльями, скользя.
Он вечно здесь, над той же бездной:
Упасть в соседнюю – нельзя!

И путник посредине луга,
Кругом бросает тщетный взор:
Мы вечно, вечно в центре круга,
И вечно замкнут кругозор!

 

Одно лишь

 

Я ль не искал под бурей гибели,

Бросая киль в разрез волны,

Когда, гудя, все ветры зыбили

Вкруг черный омут глубины?

 

Не я ль, смеясь над жизнью старящей,

Хранил всех юных сил разбег,

Когда сребрил виски товарищей,

Губя их пыл, предсмертный снег?

 

Ах, много в прошлом, листья спадшие,

Друзей, любовниц, книг и снов!

Но вновь в пути мне братья младшие

Плели венки живых цветов.

 

За кругом круг сменив видения,

Я к новым далям страсть донес,

Пью грозы дней земных, не менее,

Чем прежде, пьян от нежных слез.

 

К чему ж судьбой, слепой прелестницей,

В огне и тьме я был храним,

И долгих лет спиральной лестницей

В блеск молний вышел, невредим?

 

Одно лишь знаю: дальше к свету я

Пойду, громам нежданным рад,

Ловя все миги и не сетуя,

Отцветший час бросать назад.

 

9 января 1921

 

Одному из братьев

 

Свой суд холодный и враждебный

Ты произнес, но ты не прав!

Мои стихи - сосуд волшебный

В тиши отстоянных отрав!

 

Стремлюсь, как ты, к земному раю

Я, под безмерностью небес:

Как ты, на всех запястьях знаю

Следы невидимых желез.

 

Но, узник, ты схватил секиру,

Ты рубишь твердый камень стен,

А я, таясь, готовлю миру

Яд, где огонь запечатлен.

 

Он входит в кровь, он входит в душу,

Преображает явь и сон...

Так! я незримо стены рушу,

В которых дух наш заточен.

 

Чтоб в день, когда мы сбросим цепи

С покорных рук, с усталых ног,

Мечтам открылись бы все степи

И волям - дали всех дорог.

 

15 - 16 июля, 20 августа 1905

 

Оклики

 

Четвертый Октябрь

 

Окликаю Коршуна в пустыне:

— Что летишь, озлоблен и несмел?—

«Кончен пир мой! более не стынет

Труп за трупом там, где бой гремел!»

 

Окликаю Волка, что поводит

Сумрачно зрачками: — Что уныл?—

«Нет мне места на пустом заводе:

Утром колокол на нем звонил...»

 

Окликаю Ветер: — Почему ты

Вой ведешь на сумрачных ладах?—

«Больше мне нельзя в годину смуты

Раздувать пожары в городах!»

 

Окликаю Зиму:— Эй, старуха!

Что твоя повисла голова?—

«Плохо мне! Прикончена разруха,

Всюду мне в лицо трещат дрова».

 

Чу! гудок фабричный! Чу! взывают

Свистом, пролетая, поезда.

Красные знамена обвивают

Русь былую, словно пояса.

 

Что грозило, выло и рычало,

Все притихло, чуя пятый год.

Люди, люди! Это лишь начало,

Октября четвертого приход!

 

Из войны, из распрь и потрясений

Все мы вышли к бодрому труду;

Мы куем, справляя срок весенний,

Новой жизни новую руду.

 

Кто трудился, всяк на праздник прошен!

Путь вперед — роскошен и широк.

Это — зов, что в глубь столетий брошен,

Это — наше право, это — рок!

 

25–30 октября 1921

 

Октябрь 1917 года

 

Есть месяцы, отмеченные Роком

В календаре столетий. Кто сотрет

На мировых скрижалях иды марта,

Когда последний римский вольнолюбец

Тирану в грудь направил свой клинок?

Как позабыть, в холодно–мглистом полдне,

Строй дерзких, град картечи, все, что слито

С глухим четырнадцатым декабря?

Как знамена, кровавым блеском реют

Над морем Революции Великой

Двадцатое июня, и десятый

День августа, и скорбный день — брюмер.

Та ж Франция явила два пыланья —

Февральской и июльской новизны.

Но выше всех над датами святыми,

Над декабрем, чем светел пятый год,

Над февралем семнадцатого года,

Сверкаешь ты, слепительный Октябрь,

Преобразивший сумрачную осень

В ликующую силами весну,

Зажегший новый день над дряхлой жизнью

И заревом немеркнущим, победно

Нам озаривший правый путь в веках!

 

1920

 

* * *

 

Умер великий Пан.

 

Она в густой траве запряталась ничком,

Еще полна любви, уже полна стыдом.

Ей слышен трубный звук: то император пленный

Выносит варварам регалии Равенны;

Ей слышен чей–то стон,— как будто плачет лес,

То голоса ли нимф, то голос ли небес;

Но внемлют вместе с ней безмолвные поляны:

Богиня умерла, нет более Дианы!

 

3 октября 1894

 

Опять в Венеции

 

Опять встречаю с дрожью прежней,

Венеция, твой пышный прах!

Он величавей, безмятежней

Всего, что создано в веках!

 

Что наших робких дерзновений

Полет, лишенный крыльев! Здесь

Посмел желать народный гений

И замысл свой исчерпать весь.

 

Где грезят древние палаты,

Являя мраморные сны,

Не горько вспомнить мне не сжатый

Посев моей былой весны,

 

И над руиной Кампаниле,

Венчавшей прежде облик твой,

О всем прекрасном, что в могиле,

Мечтать с поникшей головой.

 

Пусть гибнет все, в чем время вольно,

И в краткой жизни, и в веках!

Я вновь целую богомольно

Венеции бессмертный npaxl

 

1 августа 1908

 

Опять мой посох приготовлен...

 

Опять мой посох приготовлен,

Все тот же, старый и простой,

И день отбытия условлен -

Отмечен роковой чертой.

 

Там, за окном, в пустом пространстве,

Все тот же - милый лик луны.

Кругом - трофеи прежних странствий,

Как память мира и войны.

 

Там - камни с гор, там - лук и стрелы,

Там - идолы, там - странный щит,

Мой облик, грустно-поседелый,

На них из зеркала глядит.

 

Вот - карты; резко исчертила

Их чья-то сильная рука.

Вот - книги; что когда-то жило,

Звучит в них - зов издалека!

 

А там - собранье всех приветствий,

Дипломов пышных и венков...

(О, слава! Как приманчив в детстве

Твой льстивый, твой лукавый зов!)

 

Так почему ж, под мирной сенью,

Мне не дремать покойным сном,

Не доверяться наслажденью

Мечты о буйном, о былом?

 

Я окружен давно почетом,

Хвалой ненужной утомлен.

Зачем же бурям и заботам

Я брошу мой счастливый сон?

 

Опять сон

 

Мне опять приснились дебри,

Глушь пустынь, заката тишь.

Желтый лев крадется к зебре

Через травы и камыш.

 

Предо мной стволы упрямо

В небо ветви вознесли.

Слышу шаг гиппопотама,

Заросль мнущего вдали.

 

На утесе безопасен,

Весь я – зренье, весь я – слух.

Но виденья старых басен

Возмущают слабый дух.

 

Крылья огненного змея

Не затмят ли вдруг закат?

Не взлетит ли, искры сея,

Он над нами, смерти рад?

 

Из камней не выйдет вдруг ли

Племя карликов ко мне?

Обращая ветки в угли,

Лес не встанет ли в огне?

 

Месяц вышел. Громче шорох.

Зебра мчится вдалеке.

Лев, взрывая листьев ворох,

Тупо тянется к реке.

 

Дали сумрачны и глухи.

Хруст слышнее. Страшно. Ведь

Кто же знает: это ль духи

Иль пещеры царь – медведь!

 

1895

 

Орел двуглавый

 

Бывало, клекотом тревожа целый мир

И ясно озарен неугасимой славой,

С полуночной скалы взлетал в седой эфир

Орел двуглавый.

 

Перун Юпитера в своих когтях он нес

И сеял вкруг себя губительные громы,

Бросая на врагов, в час беспощадных гроз,

Огней изломы.

 

Но с диким кобчиком, за лакомый кусок

Поспорив у моря, вступил он в бой без чести,

И, клюнутый в крыло, угрюм, уныл и строг,

Сел на насесте.

 

Пусть рана зажила, - все помня о былом,

Он со скалы своей взлетать не смеет в долы,

Лишь подозрительно бросает взор кругом,

Страшась крамолы.

 

Пусть снова бой идет за реки, за моря,

На ловлю пусть летят опять цари пернатых;

Предпочитает он, чем в бой вступать, паря, -

Сидеть в палатах.

 

Но, чтоб не растерять остаток прежних сил,

Порой подъемлет он перун свой, как бывало...

И грозной молнией уж сколько поразил

Он птицы малой!

 

И сколько вкруг себя он разогнал друзей,

Посмевших перед ним свободно молвить слово:

Теперь его завет один: «Дави и бей

Всё то, что ново!»

 

Бывало, пестунов он выбирать умел,

Когда он замышлял опять полет гигантский,

Потемкин был при нем, Державин славу пел,

Служил Сперанский.

 

Но пустота теперь на северной скале;

Крыло орла висит, и взор орлиный смутен,

А служит птичником при стихнувшем орле

Теперь Распутин.

 

10 июля 1914

 

Орфей и аргонавты

 

Боги позволили, Арго достроен,

Отдан канат произволу зыбей.

Станешь ли ты между смелых, как воин,

Скал чарователь, Орфей?

 

Тифис, держи неуклонно кормило!

Мели выглядывай, зоркий Линкей!

Тиграм и камням довольно служила

Лира твоя, о Орфей!

 

Мощен Геракл, благороден Менотий,

Мудр многоопытный старец Нелей, -

Ты же провидел в священной дремоте

Путь предстоящий, Орфей!

 

Слава Язону! руно золотое

Жаждет вернуть он отчизне своей.

В день, когда вышли на подвиг герои,

Будь им сподвижник, Орфей!

 

Славь им восторг достижимой награды,

Думами темных гребцов овладей

И навсегда закляни Симплегады

Гимном волшебным, Орфей!

 

5 - 6 ноября 1904

 

Освобожденная Россия

 

Освобожденная Россия, -

Какие дивные слова!

В них пробужденная стихия

Народной гордости - жива!

 

Как много раз, в былые годы,

Мы различали властный зов:

Зов обновленья и свободы,

Стон-вызов будущих веков!

 

Они, пред нами стоя, грозно

Нас вопрошали: «Долго ль ждать?

Пройдут года, и будет поздно!

На сроках есть своя печать.

 

Пусть вам тяжелый жребий выпал:

Вы ль отречетесь от него?

По всем столетьям Рок рассыпал

Задачи, труд и торжество!»

 

Кто, кто был глух на эти зовы?

Кто, кто был слеп средь долгой тьмы?

С восторгом первый гул суровый, -

Обвала гул признали мы.

 

То, десять лет назад, надлома

Ужасный грохот пробежал...

И вот теперь, под голос грома,

Сорвался и летит обвал!

 

И тем, кто в том работал, - слава!

Не даром жертвы без числа

Россия, в дни борьбы кровавой

И в дни былого, принесла!

 

Не даром сгибли сотни жизней

На плахе, в тюрьмах и в снегах!

Их смертный стон был гимн отчизне,

Их подвиг оживет в веках!

 

Как те, и наше поколенье

Свой долг исполнило вполне.

Блажен, въявь видевший мгновенья,

Что прежде грезились во сне!

 

Воплощены сны вековые

Всех лучших, всех живых сердец:

Преображенная Россия

Свободной стала, - наконец!

 

1 марта 1917

 

Осеннее чувство

 

Гаснут розовые краски

В бледном отблеске луны;

Замерзают в льдинах сказки

О страданиях весны;

 

Светлых вымыслов развязки

В черный креп облечены,

И на празднествах все пляски

Ликом смерти смущены.

 

Под лучами юной грезы

Не цветут созвучий розы

На куртинах Красоты,

 

И сквозь окна снов бессвязных

Не встречают звезд алмазных

Утомленные мечты.

 

19 февраля 1893

 

Отверженный герой

 

Памяти Дениса Папина

 

В серебряной пыли полуночная влага

Пленяет отдыхом усталые мечты,

И в зыбкой тишине речного саркофага

Отверженный герой не слышит клеветы.

 

Не проклинай людей! Настанет трепет, стоны

Вновь будут искренни, молитвы горячи,

Смутится яркий день, – и солнечной короны

Заблещут в полутьме священные лучи!

 

20 мая 1894

 

Отрады

 

Знаю я сладких четыре отрады.

Первая – радость в сознании жить.

Птицы, и тучи, и призраки – рады,

Рады на миг и для вечности быть.

 

Радость вторая – в огнях лучезарна!

Строфы поэзии – смысл бытия.

Тютчева песни и думы Верхарна,

Вас, поклоняясь, приветствую я.

 

Третий восторг – то восторг быть любимым,

Ведать бессменно, что ты не один.

Связаны, скованы словом незримым,

Двое летим мы над страхом глубин.

 

Радость последняя – радость предчувствий,

Знать, что за смертью есть мир бытия.

Сны совершенства! в мечтах и в искусстве

Вас, поклоняясь, приветствую я!

 

1900

 

Отреченье

 

Как долго о прошлом я плакал,

Как страстно грядущего ждал,

И Голос - угрюмый оракул -

«Довольно!» сегодня сказал.

 

«Довольно! надежды и чувства

Отныне былым назови,

Приветствуй лишь грезы искусства,

Ищи только вечной любви.

 

Ты счастием назвал волненье,

Молил у страданий венца,

Но вот он, твой путь, - отреченье,

И знай: этот путь - без конца!»

 

18 июля 1896

 

Офелия

 

Офелия гибла и пела,

И пела, сплетая венки,

С цветами, венками и песнью

На дно опустилась реки.

А. Фет

 

Ты не сплетала венков Офелии,

В руках не держала свежих цветов;

К окну подбежала, в хмельном веселии,

Раскрыла окно, как на радостный зов!

 

Внизу суетилась толпа безумная,

Под стуки копыт и свистки авто,

Толпа деловая, нарядная, шумная,

И тебя из толпы не видел никто.

 

Кому было дело до лика странного,

Высоко, высоко, в чужом окне!

Чего ж ты искала, давно желанного,

Блуждающим взором, внизу, на дне?

 

Никто головы не поднял, – и с хохотом

Ты кинулась вниз, на пустой гранит.

И что–то упало, с тяжелым грохотом,

Под зовы звонков и под стук копыт.

 

Метнулась толна и застыла, жадная,

Вкруг бедного тела, в крови, в пыли...

Но жизнь шумела, все та же, нарядная,

Авто и трамваи летели вдали.

 

1911

 

Паломникам свободы

 

Свои торжественные своды

Из-за ограды вековой

Вздымал к простору Храм Свободы,

Затерянный в тайге глухой.

 

Сюда, предчувствием томимы,

К угрюмо запертым дверям,

Сходились часто пилигримы

Возжечь усердно фимиам.

 

И, плача у заветной двери,

Не смея прикоснуться к ней,

Вновь уходили, - той же вере

Учить, как тайне, сыновей.

 

И с гулом рухнули затворы,

И дрогнула стена кругом,

И вот уже горят, как взоры,

Все окна храма торжеством.

 

Так что ж, с испугом и укором,

Паломники иных времен

Глядят, как зарево над бором

Весь заливает небосклон.

 

1905

 

Памятник

 

Sume superbiam...

                Horatius

 

        Преисполнись гордости...

                Гораций (лат.)]

 

Мой памятник стоит, из строф созвучных сложен.

Кричите, буйствуйте, - его вам не свалить!

Распад певучих слов в грядущем невозможен, -

Я есмь и вечно должен быть.

 

И станов всех бойцы, и люди разных вкусов,

В каморке бедняка, и во дворце царя,

Ликуя, назовут меня - Валерий Брюсов,

О друге с дружбой говоря.

 

В сады Украины, в шум и яркий сон столицы,

К преддверьям Индии, на берег Иртыша, -

Повсюду долетят горящие страницы,

В которых спит моя душа.

 

За многих думал я, за всех знал муки страсти,

Но станет ясно всем, что эта песнь - о них,

И, у далеких грез в неодолимой власти,

Прославят гордо каждый стих.

 

И в новых звуках зов проникнет за пределы

Печальной родины, и немец, и француз

Покорно повторят мой стих осиротелый,

Подарок благосклонных Муз.

 

Что слава наших дней? - случайная забава!

Что клевета друзей? - презрение хулам!

Венчай мое чело, иных столетий Слава,

Вводя меня в всемирный храм.

 

Июль 1912

 

Папоротник

 

Предвечерний час объемлет

Окружающий орешник.

Чутко папоротник дремлет,

Где–то крикнул пересмешник.

 

В этих листьях слишком внешних,

В их точеном очертаньи,

Что–то есть миров нездешних...

Стал я в странном содроганьи,

 

И на миг в глубинах духа

(Там, где ужас многоликий)

Проскользнул безвольно, глухо

Трепет жизни жалкой, дикой.

 

Словно вдруг стволами к тучам

Вырос папоротник мощный.

Я бегу по мшистым кучам...

Бор не тронут, час полнощный.

 

Страшны люди, страшны звери,

Скалят пасти, копья точат.

Все виденья всех поверий

По кустам кругом хохочут.

 

В сердце ужас многоликий...

Как он жив в глубинах духа?

Облик жизни жалкой, дикой

Закивал мне, как старуха.

 

Предвечерний час объемлет

Окружающий орешник.

Небо древним тайнам внемлет,

Где–то крикнул пересмешник.

 

23 июля 1900

 

Париж

 

И я к тебе пришел, о город многоликий,

К просторам площадей, в открытые дворцы;

Я полюбил твой шум, все уличные крики:

Напев газетчиков, бичи и бубенцы;

 

Я полюбил твой мир, как сон, многообразный

И вечно дышащий, мучительно-живой...

Твоя стихия - жизнь, лишь в ней твои соблазны,

Ты на меня дохнул - и я навеки твой.

 

Порой казался мне ты беспощадно старым,

Но чаще ликовал, как резвое дитя.

В вечерний, тихий час по меркнущим бульварам

Меж окон блещущих людской поток катя.

 

Сверкали фонари, окутанные пряжей

Каштанов царственных; бросали свой призыв

Огни ночных реклам; летели экипажи,

И рос, и бурно рос глухой, людской прилив.

 

И эти тысячи и тысячи прохожих

Я сознавал волной, текущей в новый век.

И жадно я следил теченье вольных рек,

Сам - капелька на дне в их каменистых ложах,

 

А ты стоял во мгле - могучим, как судьба,

Колоссом, давящим бесчисленные рати...

Но не скудел пеан моих безумных братии,

И Города с Людьми не падала борьба...

 

Когда же, утомлен виденьями и светом,

Искал приюта я - меня манил собор,

Давно прославленный торжественным поэтом...

Как сладко здесь мечтал мой воспаленный взор,

Как были сладки мне узорчатые стекла,

Розетки в вышине - сплетенья звезд и лиц.

 

За ними суета невольно гасла, блекла,

Пред вечностью душа распростиралась ниц...

Забыв напев псалмов и тихий стон органа,

Я видел только свет, святой калейдоскоп,

Лишь краски и цвета сияли из тумана...

 

Была иль будет жизнь? и колыбель? и гроб?

И начинал мираж вращаться вкруг, сменяя

Все краски радуги, все отблески огней.

 

И краски были мир. В глубоких безднах рая

Не эти ль образы, века, не утомляя,

Ласкают взор ликующих теней?

 

А там, за Сеной, был еще приют священный.

Кругообразный храм и в бездне саркофаг,

Где, отделен от всех, спит император пленный, -

Суровый наш пророк и роковой наш враг!

 

Сквозь окна льется свет, то золотой, то синий,

Неяркий, слабый свет, таинственный, как мгла.

Прозрачным знаменем дрожит он над святыней,

Сливаясь с веяньем орлиного крыла!

 

Чем дольше здесь стоишь, тем все кругом безгласней,

Но в жуткой тишине растет беззвучный гром,

И оживает все, что было детской басней,

И с невозможностью стоишь к лицу лицом!

 

Он веком властвовал, как парусом матросы,

Он миллионам душ указывал их смерть;

И сжали вдруг его стеной тюрьмы утесы,

Как кровля, налегла расплавленная твердь.

 

Заснул он во дворце - и взор открыл в темнице,

И умер, не поняв, прошел ли страшный сон...

Иль он не миновал? ты грезишь, что в гробнице?

 

И вдруг войдешь сюда - с жезлом и в багрянице, -

И пред тобой падем мы ниц, Наполеон!

И эти крайности! - все буйство жизни нашей,

Средневековый мир, величье страшных дней, -

Париж, ты съединил в своей священной чаше,

Готовя страшный яд из цесен и идей!

 

Ты человечества - Мальстрем. Напрасно люди

Мечтают от твоих влияний ускользнуть!

Ты должен все смешать в чудовищном сосуде.

Блестит его резьба, незримо тает муть.

 

Ты властно всех берешь в зубчатые колеса,

И мелешь души всех, и веешь легкий прах.

А слезы вечности кропят его, как росы...

 

И ты стоишь, Париж, как мельница, в веках!

В тебе возможности, в тебе есть дух движенья,

Ты вольно окрылен, и вольных крыльев тень

Ложится и теперь на наши поколенья,

 

И стать великим днем здесь может каждый день.

Плотины баррикад вонзал ты смело в стены,

И замыкал поток мятущихся времен,

И раздроблял его в красивых брызгах пены.

 

Он дальше убегал, разбит, преображен.

Вторгались варвары в твой сжатый круг, крушили

Заветные углы твоих святых дворцов,

Но был не властен меч над тайной вечной были:

 

Как феникс, ты взлетал из дыма, жив и нов.

Париж не весь в домах, и в том иль в этом лике:

Он часть истории, идея, сказка, бред.

Свое бессмертие ты понял, о великий,

И бреду твоему исчезновенья - нет!

 

1903

 

Парки в Москве

 

Ты постиг ли, ты почувствовал ли,

Что, как звезды на заре,

Парки древние присутствовали

В день крестильный, в Октябре?

 

Нити длинные, свивавшиеся

От Ивана Калиты,

В тьме столетий затерявшиеся,

Были в узел завиты.

 

И, когда в Москве трагические

Залпы радовали слух,

Были жутки в ней – классические

Силуэты трех старух.

 

То – народными пирожницами,

То – крестьянками в лаптях,

Пробегали всюду – с ножницами

В дряхлых, скорченных руках.

 

Их толкали, грубо стискивали,

Им пришлось и брань испить,

Но они в толпе выискивали

Всей народной жизни нить.

 

И на площади, – мне сказывали, –

Там, где Кремль стоял как цель,

Нить разрезав, цепко связывали

К пряже – свежую кудель:

 

Чтоб страна, борьбой измученная,

Встать могла, бодра, легка,

И тянулась нить, рассученная

Вновь на долгие века!

 

Парус и чайка

 

То поспешно парус складывая,

То бессильно в бездну падая.

Напряженно режа волны,

Утомленный реет челн.

 

Но, свободно гребни срезывая,

Рядом вьется чайка резвая,

К тем зыбям летя смелее,

Где смятенье волн белей.

 

Вижу, не без тайной горечи,

Кто властительней, кто зорче.

Знаю: взор вонзивши рысий,

Птица мчит добычу ввысь.

 

1917

 

Певцу слова

 

Стародавней Ярославне тихий ропот струн:

Лик твой скорбный, лик твой бледный, как и прежде, юн.

Раным-рано ты проходишь по градской стене,

Ты заклятье шепчешь солнцу, ветру и волне,

Полететь зегзицей хочешь в даль, к реке Каял,

Где без сил, в траве кровавой, милый задремал.

Ах, о муже-господине вся твоя тоска!

И, крутясь, уносит слезы в степи Днепр-река.

 

Стародавней Ярославне тихий ропот струн:

Лик твой древний, лик твой светлый, как и прежде, юн.

Иль певец безвестный, мудрый, тот, кто «Слово» спел,

Все мечты веков грядущих тайно подсмотрел?

Или русских женщин лики все в тебе слиты?

Ты - Наташа, ты - и Лиза, и Татьяна - ты!

На стене ты плачешь утром... Как светла тоска!

И, крутясь, уносит слезы песнь певца - в века!

 

1912

 

Первый снег

 

Серебро, огни и блестки, –

Целый мир из серебра!

В жемчугах горят березки,

Черно–голые вчера.

 

Это – область чьей–то грезы,

Это – призраки и сны!

Все предметы старой прозы

Волшебством озарены.

 

Экипажи, пешеходы,

На лазури белый дым.

Жизнь людей и жизнь природы

Полны новым и святым.

 

Воплощение мечтаний,

Жизни с грезою игра,

Этот мир очарований,

Этот мир из серебра!

 

1895

про зиму

 

Пляска смерти

 

Немецкая гравюра XVI века

 

     К р е с т ь я н и н

 

Эй, старик! чего у плуга

Ты стоишь, глядишь в мечты?

Принимай меня, как друга:

Землепашец я, как ты!

Мы, быть может, не допашем

Нивы в этот летний зной,

Но зато уже попляшем —

Ай–люли!— вдвоем с тобой!

Дай мне руку! понемногу

Расходись! пускайся в пляс!

Жизнь — работал; час — в дорогу!

Прямо в ад!— ловите нас!

 

     Л ю б о в н и к

 

Здравствуй, друг! Ты горд нарядом,

Шляпы ты загнул края.

Не пойти ль с тобой мне рядом?

Как и ты, любовник я!

Разве счастье только в ласке,

Только в том, чтоб обнимать?

Эй! доверься бодрой пляске,

Зачинай со мной плясать!

Как с возлюбленной на ложе,

Так в веселье плясовом,

Дух тебе захватит тоже,

И ты рухнешь в ад лицом!

 

     М о н а х и н я

 

В платье черное одета,

Богу ты посвящена...

Эй, не верь словам обета,

Сочинял их сатана!

Я ведь тоже в черной рясе:

Ты — черница, я — чернец.

Что ж! Поди, в удалом плясе,

Ты со Смертью под венец!

Звон? То к свадьбе зазвонили!

Дай обнять тебя, душа!

В такт завертимся,— к могиле

Приготовленной спеша!

 

     М л а д е н е ц

 

Малый мальчик в люльке малой!

Сердце тронул ты мое!

Мать куда–то запропала?

Я присяду за нее.

Не скажу тебе я сказки,

Той, что шепчет мать, любя.

Я тебя наставлю пляске,

Укачаю я тебя!

Укачаю, закачаю

И от жизни упасу:

Взяв в объятья, прямо к раю

В легкой пляске понесу!

 

     К о р о л ь

 

За столом, под балдахином,

Ты пируешь, мой король.

Как пред ленным господином,

Преклониться мне позволь!

Я на тоненькой свирели

Зовы к пляске пропою.

У тебя глаза сомлели?

Ты узнал родню свою?

Встань, король! по тройной зале

Завертись, податель благ!

Ну,— вот мы и доплясали:

С трона в гроб — один лишь шаг!

 

1909–1910

 

По меже

 

Как ясно, как ласково небо!

Как радостно реют стрижи

Вкруг церкви Бориса и Глеба!

 

По горбику тесной межи

Иду и дышу ароматом

И мяты, и зреющей ржи.

 

За полем усатым, не сжатым,

Косами стучат косари.

День медлит пред ярким закатом...

 

Душа, насладись и умри!

Все это так странно знакомо,

Как сон, что ласкал до зари.

 

Итак, я вернулся, я – дома?

Так здравствуй, июльская тишь,

И ты, полевая истома,

 

Убогость соломенных крыш

И полосы желтого хлеба!

Со свистом проносится стриж

 

Вкруг церкви Бориса и Глеба.

 

Июль 1910, Белкино

 

По поводу «Me eum esse»

 

«О, эти звенящие строки!

Ты сам написал их когда–то!»

— Звенящие строки далеки,

Как призрак умершего брата.

 

«О, вслушайся в голос подруги!

Зову я к восторгам бесстрастья!»

— Я слышу, на радостном Юге

Гремят сладострастно запястья,

 

«Я жду, я томлюсь одиноко,

Мне луч ни единый не светит!»

— Твой голос далеко, далеко,

Тебе не могу я ответить.

 

8 ноября 1897

 

По поводу сборников «Русские символисты»

 

Мне помнятся и книги эти,

Как в полусне недавний день!

Мы были дерзки, были дети,

Нам все казалось в ярком свете...

Теперь в душе и тишь и тень.

Далеко первая ступень.

Пять беглых лет — как пять столетий.

 

22 января 1900

 

По улицам узким, и в шуме, и ночью, в театрах...

 

По улицам узким, и в шуме, и ночью, в театрах,

в садах я бродил,

И в явственной думе грядущее видя, за жизнью,

за сущим следил.

 

Я песни слагал вам о счастьи, о страсти, о высях,

границах, путях,

О прежних столицах, о будущей власти,

о всем распростертом во прах.

 

Спокойные башни, и белые стены,

и пена раздробленных рек,

В восторге всегдашнем, дрожали, внимали стихам,

прозвучавшим навек.

 

И девы и юноши встали, встречая, венчая меня,

как царя,

И, теням подобно, лилась по ступеням

потоком широким заря.

 

Довольно, довольно! я вас покидаю! берите и сны и

слова!

Я к новому раю спешу, убегаю, мечта неизменно жива!

Я создал, и отдал, и поднял я молот,

чтоб снова сначала ковать.

Я счастлив и силен, свободен и молод, творю,

чтобы кинуть опять!

 

Апрель 1901

 

Побег

 

И если, страстный, в час заветный,

Заслышу я мой трубный звук...

 

Tertia Vigilia

 

Мой трубный зов, ты мной заслышан

Сквозь утомленный, сладкий сон!

Альков, таинственен и пышен,

Нас облегал со всех сторон.

И в этой мгле прошли - не знаю, -

Быть может, годы и века.

И я был странно близок раю,

И жизнь шумела, далека.

Но вздрогнул я, и вдруг воспрянул,

И разорвал кольцо из рук.

 

Как молния, мне в сердце глянул

Победно возраставший звук.

И сон, который был так долог,

Вдруг кратким стал, как всё во сне.

Я распахнул тяжелый полог

И потонул в палящем дне.

 

В последний раз взглянул я свыше

В мое высокое окно:

Увидел солнце, небо, крыши

И города морское дно.

 

И странно мне открылась новой,

В тот полный и мгновенный миг,

Вся жизнь толпы многоголовой,

Заботы вспененный родник.

 

И я - в слезах, что снова, снова

Душе открылся мир другой,

Бегу от пышного алькова,

Безумный, вольный и нагой!

 

Август - октябрь 1901

 

Подруги

 

Три женщины, грязные, пьяные,

Обнявшись, идут и шатаются.

Дрожат колокольни туманные,

Кресты у церквей наклоняются.

 

Заслышавши речи бессвязные,

На хриплые песни похожие,

Смеются извозчики праздные,

Сторонятся грубо прохожие.

 

Идут они, грязные, пьяные,

Поют свои песни, ругаются...

И горестно церкви туманные

Пред ними крестами склоняются.

 

27 сентября 1895

 

Позвать ко мне на крестины...

 

Позвать ко мне на крестины

Забыли злобную фею, -

И вот, ее паутины

Распутать я не умею.

 

Скользя в свободной гондоле,

Себя я чувствую в склепе,

Душа томится по воле

И любит звучные цепи.

 

Провидя лучшие сферы,

Я к ним умчаться пытаюсь...

И что ж! - без крыльев и веры

В земной пыли пресмыкаюсь.

 

2-го сентября

 

Пока есть небо

 

Пока есть небо, будь доволен!

Пока есть море, счастлив будь!

Пока простор полей раздолен,

Мир славить песней не забудь!

 

Пока есть горы, те, что к небу

Возносят пик над пеньем струй,

Восторга высшего не требуй

И радость жизни торжествуй!

 

В лазури облака белеют

Иль туча темная плывет;

И зыби то челнок лелеют,

То клонят мощный пакетбот;

 

И небеса по серым скатам

То золотом зари горят,

То блещут пурпурным закатом

И лед вершинный багрянят;

 

Под ветром зыблемые нивы

Бессчетных отсветов полны,

И знают дивные отливы

Снега под отблеском луны.

 

Везде – торжественно и чудно,

Везде – сиянья красоты,

Весной стоцветно–изумрудной,

Зимой – в раздольях пустоты;

 

Как в поле, в городе мятежном

Все те же краски без числа

Струятся с высоты, что нежным

Лучом ласкает купола;

 

А вечером еще чудесней

Даль улиц, в блеске фонарей,

Все – зовы грез, все – зовы к песне:

Лишь видеть и мечтать – умей.

 

Октябрь 1917

 

Покорность

 

Не надо спора. Буду мудрым.

Склонюсь покорно головой

Пред тем ребенком златокудрым,

Что люди назвали Судьбой.

 

Пусть он моей играет долей,

Как пестрым, маленьким мячом.

Взлетая, буду видеть поле,

Упав, к земле прильну лицом.

 

Есть радость в блещущем просторе

И в нежной свежести росы,

Люблю восторг, и славлю горе,

Чту все виденья, все часы.

 

Хочу всего: стихам певучим

Томленья чувства передать;

Над пропастью, по горным кручам,

Закрыв глаза, идти опять;

 

Хочу: в твоем спокойном взоре

Увидеть искры новых слез;

Хочу, чтоб ввысь, где сладко горе,

Двоих - один порыв вознес!

 

Но буду мудр. Не надо спора.

Бесцелен ропот, тщетен плач.

Пусть вверх и вниз, легко и скоро,

Мелькает жизнь, как пестрый мяч!

 

Ночь 10/11 ноября 1911

 

Польша есть

 

В ответ Эдуарду Слонскому

 

 

I

 

Да, Польша есть! Кто сомневаться может?

Она - жива, как в лучшие века.

Пусть ей грозила сильного рука,

Живой народ чья сила уничтожит?

 

И верь, наш брат! твой долгий искус прожит!

Тройного рабства цепь была тяжка,

Но та Победа, что теперь близка,

Венца разбитого обломки сложит!

 

Не нам забыть, как ты, в тревожный час,

Когда враги, спеша, теснили нас,

Встал с нами рядом, с братом брат в отчизне!

И не скорби, что яростью войны

Поля изрыты, веси сожжены, -

Щедр урожай под солнцем новой жизни!

 

 

II

 

Да, Польша есть! Но все ж не потому,

Что приняла, как витязь, вызов ратный,

Что стойко билась, в распре необъятной,

Грозя врагу - славян и своему.

 

Но потому, что блещет беззакатный

Над нею день, гоня победно тьму;

Что слово «Польша», речью всем понятной,

Гласит так много сердцу и уму!

 

Ты есть - затем, что есть твои поэты,

Что жив твой дух, дух творческих начал,

Что ты хранишь свой вечный идеал,

Что ты во мгле упорно теплишь светы,

Что в музыке, сроднившей племена,

Ты - страстная, поющая струна!

 

22 - 23 мая 1915

 

Польше

 

Орел одноплеменный!

...Верь слову русского народа:

Твой пепл мы свято сбережем,

И наша общая свобода,

Как феникс, возродится в нем!

 

Ф. Тютчев

 

 

Провидец! Стих твой осужденный

Не наше ль время прозревал,

Когда «орел одноплеменный»

Напрасно крылья расширял!

 

Сны, что тебе туманно снились,

Предстали нам, воплощены,

И вещим светом озарились

В багровом зареве войны.

 

Опять родного нам народа

Мы стали братьями, - и вот

Та «наша общая свобода,

Как феникс», правит свой полет.

 

А ты, народ скорбей и веры,

Подъявший вместе с нами брань,

Услышь у гробовой пещеры

Священный возглас: «Лазарь, встань!»

 

Ты, бывший мертвым в этом мире,

Но тайно памятный Судьбе,

Ты - званый гость на нашем пире,

И первый наш привет - тебе!

 

Простор родимого предела

Единым взором облелей,

И крики «Польска не сгинела!»1

По-братски, с русским гимном слей!

 

[1 Польша не погибла! (пол.)]

 

1 августа 1914 г.

 

Помпеянка

 

«Мне первым мужем был купец богатый,

Вторым поэт, а третьим жалкий мим,

Четвертым консул, ныне евнух пятый,

Но кесарь сам сосватал с ним.

 

Меня любил империи владыка,

Но мне был люб нубийский раб,

Не жду над гробом: «casta et pudica"*,

Для многих пояс мой был слишком слаб.

 

Но ты, мой друг, мизиец мой стыдливый!

Навек, навек тебе я предана.

Не верь, дитя, что женщины все лживы:

Меж ними верная нашлась одна!»

 

Так говорила, не дыша, бледнея,

Матрона Лидия, как в смутном сне;

Забыв, что вся взволнована Помпея,

Что над Везувием лазурь в огне.

 

Когда ж без сил любовники застыли

И покорил их необорный сон,

На город пали груды серой пыли,

И город был под пеплом погребен.

 

Века прошли; и, как из алчной пасти,

Мы вырвали былое из земли.

И двое тел, как знак бессмертной страсти,

Нетленными в объятиях нашли.

 

Поставьте выше памятник священный,

Живое изваянье вечных тел,

Чтоб память не угасла во вселенной

О страсти, перешедшей за предел!

 

* Чистая и целомудренная (лат.).– Ред.

 

17 сентября 1901

 

Пора! Склоняю взор усталый...

 

И утлый челн мой примет вечность

В неизмеримость черных вод...

 

Vrbi et Orbi

 

 

Пора! Склоняю взор усталый:

Компас потерян, сорван руль,

Мой утлый челн избит о скалы...

В пути я часто ведал шквалы,

Знал зимний ветер одичалый,

Знал, зноем дышащий, июль...

 

Давно без карты и магнита

Кручусь в волнах, носим судьбой,

И мой маяк - звезда зенита...

Но нынче - даль туманом скрыта,

В корму теченье бьет сердито,

И чу! вдали гудит прибой.

 

Что там? Быть может, сны лагуны

Меня в атолле тихом ждут,

Где рядом будут грезить шкуны?

Иль там, как сумрачные струны,

Стуча в зубчатый риф, буруны

Над чьей-то гибелью взревут?

 

Не все ль равно! Давно не правлю,

Возьмусь ли за весло теперь,

Вновь клочья паруса поставлю?

Нет! я беспечность в гимне славлю,

Я полюбил слепую травлю,

Где вихрь - охотник, сам я - звер,ь.

 

Мне сладостно, не знать, что будет,

Куда влечет меня мой путь.

Пусть прихоть бури плыть принудит -

Опять к бродячим дням присудит

Иль в глуби вечных вод остудит

В борьбе измученную грудь!

 

Пора! спеши, мой челн усталый!

Я пристань встречу ль? утону ль? -

Пою, припав на борт, про скалы,

Про все, что ведал я, про шквалы,

Про зимний ветер одичалый,

Про, зноем дышащий, июль!

 

15 марта 1919

 

Портрет

 

Привык он рано презирать святыни

И вдаль упрямо шел путем своим.

В вине, и в буйной страсти, и в морфине

Искал услад, и вышел невредим.

 

Знал преклоненья; женщины в восторге

Склонялись целовать его стопы.

Как змеерушащий святой Георгий,

Он слышал яростный привет толпы.

 

И, проходя, как некий странник в мире,

Доволен блеском дня и тишью тьмы,

Не для других слагал он на псалтири,

Как царь Давид, певучие псалмы.

 

Он был везде: в концерте, и в театре,

И в синема, где заблестел экран;

Он жизнь бросал лукавой Клеопатре,

Но не сломил его Октавиан.

 

Вы пировали с ним, как друг, быть может?

С ним, как любовница, делили дрожь?

Нет, одиноко был им искус прожит,

Его признанья, - кроме песен, - ложь.

 

С недоуменьем, детским и счастливым,

С лукавством старческим - он пред собой

Глядит вперед. Простым и прихотливым

Он может быть, но должен быть - собой!

 

1912

 

Посв. ***

 

Мне снилось: мертвенно–бессильный,

Почти жилец земли могильной,

Я глухо близился к концу.

 

И бывший друг пришел к кровати

И, бормоча слова проклятий,

Меня ударил по лицу.

 

26 июня 1895

 

После грез

 

Я весь день, всё вчера, проблуждал по стране моих снов;

Как больной мотылек, я висел на стеблях у цветов;

Как звезда в вышине, я сиял, я лежал на волне;

Этот мир моих снов с ветерком целовал в полусне.

 

Нынче я целый день все дрожу, как больной мотылек;

Целый день от людей, как звезда в вышине, я далек,

И во всем, что кругом, и в лучах, и во тьме, и в огне,

Только сон, только сны, без конца, открываются мне...

 

8 июня 1895

 

После смерти В. И. Ленина

 

Не только здесь, у стен Кремля,

Где сотням тысяч – страшны, странны,

Дни без Вождя! нет, вся земля,

Материки, народы, страны,

 

От тропиков по пояс льда,

По всем кривым меридианам,

Все роты в армии труда,

Разрозненные океаном, –

 

В тревоге ждут, что будет впредь,

И, может быть, иной – отчаян:

Кто поведет? Кому гореть,

Путь к новой жизни намечая?

 

Товарищи! Но кто был он?

Воль миллионных воплощенье!

Веков закрученный циклон!

Надежд земных осуществленье!

 

Пусть эти воли не сдадут!

Пусть этот вихрь все так же давит!

Они нас к цели доведут,

С пути не сбиться нас – заставят!

 

Но не умалим дела дел!

Завета трудного не сузим!

Как он в грядущее глядел,

Так мир сплотим и осоюзим!

 

Нет «революций», есть – одна:

Преображенная планета!

Мир всех трудящихся! И эта

Задача – им нам задана!

 

1924

 

Последнее желанье

 

Где я последнее желанье

Осуществлю и утолю?

Найду ль немыслимое знанье,

Которое, таясь, люблю?

 

Приду ли в скит уединенный,

Горящий главами в лесу,

И в келью бред неутоленный

К ночной лампаде понесу?

 

Иль в городе, где стены давят,

В часы безумных баррикад,

Когда Мечта и Буйство правят,

Я слиться с жизнью буду рад?

 

Иль, навсегда приветив книги,

Веков мечтами упоен,

Я вам отдамся,— миги! миги!—

Бездонный, многозвонный сон?

 

Я разных ратей был союзник,

Носил чужие знамена,

И вот опять, как алчный узник,

Смотрю на волю из окна.

 

Январь 1902

 

Последние поэты

 

Высокая барка, - мечта-изваянье

В сверканьи закатных оранжевых светов, -

Плыла, увозя из отчизны в изгнанье

Последних поэтов.

 

Сограждане их увенчали венками,

Но жить им в стране навсегда запретили...

Родные холмы с золотыми огнями

Из глаз уходили.

 

Дома рисовались, как белые пятна,

Как призрак туманный - громада собора...

И веяло в душу тоской необъятной

Морского простора.

 

Смотрели, толпясь, исподлобья матросы,

Суров и бесстрастен был взор капитана.

И барка качнулась, минуя утесы,

В зыбях океана.

 

Гудели валы, как в торжественном марше,

А ветер свистел, словно гимн погребальный,

И встал во весь рост меж изгнанников старший,

Спокойно-печальный.

 

Он кудри седые откинул, он руку

Невольно простер в повелительном жесте.

«Должны освятить, - он промолвил, - разлуку

Мы песней все вместе!

 

Я первый начну! пусть другие подхватят.

Так сложены будут священные строфы...

За наше служенье сограждане платят

Нам ночью Голгофы!

 

В нас били ключи, - нам же подали оцет,

Заклать нас ведя, нас украсили в ирис...

Был прав тот, кто «esse deum», молвил, «nocet» 1,

Наш образ - Озиряс!»

 

Была эта песня подхвачена младшим:

«Я вас прославляю, неправые братья!

Vae victis!2 проклятие слабым и падшим!

Нам, сирым, проклятье!

 

А вам, победители, честь! Сокрушайте

Стоцветныс цепи мечты, и - свободны,

Над гробом осмеянных сказок, справляйте

Свой праздник народный!»

 

Напевно продолжил, не двигаясь, третий:

«Хвалы и проклятий, о братья, не надо!

Те - заняты делом, мы - малые дети:

Нам песня отрада!

 

Мы пели! но петь и в изгнаньи мы будем!

Божественной волей наш подвиг нам задан!

Из сердца напевы струятся не к людям,

А к богу, как ладан!»

 

Четвертый воскликнул: «Мы эти мгновенья

Навек околдуем: да светятся, святы,

Они над вселенной в лучах вдохновенья...»

Прервал его пятый:

 

«Мы живы - любовью! Нет! только для милой

Последние розы напева святого...»

«Молчанье - сестра одиночества!» - было

Признанье шестого.

 

Но выступил тихо седьмой и последний.

«Не лучше ли, - молвил, - без горьких признаний

И злобных укоров, покорней, бесследней

Исчезнуть в тумане?

 

Оставшихся жаль мне: без нежных созвучий,

Без вымыслов ярких и символов тайных,

Потянется жизнь их, под мрачною тучей,

Пустыней бескрайной.

 

Изгнанников жаль мне: вдали от любимых,

С мечтой, как компас, устремленной к далеким,

Потянется жизнь их, в пустынях палимых,

Под солнцем жестоким.

 

Но кто же виновен? Зачем мы не пели,

Чтоб мертвых встревожить, чтоб камни растрогать!

Зачем не гудели, как буря, свирели,

Не рвали, как коготь?

 

Мы грусть воспевали иль пальчики Долли,

А нам возвышаться б, в пальбе и пожарах,

И гимном покрыть голоса в мюзик-холле,

На митингах ярых!

 

Что в бой мы не шли вдохновенным Тиртеем!

Что не были Пиндаром в буре гражданской!..»

Тут зовы прорезал, извилистым змеем,

Свисток капитанский.

 

«К порядку! - воззвал он, - молчите, поэты!

Потом напоетесь, отдельно и хором!»

Уже погасали последние светы

Над темным простором.

 

Изгнанники смолкли, послушно, угрюмо,

Следя, как смеются матросы ответно, -

И та же над каждым прореяла дума:

«Все было бы тщетно!»

 

Согбенные тени, недвижны, безмолвны,

Смешались в одну под навесом тумана...

Стучали о барку огромные волны

Зыбей океана.

 

1 Гибельно быть богом (лат.).

2 Горе побежденным! (лат.)

 

1917

 

Последний день...

 

Последний день

Сверкал мне в очи.

Последней ночи

Встречал я тень.

 

А. Полежаев

 

И ночи и дни примелькались,

Как дольные тени волхву.

В безжизненном мире живу,

Живыми лишь думы остались.

 

И нет никого на земле

С ласкающим, горестным взглядом,

Кто б в этой томительной мгле

Томился и мучился рядом.

 

Часы неизменно идут,

Идут и минуты считают...

О, стук перекрестных минут! -

Так медленно гроб забивают.

 

12 января 1896

 

Последний путь

 

Быть может, я в последний раз

Свою дорогу выбираю,

На дальней башне поздний час

Звенел. Что в путь пора, я знаю.

 

Мой новый путь, последний путь,

Ты вновь ведешь во глубь ущелий!

Не суждено мне отдохнуть

В полях весны, под шум веселий!

 

Опять голодные орлы

Над головой витают с криком,

И грозно выступы скалы

Висят в безлюдии великом;

 

Опять, шипя, скользит змея,

И барс рычит, пустынножитель;

Но шаг мой тверд, и снова я -

Охотник, странник и воитель.

 

Пусть годы серебрят висок,

Пусть в сердце тупо ноют раны; -

Мой посох поднят, путь далек,

Иду чрез горы и туманы.

 

На миг мне виден с высоты

Тот край, что с детства взоры манит.

Дойду ль до сладостной черты,

Иль Смерть мне на пути предстанет?

 

Но знаю, прежде чем упасть,

Чем вызов Смерти встретить дружно, -

Мне снова улыбнется страсть

Улыбкой ласково-жемчужной.

 

Последней, роковой любви

Слова я прошепчу на круче,

И, - словно солнце, всё в крови, -

Пусть жизнь тогда зайдет за тучи!

 

18 ноября 1914

 

Последняя война

 

Свершилось. Рок рукой суровой

Приподнял завесу времен.

Пред нами лики жизни новой

Волнуются, как дикий сон.

 

Покрыв столицы и деревни,

Взвились, бушуя, знамена.

По пажитям Европы древней

Идет последняя война.

 

И все, о чем с бесплодным жаром

Пугливо спорили века.

Готова разрешить ударом

Ее железная рука.

 

Но вслушайтесь! В сердцах стесненных

Не голос ли надежд возник?

Призыв племен порабощенных

Врывается в военный крик.

 

Под топот армий, гром орудий,

Под ньюпоров гудящий лет,

Все то, о чем мы, как о чуде,

Мечтали, может быть, встает.

 

Так! слишком долго мы коснели

И длили Валтасаров пир!

Пусть, пусть из огненной купели

Преображенным выйдет мир!

 

Пусть падает в провал кровавый

Строенье шаткое веков, –

В неверном озареньи славы

Грядущий мир да будет нов!

 

Пусть рушатся былые своды,

Пусть с гулом падают столбы;

Началом мира и свободы

Да будет страшный год борьбы!

 

17 июля 1914

 

Потоп

 

Людское море всколыхнулось,

Взволновано до дна;

До высей горных круч коснулась

Взметенная волна.

 

Сломила яростным ударом

Твердыни старых плит, -

И ныне их теченьем ярым

Под шумы бури мчит.

 

Растет потоп... Но с небосвода,

Приосеняя прах,

Как арка радуги, свобода

Гласит о светлых днях.

 

Июнь 1917

 

Поцелуи

 

Здесь, в гостиной полутемной,

Под навесом кисеи

Так заманчивы и скромны

Поцелуи без любви.

 

Это – камень в пенном море,

Голый камень на волнах,

Над которым светят зори

В лучезарных небесах.

 

Это – спящая принцесса,

С ожиданьем на лице,

Посреди глухого леса

В очарованном дворце.

 

Это – маленькая фея,

Что на утренней заре,

В свете солнечном бледнея,

Тонет в топком янтаре.

 

Здесь, в гостиной полутемной,

Белы складки кисеи,

И так чисты, и так скромны

Поцелуи без любви.

 

30 октября 1895

 

Поэт - музе

 

Я изменял и многому и многим,

Я покидал в час битвы знамена,

Но день за днем твоим веленьям строгим

Душа была верна.

 

Заслышав зов, ласкательный и властный,

Я труд бросал, вставал с одра, больной,

Я отрывал уста от ласки страстной,

Чтоб снова быть с тобой.

 

В тиши полей, под нежный шепот нивы,

Овеян тенью тучек золотых,

Я каждый трепет, каждый вздох счастливый

Вместить стремился в стих.

 

Во тьме желаний, в муке сладострастья,

Вверяя жизнь безумью и судьбе,

Я помнил, помнил, что вдыхаю счастье,

Чтоб рассказать тебе!

 

Когда стояла смерть, в одежде черной,

У ложа той, с кем слиты все мечты,

Сквозь скорбь и ужас я ловил упорно

Все миги, все черты.

 

Измучен долгим искусом страданий,

Лаская пальцами тугой курок,

Я счастлив был, что из своих признаний

Тебе сплету венок.

 

Не знаю, жить мне много или мало,

Иду я к свету иль во мрак ночной, -

Душа тебе быть верной не устала,

Тебе, тебе одной!

 

27 ноября 1911

 

Поэту

 

Ты должен быть гордым, как знамя;

Ты должен быть острым, как меч;

Как Данту, подземное пламя

Должно тебе щеки обжечь.

 

Всего будь холодный свидетель,

На все устремляя свой взор.

Да будет твоя добродетель –

Готовность войти на костер.

 

Быть может, всё в жизни лишь средство

Для ярко–певучих стихов,

И ты с беспечального детства

Ищи сочетания слов.

 

В минуты любовных объятий

К бесстрастью себя приневоль,

И в час беспощадных распятий

Прославь исступленную боль.

 

В снах утра и в бездне вечерней

Лови, что шепнет тебе Рок,

И помни: от века из терний

Поэта заветный венок!

 

18 декабря 1907

 

Предчувствие

 

Моя любовь – палящий полдень Явы,

Как сон разлит смертельный аромат,

Там ящеры, зрачки прикрыв, лежат,

Здесь по стволам свиваются удавы.

 

И ты вошла в неумолимый сад

Для отдыха, для сладостной забавы?

Цветы дрожат, сильнее дышат травы,

Чарует всё, всё выдыхает яд.

 

Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, –

Играть, блуждать, в венках из орхидей,

Тела сплетать, как пара жадных змей!

 

День проскользнет. Глаза твои смежатся.

То будет смерть.– И саваном лиан

Я обовью твой неподвижный стан.

 

25 ноября 1894

 

При свете луны

 

Как всплывает алый щит над морем,

Издавна знакомый лунный щит, –

Юность жизни, с радостью и горем

Давних лет, над памятью стоит.

 

Море – змеи светов гибких жалят

И, сплетясь, уходят вглубь, на дно.

Память снова нежат и печалят

Дни и сны, изжитые давно.

 

Сколько ликов манят зноем ласки,

Сколько сцен, томящих вздохом грудь!

Словно взор склонен к страницам сказки,

И мечта с Синдбадом держит путь.

 

Жжет еще огонь былой отравы.

Мучит стыд неосторожных слов...

Улыбаюсь детской жажде славы,

Клеветам забытых мной врагов...

 

Но не жаль всех пережитых бредней,

Дерзких дум и гибельных страстей:

Все мечты приемлю до последней, –

Каждый стон и стих, как мать – детей.

 

Лучший жребий взял я в мире этом:

Тайн искать в познаньи и любви,

Быть мечтателем и быть поэтом,

Признавать один завет: «Живи!»

 

И, начнись все вновь, я вновь прошел бы

Те ж дороги, жизнь – за мигом миг:

Верил бы улыбкам, бросив колбы,

Рвался б из объятий к пыли книг!

 

Шел бы к мукам вновь, большим и малым,

Чтоб всегда лишь дрожью дорожить,

Чтоб стоять, как здесь я жду, – усталым,

Но готовым вновь – страдать и жить!

 

3 января 1918

 

При электричестве

 

Я мальчиком мечтал, читая Жюля Верна,

Что тени вымысла плоть обретут для нас,

Что поплывет судно, громадней «Грет-Истерна»,

Что полюс покорит упрямый Гаттерас,

Что новых ламп лучи осветят тьму ночную,

Что по полям пойдет, влекомый паром, Слон,

Что «Наутилус» нырнет свободно в глубь морскую,

Что капитан Робюр прорежет небосклон.

Свершились все мечты, что были так далеки.

 

Победный ум прошел за годы сотни миль;

При электричестве пишу я эти строки,

И у ворот, гудя, стоит автомобиль;

На полюсах взвились звездистые знамена;

Семья «Титаников» колеблет океан;

Подводные суда его взрезают лоно,

И в синеву, треща, взлетел аэроплан.

 

Но есть еще мечта, чудесней и заветней;

Я снова предан ей, как в юные года:

Там, далеко от нас, в лазури ночи летней,

Сверкает и зовет багряная звезда.

Томят мою мечту заветные каналы,

О существах иных твердят безвольно сны...

Марс, давний, старый друг! наш брат! двойник наш алый!

Ужели мы с тобой вовек разлучены!

 

Не верю! Не хочу здесь, на зеленом лоне,

Как узник, взор смежить! Я жду, что сквозь эфир,

В свободной пустоте, помчит прибор Маркони

Приветствия земли в родной и чуждый мир;

Я жду, что, наконец, увижу шар .блестящий,

Как точка малая, затерянный в огнях,

Путем намеченным к иной земле летящий,

Чтоб братство воссоздать в разрозненных мирах.

 

28 мая 1912

 

Приветствие

 

Поблек предзакатный румянец.

На нитях серебряно-тонких

Жемчужные звезды повисли,

Внизу - ожерелье огней,

 

И пляшут вечерние мысли

Размеренно-радостный танец

Среди еле слышных и звонких

Напевов встающих теней.

 

Полмира, под таинством ночи,

Вдыхает стихийные чары

И слушает те же напевы

Во храме разверстых небес.

 

Дрожат, обессилевши, девы,

Целуют их юноши в очи,

И мучат безумных кошмары

Стремительным вихрем чудес.

 

Вам всем, этой ночи причастным,

Со мной в эту бездну глядевшим,

Искавшим за Поясом Млечным

Священным вопросам ответ,

 

Сидевшим на пире беспечном,

На ложе предсмертном немевшим,

И нынче, в бреду сладострастном,

Всем зачатым жизням - привет!

 

17 - 19 февраля 1904

 

Признание

 

Моя дорога - дорога бури,

Моя дорога - дорога тьмы.

Ты любишь кроткий блеск лазури,

Ты любишь ясность, - и вместе мы!

 

Ах, как прекрасно, под сенью ясной,

Следить мельканье всех облаков!

Но что-то манит к тьме опасной, -

Над бездной сладок соблазнов зов.

 

Смежая веки, иду над бездной,

И дьявол шепчет: «Эй, поскользнись!»

А над тобою славой звездной

Сияет вечность, сверкает высь.

 

Я, как лунатик, люблю качаться

Над темным краем, на высоте...

Но есть блаженство - возвращаться,

Как к лучшей цели, к былой мечте.

 

О если б снова, без слез, без слова,

Меня ждала ты, тиха, ясна!

И нас простора голубого

Вновь грела ясность и глубина!

 

Я - твой, как прежде, я - твой вовеки,

Домой вернувшись из чуждых стран...

Но, покоряясь Року, реки

Должны стремиться в свой океан.

 

7 января 1912

 

Принцип относительности

 

Первозданные оси сдвинуты

Во вселенной. Слушай: скрипят!

Что наш разум зубчатый? - лавину ты

Не сдержишь, ограды крепя.

 

Для фараоновых радужных лотосов

Петлицы ли фрака узки,

Где вот-вот адамант Leges motus’oв1

Ньютона - разлетится в куски!

 

И на сцену - венецианских дожей ли,

Если молнии скачут в лесу!

До чего, современники, мы дожили:

Самое Время - канатный плясун!

 

Спасайся, кто может! - вопль с палубы,

Шлюпки спускай! - Вам чего ж еще?

Чтоб треснул зенит и упало бы

Небо дырявым плащом?

 

Иль колеса в мозгу так закручены,

Что душат и крики и речь,

И одно вам - из церкви порученный

Огонек ладонью беречь!

 

1 законов движения (лат.).

 

15 марта 1922

 

Пророчества весны

 

В дни отрочества я пророчествам

Весны восторженно внимал:

За первым праздничным подснежником,

Блажен пьянящим одиночеством,

В лесу, еще сыром, блуждал.

 

Как арка, небо над мятежником

Синело майской глубиной,

И в каждом шорохе и шелесте,

Ступая вольно по валежникам,

Я слышал голос над собой.

 

Все пело, полно вешней прелести:

«Живи! люби! иди вперед!

Ищи борьбы, душа крылатая,

И, как Самсон из львиной челюсти,

Добудь из грозной жизни — мед!»

 

И вновь весна, но — сорок пятая...

Все тот же вешний блеск вокруг:

Все так же глубь небес — торжественна;

Все та ж листва, никем не смятая;

Как прежде, свеж и зелен луг!

 

Весна во всем осталась девственной:

Что для земли десятки лет!

Лишь я принес тоску случайную

На праздник радости естественной,—

Лишь я — иной, под гнетом лет!

 

Что ж! Пусть не мед, а горечь тайную

Собрал я в чашу бытия!

Сквозь боль души весну приветствую

И на призыв земли ответствую,

Как прежде, светлой песней я!

 

1918

про весну

 

Простенькая песня

 

Ты, в тени прозрачной

Светлого платана,

Девочкой играла

Утром рано–рано.

 

Дед твердил с улыбкой,

Ласков, сед и важен,

Что далеким предком

Был платан посажен.

 

Ты, в тени прозрачной

Светлого платана,

Девушкой скрывалась

В первый час тумана.

 

Целовалась сладко

В тихом лунном свете,

Так, как целовались

Люди ряд столетий.

 

Ты, в тени прозрачной

Светлого платана,

Женщиной рыдала

Под напев фонтана.

 

Горестно рыдала

О минутной сказке

Опалившей страсти,

Обманувшей ласки.

 

Ты, в тени прозрачной

Светлого платана,

В старость вспоминала

Жизнь, как мир обмана,

 

Вспоминала, с грустной

Тишиной во взоре,

Призрачное счастье,

Медленное горе.

 

И, в тени прозрачной

Светлого платана,

Так же сладко дремлет

Прежняя поляна.

 

Ты же на кладбище,

Под плакучей ивой,

Спишь, предавшись грезе,

Может быть, счастливой.

 

1913

 

Психея

 

Что чувствовала ты, Психея, в оный день,

Когда Эрот тебя, под именем супруги,

Привел на пир богов под неземную сень?

Что чувствовала ты в их олимпийском круге?

 

И вся любовь того, кто над любовью бог,

Могла ли облегчить чуть видные обиды:

Ареса дерзкий взор, царицы злобный вздох,

Шушуканье богинь и злой привет Киприды!

 

И на пиру богов, под их бесстыдный смех,

Где выше власти все, все – боги да богини,

Не вспоминала ль ты о днях земных утех,

Где есть печаль и стыд, где вера есть в святыни!

 

23 декабря 1898

 

Пусть вечно милы посевы, скаты...

 

Пусть вечно милы посевы, скаты,

Кудрявость рощи, кресты церквей,

Что в яркой сини живут, сверкая, -

И все ж, деревня, прощай, родная!

 

Обречена ты, обречена ты

Железным ходом судьбы своей.

Весь этот мирный, весь этот старый,

Немного грубый, тупой уклад

 

Померкнуть должен, как в полдень брачный

Рассветных тучек узор прозрачный,

Уже, как громы, гудят удары,

Тараны рока твой храм дробят.

 

Так что ж! В грядущем прекрасней будет

Земли воскресшей живой убор.

Придут иные, те, кто могучи,

Кто плыть по воле заставят тучи,

Кто чрево пашни рождать принудят,

Кто дланью сдавят морской простор.

 

Я вижу - фермы под вязыо кленов;

Извивы свежих цветных садов;

Разлив потоков в гранитах ярок,

Под легкой стаей моторных барок,

Лес, возращенный на мудрых склонах,

Листвы гигантской сгущает кров.

 

Победно весел в блистаньи светов,

Не затененных ненужной мглой,

Труд всенародный, труд хороводный,

Работный праздник души свободной,

Меж гордых статуй, под песнь поэтов,

Подобный пляске рука, с рукой.

 

Ступив на поле, шагнув чрез пропасть,

Послушны чутко людским умам,

В размерном гуле стучат машины,

Взрывая глыбы под взмах единый,

И, словно призрак, кидают лопасть

С земли покорной ввысь, к облакам.

 

22 июля 1920

 

Пятьдесят лет

 

Пятьдесят лет - пятьдесят вех;

пятьдесят лет -

пятьдесят лестниц;

Медленный всход

на высоту;

всход на виду

у сотен сплетниц.

Прямо ли, криво ли

лестницы прыгали,

под ветром, под ношей ли, -

ярусы множились,

Узкие дали

вдруг вырастали,

гор кругозоры

низились, ожили.

Где я? - высоко ль? - полвека - что цоколь;

что бархат - осока

низинных болот.

Что здесь? - не пьяны ль

молчаньем поляны,

куда и бипланы

не взрежут полет?

Пятьдесят лет - пятьдесят вех;

пятьдесят лет -

пятьдесят всходов,

Что день, то ступень,

и стуки минут - раздумья и труд,

год за годом.

Вышина...

Тишина...

Звезды - весть...

Но ведь знаю,

День за днем

будет объем

шире, и есть - даль иная!

Беден мой след!

ношу лет

знать - охоты нет!

ветер, непрошен ты!

Пусть бы путь досягнуть

мог до больших границ,

прежде чем ниц

ринусь я, сброшенный!

Пятьдесят лет - пятьдесят вех;

пятьдесят лет -

пятьдесят лестниц...

Еще б этот счет! всход вперед!

и пусть на дне - суд обо мне

мировых сплетниц!

 

27 ноября, 15 декабря 1923

 

Раб

 

Я – раб, и был рабом покорным

Прекраснейшей из всех цариц.

Пред взором, пламенным и черным,

Я молча повергался ниц.

 

Я лобызал следы сандалий

На влажном утреннем песке.

Меня мечтанья опьяняли,

Когда царица шла к реке.

 

И раз – мой взор, сухой и страстный,

Я удержать в пыли не мог,

И он скользнул к лицу прекрасной

И очи бегло ей обжег...

 

И вздрогнула она от гнева,

Казнь – оскорбителям святынь!

И вдаль пошла – среди напева

За ней толпившихся рабынь.

 

И в ту же ночь я был прикован

У ложа царского, как пес.

И весь дрожал я, очарован

Предчувствием безвестных грез.

 

Она вошла стопой неспешной,

Как только жрицы входят в храм,

Такой прекрасной и безгрешной,

Что было тягостно очам.

 

И падали ее одежды

До ткани, бывшей на груди...

И в ужасе сомкнул я вежды...

Но голос мне шепнул: гляди!

 

И юноша скользнул к постели.

Она, покорная, ждала...

Лампад светильни прошипели,

Настала тишина и мгла.

 

И было все на бред похоже!

Я был свидетель чар ночных,

Всего, что тайно кроет ложе,

Их содроганий, стонов их.

 

Я утром увидал их – рядом!

Еще дрожавших в смене грез!

И вплоть до дня впивался взглядом, –

Прикован к ложу их, как пес.

 

Вот сослан я в каменоломню,

Дроблю гранит, стирая кровь.

Но эту ночь я помню! помню!

О, если б пережить все – вновь!

 

Ноябрь 1900

 

Работа

 

Единое счастье - работа,

В полях, за станком, за столом, -

Работа до жаркого пота,

Работа без лишнего счета, -

Часы за упорным трудом!

 

Иди неуклонно за плугом,

Рассчитывай взмахи косы,

Клонись к лошадиным подпругам,

Доколь не заблещут над лугом

Алмазы вечерней росы!

 

На фабрике, в шуме стозвонном

Машин, и колес, и ремней,

Заполни, с лицом непреклонным,

Свой день, в череду миллионном

Рабочих, преемственных дней!

 

Иль - согнут над белой страницей, -

Что сердце диктует, пиши;

Пусть небо зажжется денницей, -

Всю ночь выводи вереницей -

Заветные мысли души!

 

Посеянный хлеб разойдется

По миру; с гудящих станков

Поток животворный польется;

Печатная мысль отзовется

Во глуби бессчетных умов.

 

Работай! Незримо, чудесно

Работа, как сев, прорастет.

Что станет с плодами - безвестно,

Но благостно, влагой небесной,

Труд всякий падет на народ.

 

Великая радость - работа,

В полях, за станком, за столом!

Работай до жаркого пота,

Работай без лишнего счета,

Все счастье земли - за трудом!

 

Развертывается скатерть, как в рассказе о Савле...

 

Развертывается скатерть, как в рассказе о Савле,

Десятилетия и страны последних эпох;

Что ни год, он сраженьем промечен, прославлен,

Что ни дюйм, след оставил солдатский сапог.

 

Война на Филиппинах; война в Трансваале;

Русско-японская драма; гром на сцене Балкан;

Наконец, в грозном хоре, - был трагичней едва ли,

Всеевропейский, всемирный кровавый канкан!

 

Но всхлип народов напрасен: «поторговать бы мирно!»

Вот Деникин, вот Врангель, вот Колчак, вот поляк;

Вот и треск турецких пулеметов под Смирной,

А за турком, таясь, снял француз шапокляк.

 

Жизнь, косясь в лихорадке, множит подсчеты

Броненосцев, бипланов, мортир, субмарин...

Человечество - Фауст! иль в музеях еще ты

Не развесил вдосталь батальных картин?

 

Так было, так есть... неужели так будет?

«Марш!» и «пли!» - как молитва! Первенствуй, капитал!

Навсегда ль гулы армий - музыка будней?

Красный сок не довольно ль поля пропитал?

 

Пацифисты лепечут, в сюртуках и во фраках;

Их умильные речи - с клюквой сладкий сироп...

Но за рынками гонка - покрепче арака,

Хмельны взоры Америк, пьяны лапы Европ!

 

Разоренный Киев

 

Четыре дня мы шли опустошенной степью.

И вот открылось нам раздолие Днепра,

Где с ним сливается Десна, его сестра...

Кто не дивится там его великолепью!

 

Но было нам в тот день не до земных красот!

Спешили в Киев мы - разграбленный, пустынный,

Чтоб лобызать хоть прах от церкви Десятинной,

Чтоб плакать на камнях от Золотых ворот!

 

Всю ночь бродили мы, отчаяньем объяты,

Среди развалин тех, рыдая о былом;

Мы утром все в слезах пошли своим путем...

Еще спустя три дня открылись нам Карпаты.

 

3 ноября 1898

 

Ранняя осень

 

Ранняя осень любви умирающей.

Тайно люблю золотые цвета

Осени ранней, любви умирающей.

Ветви прозрачны, аллея пуста,

В сини бледнеющей, веющей, тающей

Странная тишь, красота, чистота.

 

Листья со вздохом, под ветром, их нежащим,

Тихо взлетают и катятся вдаль

(Думы о прошлом в видении нежащем).

Жить и не жить — хорошо и не жаль.

Острым серпом, безболезненно режущим,

Сжаты в душе и восторг и печаль.

 

Ясное солнце — без прежней мятежности,

Дождь — словно капли струящихся рос

(Томные ласки без прежней мятежности),

Запах в садах доцветающих роз.

В сердце родник успокоенной нежности,

Счастье — без ревности, страсть — без угроз.

 

Здравствуйте, дни голубые, осенние,

Золото лип и осин багрянец!

Здравствуйте, дни пред разлукой, осенние!

Бледный — над яркими днями — венец!

Дни недосказанных слов и мгновения

В кроткой покорности слитых сердец!

 

21 августа 1905

про осень

 

* * *

 

Ребенком я, не зная страху,

Хоть вечер был и шла метель,

Блуждал в лесу, и встретил пряху,

И полюбил ее кудель.

 

И было мне так сладко в детстве

Следить мелькающую нить,

И много странных соответствий

С мечтами в красках находить.

 

То нить казалась белой, чистой;

То вдруг, под медленной луной,

Блистала тканью серебристой;

Потом слилась со мглой ночной.

 

Я, наконец, на третьей страже.

Восток означился, горя,

И обагрила нити пряжи

Кровавым отблеском заря!

 

21 октября 1900

 

Революция

 

Что такое революция? - Буря,

Ураган, вырывающий с корнем

Столетние кедры,

Освежающий недра

Воздухом горним, -

Оживляющий все ураган,

Крушащая многое буря!

Бог. Саваоф,

Что, брови нахмуря,

Просторы лесов

Для новых семян,

Для посевов грядущих

Расчищает дыханием уст всемогущих!

Революция - буря. Она

Над океаном

Летит ураганом,

Разметая воды до дна,

И горе

Судам,

Застигнутым в море!

Там

Огромный дреднот и ничтожная шлюпка

Одинаково хрупки,

Там

Для тысяч раскрыты могилы,

Там никто

Не предвидит судьбы: все - слепые!

Что

Наши ничтожные силы

Пред волей стихии!

Революция - буря...

 

Родное

 

Березка любая в губернии

Горько сгорблена грузом веков,

Но не тех, что, в Беарне ли, в Берне ли,

Гнули спину иных мужиков.

 

Русский говор – всеянный, вгребленный

В память – ропщет, не липы ль в бреду?

Что нам звоны латыни серебряной:

Плавим в золото нашу руду!

 

Путь широк по векам! Ничего ему,

Если всем – к тем же вехам, на пир;

Где–то в Пушкинской глуби по–своему

Отражен, склон звездистый, Шекспир.

 

А кошмар, всё, что мыкали, путь держа

С тьмы Батыя до первой зари,

Бьет буруном, в мечтах (не до удержа!):

Мономахи, монахи, цари!

 

Пусть не кровью здоровой из вен Земля:

То над ней алый стяг – трезвый Труд!..

Но с пристрастий извечного вензеля

Зовы воль в день один не сотрут!

 

Давних далей сбываньем тревожимы,

Все ж мы ждем у былых берегов,

В красоте наших нив над Поволжьями,

Нежных весен и синих снегов!

 

8 марта 1923

 

Родной язык

 

Мой верный друг! Мой враг коварный!

Мой царь! Мой раб! Родной язык!

Мои стихи – как дым алтарный!

Как вызов яростный – мой крик!

 

Ты дал мечте безумной крылья,

Мечту ты путами обвил.

Меня спасал в часы бессилья

И сокрушал избытком сил.

 

Как часто в тайне звуков странных

И в потаенном смысле слов

Я обретал напев нежданных,

Овладевавших мной стихов!

 

Но часто, радостью измучен

Иль тихой упоен тоской,

Я тщетно ждал, чтоб был созвучен

С душой дрожащей – отзвук твой!

 

Ты ждешь, подобен великану.

Я пред тобой склонен лицом.

И все ж бороться не устану

Я, как Израиль с божеством!

 

Нет грани моему упорству.

Ты – в вечности, я – в кратких днях,

Но все ж, как магу, мне покорствуй,

Иль обрати безумца в прах!

 

Твои богатства, по наследству,

Я, дерзкий, требую себе.

Призыв бросаю, – ты ответствуй,

Иду, – ты будь готов к борьбе!

 

Но, побежден иль победитель,

Равно паду я пред тобой:

Ты – мститель мой, ты – мой спаситель,

Твой мир – навек моя обитель,

Твой голос – небо надо мной!

 

31 декабря 1911

 

Романтикам

 

Вам, удаленным и чуждым, но близким и милым.

Вам эти строфы, любимцы отринутых дней!

В зеркало месяц виденья бросает Людмилам,

С бледным туманом слита вереница теней;

 

С тихой и нежной мечтой о принцессах лилейных,

Рыцари едут в лесу за цветком голубым;

Жены султанов глядятся в кристальных бассейнах

В знойных гаремах, окутанных в сладостный дым.

 

Светлы картины, и чары не страшны, пропитан

Воздух великой тоской по нездешней стране!

В юности кем этот трепет тоски не испытан,

Кто с Лоэнгрином не плыл на волшебном челне?

 

Трезвая правда сожгла ваши чистые дали,

С горных высот мы сошли до глубоких низин;

С грохотом города стены холодные встали,

С дымом фабричным задвигались поршни машин.

 

Вышли другие, могучие силой хотений,

Вышли, чтоб рушить и строить на твердой земле, –

Но в их упорстве был отзвук и ваших стремлений,

В свете грядущего – луч, вас манивший во мгле!

 

Вам, кто в святом беспокойстве восторженно жили,

Гибли трагически, смели и петь и любить,

Песнь возлагаю на вашей бессмертной могиле:

Счастлив, кто страстных надежд здесь не мог утолить!

 

1920

 

России

 

В стозарном зареве пожара,

Под ярый вопль вражды всемирной,

В дыму неукрощенных бурь, –

Твой облик реет властной чарой:

Венец рубинный и сапфирный

Превыше туч пронзил лазурь!

 

Россия! в злые дни Батыя

Кто, кто монгольскому потопу

Возвел плотину, как не ты?

Чья, в напряженной воле, выя,

За плату рабств, спасла Европу

От Чингис–хановой пяты?

 

Но из глухих глубин позора,

Из тьмы бессменных унижений,

Вдруг, ярким выкриком костра, –

Не ты ль, с палящей сталью взора,

Взнеслась к державности велений

В дни революции Петра?

 

И вновь, в час мировой расплаты,

Дыша сквозь пушечные дула,

Огня твоя хлебнула грудь, –

Всех впереди, страна–вожатый,

Над мраком факел ты взметнула,

Народам озаряя путь.

 

Что ж нам пред этой страшной силой?

Где ты, кто смеет прекословить?

Где ты, кто может ведать страх?

Нам – лишь вершить, что ты решила,

Нам – быть с тобой, нам – славословить

Твое величие в веках!

 

1920

 

С каждым шагом всё суровей...

 

С каждым шагом всё суровей

Камни яростных дорог.

Я иду по следу крови

Тех, кто раньше изнемог.

 

Воспаленный взор вперяя

В синеву далеких гор,

Вижу с края и до края

Те же камни и простор.

 

Где леса, где ветер свежий

На священной вышине?

Те же травы, дали те же

Наяву, как и во сне.

 

И, подобно многим смелым,

Не дойдя, я упаду.

Черный прах на камне белом

 

.............

 

Здравствуй, солнце, в час кончины,

Над извивами дорог!

Вы, небесные равнины!

Ты, открывшийся мне бог!

 

1902, июнь

 

С кометы

 

Помнишь эту пурпурную ночь?

Серебрилась на небе Земля

И Луна, ее старшая дочь.

Были явственно видны во мгле

Океаны на светлой земле,

Цепи гор, и леса, и поля.

 

И в тоске мы мечтали с тобой:

Есть ли там, и мечта и любовь?

Этот мир серебристо–немой

Ночь за ночью осветит; потом

Будет гаснуть на небе ночном,

И одни мы останемся вновь.

 

Много есть у пурпурных небес,—

О мой друг, о моя красота,—

И загадок, и тайн, и чудес.

Много мимо проходит миров,

Но напрасны вопросы веков:

Есть ли там и любовь и мечта?

 

16 января 1895

 

С неустанными молитвами...

 

С неустанными молитвами,

Повторяемыми вслух,

Прохожу я между битвами,

Ускользающий, как дух.

 

От своих друзей отторженный,

Предвещаю я венцы;

И на голос мой восторженный

Откликаются бойцы.

 

Но настанет миг - я ведаю -

Победят мои друзья,

И над жалкой их победою

Засмеюся первым - я.

 

23 июля 1899

 

* * *

 

Свиваются бледные тени,

Видения ночи беззвездной,

И молча над сумрачной бездной

Качаются наши ступени.

 

Друзья! Мы спустились до края!

Стоим над разверзнутой бездной –

Мы, путники ночи беззвездной,

Искатели смутного рая.

 

Мы верили нашей дороге,

Мечтались нам отблески рая...

И вот – неподвижны – у края

Стоим мы в стыде и тревоге.

 

Неверное только движенье,

Хоть шаг по заветной дороге, –

И нет ни стыда, ни тревоги,

И вечно, и вечно паденье!

 

Качается лестница тише,

Мерцает звезда на мгновенье,

Послышится ль голос спасенья:

Откуда – из бездны иль свыше?

 

18 февраля 1895

 

Серп и молот

 

Пусть гнал нас временный ущерб

В тьму, в стужу, в пораженья, в голод:

Нет, не случайно новый герб

Зажжен над миром — Серп и Молот!

 

Мы землю вновь вспоим трудом,

Меч вражий будет вновь расколот:

Недаром мы, блестя серпом,

Взметнули дружно мощный молот.

 

Но смело, мысль, в такие дни

Лети за грань, в планетный холод!

Вселенский серп, сев истин жни,

Толщь тайн дроби, вселенский молот!

 

Мир долго жил! Довольно лжи!

Как в осень, плод поспелый золот,

В единый сноп, серп, нас вложи,

В единый цоколь скуй нас, молот!

 

Но вечно светом вешних верб

Дух человека свеж и молод!

Точи для новой жатвы серп,

Храни для новой битвы молот!

 

13 мая 1921

 

Сеятель

 

Я сеятеля труд, упорно и сурово,

Свершил в краю пустом,

И всколосилась рожь на нивах; время снова

Мне стать учеником.

 

От шума и толпы, от славы и приветствий

Бегу в лесной тайник,

Чтоб снова приникать, как в отдаленном детстве,

К тебе, живой родник!

 

Чтоб снова испытать раздумий одиноких

И огненность и лед,

И встретить странных грез, стокрылых и стооких,

Забытый хоровод.

 

О радость творчества, свободного, без цели,

Ко мне вернешься ты!

Мой утомленный дух проснется в колыбели

Восторженной мечты!

 

Вновь, как Адам в раю, неведомым и новым

Весь мир увижу я

И буду заклинать простым и вещим словом

Все тайны бытия!

 

1907

 

Сказание о разбойнике

 

Из Пролога

 

Начинается песня недлинная,

О Петре, великом разбойнике.

Был тот Петр разбойником тридцать лет,

Меж товарищей почитался набольшим,

Грабил поезда купецкие,

Делывал дела молодецкие,

Ни старцев не щадил, ни младенцев.

В той же стране случился монастырь святой,

На высокой горе, на отвесной, -

Меж землей и небом висит, -

Ниоткуда к монастырю нет доступа.

Говорит тут Петр товарищам:

«Одевайте меня в платье монашеское.

Пойду, постучусь перехожим странником,

Ночью вам ворота отопру,

Ночью вас на грабеж поведу,

Гей вы, товарищи, буйные да вольные!»

Одевали его в платье монашеское,

Постучался он странником под воротами.

Впустили его девы праведные,

Обласкали его сестры добрые,

Омыли ноги водицею,

Приготовили страннику трапезу.

Сидит разбойник за трапезой,

Ласке-любви сестер удивляется,

Праведными помыслами их смущается,

Что отвечать, что говорить - не знает.

А сестры близ в горенке собирались,

Говорили меж собой такие слова:

«Видно, гость-то наш святой человек,

Такое у него лицо просветленное,

Такие у него речи проникновенные.

Мы омыли ему ноги водицею,

А есть у нас сестра слепенькая.

Не омыть ли ей зрак той водицею?»

Призывали они сестру слепенькую,

Омывали ей зрак той водицею, -

И прозрела сестра слепенькая.

Тут все бежали в горенку соседнюю,

Падали в ноги все пред разбойником,

Благодарили за чудо великое.

У разбойника душа смутилася,

Возмутилася ужасом и трепетом.

Творил и он - земной поклон,

Земной поклон перед господом:

«Был я, господи, великим грешником,

Примешь ли ты мое покаяние!»

Тут и кончилась песня недолгая.

Стал разбойник подвижником,

Надел вериги тяжелые,

По всей земле прославился подвигами.

А когда со святыми преставился, -

Мощи его и поныне чудеса творят.

 

28 августа 1898

 

Скифы

 

Если б некогда гостем я прибыл

К вам, мои отдалённые предки, –

Вы собратом гордиться могли бы,

Полюбили бы взор мой меткий...

 

Мне не трудно далась бы наука

Поджидать матерого тура.

Вот – я чувствую гибкость лука,

На плечах моих барсова шкура.

 

Словно с детства я к битвам приучен!

Всё в раздолье степей мне родное!

И мой голос верно созвучен

С оглушительным бранным воем.

 

Из пловцов окажусь я лучшим,

Обгоню всех юношей в беге;

Ваша дева со взором жгучим

Заласкает меня ночью в телеге.

Истукан на середине деревни

Поглядит на меня исподлобья.

Я увижу лик его древний,

Одарить его пышно – готов я.

 

А когда рассядутся старцы,

Молодежь запляшет под клики, –

На куске сбереженного кварца

Начерчу я новые лики.

 

Я буду как все, – и особый.

Волхвы меня примут, как сына.

Я сложу им песню для пробы,

Но от них уйду я в дружину.

 

Гей вы! Слушайте, вольные волки!

Повинуйтесь жданному кличу!

У коней развеваются челки,

Мы опять летим на добычу.

 

1900

 

Слава толпе

 

В пропасти улиц закинуты,

Городом взятые в плен,

Что мы мечтаем о Солнце потерянном!

 

Области Солнца задвинуты

Плитами комнатных стен.

В свете искусственном,

Четком, умеренном,

Взоры от красок отучены,

Им ли в расплавленном золоте зорь потонуть!

 

Гулом сопутственным,

Лязгом железным

Празднует город наш медленный путь.

К безднам все глубже уводят излучины...

Нам к небесам, огнезарным и звездным,

Не досягнуть!

 

Здравствуй же, Город, всегда озабоченный,

В свете искусственном,

В царственной смене сверканий и тьмы!

Сладко да будет нам в сумраке чувственном

Этой всемирной тюрьмы!

 

Окна кругом заколочены,

Двери давно замуравлены,

Сабли у стражи отточены, -

Сабли, вкусившие крови, -

Все мы - в цепях!

 

Слушайте ж песнь храмовых славословий,

Вечно живет, как кумир, нам поставленный, -

Каменный прах!

 

Славлю я толпы людские,

Самодержавных колодников,

Славлю дворцы золотые разврата,

Славлю стеклянные башни газет.

 

Славлю я лики благие

Избранных веком угодников

(Черни признанье - бесценная плата,

Дара поэту достойнее нет!).

 

Славлю я радости улицы длинной,

Где с дерзостным взором и мерзостным хохотом

Предлагают блудницы

Любовь,

Где с ропотом, топотом, грохотом

Движутся лиц вереницы,

Вновь

Странно задеты тоской изумрудной

Первых теней, -

И летят экипажи, как строй безрассудный,

Мимо зеркальных сияний,

Мимо рук, что хотят подаяний,

К ликующим вывескам наглых огней!

 

Но славлю и день ослепительный

(В тысячах дней неизбежный),

Когда, среди крови, пожара и дыма,

Неумолимо

Толпа возвышает свой голос мятежный,

Властительный,

В безумии пьяных веселий

Все прошлое топчет во прахе,

Играет, со смехом, в кровавые плахи,

Но, словно влекома таинственным гением

(Как река свои воды к простору несущая),

С неуклонным прозрением,

Стремится к торжественной цели,

И, требуя царственной доли,

Глуха и слепа,

Открывает дорогу в столетья грядущие!

Славлю я правду твоих своеволий,

Толпа!

 

1904

 

Слепой

 

Люблю встречать на улице

Слепых без провожатых.

Я руку подаю им,

Веду меж экипажей.

 

Люблю я предразлучное

Их тихое спасибо;

Вслед путнику минутному

Смотрю я долго, смутно.

 

И думаю, и думаю:

Куда он пробирается,

К племяннице ли, к другу ли?

Его кто дожидается?

 

Пошел без провожатого

В путину он далекую;

Не примут ли там старого

С обычными попреками?

 

И встретится ль тебе, старик,

Бродяга вновь такой, как я же?

Иль заведет тебя шутник

И бросит вдруг меж экипажей?

 

13 октября 1899

 

Слепой циклон, опустошив...

 

Слепой циклон, опустошив

Селенья и поля в отчизне,

Уходит вдаль... Кто только жив,

С земли вставай для новой жизни!

 

Тела разбросаны вокруг...

Не время тосковать на тризне!

Свой заступ ладь, веди свой плуг, -

Пора за труд - для новой жизни!

 

Иной в час бури был не смел:

Что пользы в поздней укоризне?

Сзывай работать всех, кто цел, -

Готовить жатву новой жизни!

 

Судьба меняет часто вид,

Лукавой женщины капризней,

И.ярче после гроз горит

В лазури солнце новой жизни!

 

На души мертвые людей

Живой водой, как в сказке, брызни:

Зови! буди! Надежды сей!

Сам верь в возможность новой жизни.

 

1918

 

Служителю муз

 

Свой хор заветный водят музы

Вдали от дольных зол и бед,

Но ты родные Сиракузы

Люби, как древле Архимед!

 

Когда бросает ярость ветра

В лицо нам вражьи знамена, –

Сломай свой циркуль геометра,

Прими доспех на рамена!

 

И если враг пятой надменной

На грудь страны поникшей стал, –

Забудь о таинствах вселенной,

Поспешно отточи кинжал!

 

Священны миги роковые,

В порыве гнева тайна есть,

И лик склоняет Урания,

Когда встает и кличет Месть!

 

Пусть боги смотрят безучастно

На скорбь земли: их вечен век.

Но только страстное прекрасно

В тебе, мгновенный человек!

 

Случайности

 

Я верю всегдашним случайностям,

Слежу, любопытствуя, миги.

Так сладко довериться крайностям,

Вертепы менять на вериги.

 

Раздумья свободно качаются,

Покорны и рады мгновенью;

И жизнями жизни сменяются...

Действительность кажется тенью.

 

Я быть не желаю властителем

Судьбы, подчинившейся мере.

Иду я по звездным обителям,

Вскрывая безвестные двери.

 

Все дни направляются случаем,—

Могу упиваться я всеми,—

И ночи подобны созвучиям

В одной беспредельной поэме.

 

1–3 сентября 1900

 

Смерть Александра

 

Пламя факелов крутится, длится пляска саламандр,

Распростерт на ложе царском, - скиптр на сердце, -

 

Александр.

 

То, что было невозможно, он замыслил, он свершил,

Блеск фаланги македонской видел Ганг и видел Нил.

Будет вечно жить в потомстве память славных, страшных

дел,

Жить в стихах певцов и в книгах, сын Филиппа, твой

удел!

 

Между тем на пышном ложе ты простерт, - бессильный

прах,

Ты, врагов дрожавших - ужас, ты, друзей смущенных -

страх!

Тайну замыслов великих смерть ревниво погребла,

В прошлом - яркость, в прошлом - слава, впереди -

туман и мгла.

 

Дымно факелы крутятся, длится пляска саламандр.

Плача близких, стона войска не расслышит Александр.

Вот Стикс, хранимый вечным мраком,

В ладье Харона переплыт,

Пред Радамантом и Эаком

Герой почивший предстоит.

 

«Ты кто?» - «Я был царем. Элладой

Был вскормлен. Стих Гомера чтил.

Лишь Славу почитал наградой,

И образцом мне был Ахилл.

 

Раздвинув родины пределы,

Пройдя победно целый свет,

Я отомстил у Гавгамелы

За Саламин и за Милет!»

 

И, встав, безликий Некто строго

Гласит: «Он муж был многих жен.

Он нарекался сыном бога.

Им друг на пире умерщвлен.

 

Круша Афины, руша Фивы,

В рабов он греков обратил;

Верша свой подвиг горделивый,

Эллады силы сокрушил!»

 

Встает Другой, - черты сокрыты, -

Вещает: «Так назначил Рок,

Чтоб воедино были слиты

Твой мир, Эллада, твой, - Восток!

 

Не так же ль свяжет в жгут единый,

На Западе, народы - Рим,

Чтоб обе мира половины

Потом сплелись узлом одним?»

 

Поник Минос челом венчанным.

Нем Радамант, молчит Эак,

И Александр, со взором странным,

Глядит на залетейский мрак.

 

Пламя факелов крутится, длится пляска саламандр.

Распростерт на ложе царском, - скиптр на сердце, -

Александр.

 

И уже, пред царским ложем, как предвестье скорых сеч,

Полководцы Александра друг на друга взносят меч.

Мелеагр, Селевк, Пердикка, пьяны памятью побед,

Царским именем, надменно, шлют веленья, шлют запрет.

Увенчать себя мечтает диадемой Антигон.

Антипатр царить в Элладе мыслит, властью упоен.

И во граде Александра, где столица двух морей,

Замышляет трон воздвигнуть хитроумный Птоломей.

 

Дымно факелы крутятся, длится пляска саламандр.

Споров буйных диадохов не расслышит Александр.

 

1900,1911

 

Смотреть в былое

 

Смотреть в былое, видеть все следы,

Что в сушь песка вбивали караааны

В стране без трав, без крыш и без воды,

Сожженным ветром иль миражем пьяны;

 

Припоминать, как выл, свистя, самум,

Меня слепя, ломая грудь верблюду,

И, все в огне, визжа сквозь душный шум,

Кривлялись джинны, возникали всюду;

 

Воссоздавать нежданный сон, оаз,

Где веер пальм, где ключ с душой свирели

И где, во мгле, под вспышкой львиных глаз,

Проснешься, когти ощущая в теле!

 

Смотреть вперед и видеть вновь пески,

Вновь путь в пустыне, где желтеют кости...

Уже не кровь, года стучат в виски,

И зной и смерть слились в последнем тосте.

 

Но, сжав узду, упорно править ход,

Где холм не взрезан скоком туарега,

Опять, еще, где океан ревет, -

В лед волн соленых ринуться с разбега!

 

17 января 1921

 

Снова

 

Почему мы снова связаны

Страсти пламенным жгутом?

Иль не все слова досказаны

В черном, призрачном былом?

 

Почему мы снова вброшены

Вместе в тайну темноты?

Иль не все надежды скошены,

Словно осенью цветы?

 

Мы, безвольные, простертые,

Вновь — на ложе страстных мук.

Иль в могиле двое, мертвые,

Оплели изгибы рук?

 

Или тени бестелесные,

Давней страсти не забыв,

Всё хранят объятья тесные,

Длят бессмысленный порыв?

 

Боже сильный, власть имеющий,

Воззови нас к жизни вновь,—

Иль оставь в могиле тлеющей,—

Страшен, страшен сон яснеющий,

Наша мертвая любовь!

 

1907

 

Снова, с тайной благодарностью...

 

Что устоит перед дыханьем

     И первой встречею весны!

 

               Ф. Тютчев

 

Снова, с тайной благодарностью,

Глубоко дышу коварностью

В сердце льющейся весны,

Счастье тихое предчувствую,

И живой душой сопутствую

Птицам в далях вышины.

 

Снова будут сны и радости!

Разольются в поле сладости

Красных кашек, свежих трав.

Слух занежу в вешней прелести,

В шуме мошек, в легком шелесте

Вновь проснувшихся дубрав.

 

Снова ночи обнаженные

Заглядятся в воды сонные,

Чтоб зардеться на заре.

Тучка тонкая привесится

К золотому рогу месяца,

Будет таять в серебре.

 

Эти веянья и таянья,

Эти млеянья и чаянья,

Этот милый майский шум, -

Увлекая к беспредельности,

Возвращают тайну цельности

Снов и мира, слов и дум...

 

1911

 

Советская Москва

 

Все ж, наклонясь над пропастью,

В века заглянув, ты, учитель,

Не замрешь ли с возвышенной робостью,

И сердце не полней застучит ли?

 

Столетья слепят Фермопилами,

Зеркалами жгут Архимеда,

Восстают, хохоча, над стропилами

Notre-Dame безымянной химерой;

 

То чернеют ужасом Дантовым,

То Ариэлевой дрожат паутиной,

То стоят столбом адамантовым,

Где в огне Революции - гильотина.

 

Но глаза отврати: не заметить ли

Тебе - тот же блеск, здесь и ныне?

Века свой бег не замедлили,

Над светами светы иные.

 

Если люди в бессменном плаваньи,

Им нужен маяк на мачте!

Москва вторично в пламени, -

Свет от англичан до команчей!

 

13 ноября 1921

 

Солнцеворот

 

Была зима; лежали плотно

Снега над взрытостью полей,

Над зыбкой глубиной болотной

Скользили, выводя изгибы,

Полозья ровные саней.

 

Была зима; и спали рыбы

Под твердым, неподвижным льдом.

И даже вихри не смогли бы,

В зерне замерзшем и холодном,

Жизнь пробудить своим бичом!

 

Час пробил. Чудом очередным,

Сквозь смерть, о мае вспомнил год.

Над миром белым и бесплодным

Шепнул какой–то нежный голос:

«Опять пришел солнцеворот!»

 

И под землею, зерна, чуя

Грядущей жизни благодать,

Очнулись, нежась и тоскуя,

И вновь готов безвестный колос

Расти, цвести и умирать!

 

17 октября 1917

 

Сонет

 

О ловкий драматург, судьба, кричу я «браво»

Той сцене выигрышной, где насмерть сам сражен.

Как все подстроено правдиво и лукаво.

Конец негаданный, а неизбежен он.

 

Сознайтесь, роль свою и я провел со славой,

Не закричат ли «бис» и мне со всех сторон,

Но я, закрыв глаза, лежу во мгле кровавой,

Я не отвечу им, я насмерть поражен.

 

Люблю я красоту нежданных поражений,

Свое падение я славлю и пою,

Не все ли нам равно, ты или я на сцене.

 

«Вся жизнь игра». Я мудр и это признаю,

Одно желание во мне, в пыли простертом,

Узнать, как пятый акт развяжется с четвертым.

 

4 июля 1901

 

Сонет к форме

 

Есть тонкие властительные связи

Меж контуром и запахом цветка

Так бриллиант невидим нам, пока

Под гранями не оживет в алмазе.

 

Так образы изменчивых фантазий,

Бегущие, как в небе облака,

Окаменев, живут потом века

В отточенной и завершенной фразе.

 

И я хочу, чтоб все мои мечты,

Дошедшие до слова и до света,

Нашли себе желанные черты.

 

Пускай мой друг, разрезав том поэта,

Упьется в нем и стройностью сонета,

И буквами спокойной красоты!

 

6 июня 1895

 

Старый викинг

 

Он встал на утесе; в лицо ему ветер суровый

Бросал, насмехаясь, колючими брызгами пены.

И вал возносился и рушился, белоголовый,

И море стучало у ног о гранитные стены.

 

Под ветром уклончивым парус скользил на просторе,

К Винландии внук его правил свой бег непреклонный.

И с каждым мгновеньем меж ними все ширилось море,

А голос морской разносился, как вопль похоронный.

 

Там, там за простором воды неисчерпно–обильной,

Где Скрелингов остров, вновь грянут губящие битвы,

Ему же коснеть безопасно под кровлей могильной,

Да слушать, как женщины робко лепечут молитвы!

 

О, горе, кто видел, как дети детей уплывают

В страну, недоступную больше мечу и победам!

Кого и напевы военных рогов не сзывают,

Кто должен мириться со славой, уступленной дедам.

 

Хочу навсегда быть желанным и сильным для боя,

Чтоб не были тяжки гранитные, косные стены,

Когда уплывает корабль среди шума и воя

И ветер в лицо нам швыряется брызгами пены.

 

12 июля 1900

 

Старый вопрос

 

Не надо заносчивых слов,

Не надо хвальбы неуместной.

Пред строем опасных врагов

Сомкнёмся спокойно и тесно.

 

Не надо обманчивых грез,

Не надо красивых утопий;

Но Рок подымает вопрос:

Мы кто в этой старой Европе?

 

Случайные гости? орда,

Пришедшая с Камы и с Оби,

Что яростью дышит всегда,

Все губит в бессмысленной злобе?

 

Иль мы - тот великий народ,

Чье имя не будет забыто,

Чья речь и поныне поет

Созвучно с напевом санскрита?

 

Иль мы - тот народ-часовой,

Сдержавший напоры монголов,

Стоявший один под грозой

В века испытаний тяжелых?

 

Иль мы - тот народ, кто обрел

Двух сфинксов на отмели невской,

Кто миру титанов привел,

Как Пушкин, Толстой, Достоевский?

 

Да, так, мы - славяне! Иным

Доныне ль наш род ненавистен?

Легендой ли кажутся им

Слова исторических истин?

 

И что же! священный союз

Ты видишь, надменный германец?

Не с нами ль свободный француз,

Не с нами ль свободный британец?

 

Не надо заносчивых слов,

Не надо хвальбы величавой,

Мы явим пред ликом веков,

В чем наше народное право.

 

Не надо несбыточных грез,

Не надо красивых утопий.

Мы старый решаем вопрос:

Кто мы в этой старой Европе?

 

30 июля 1914

 

Стихи о голоде

 

«Умирают с голода,

Поедают трупы,

Ловят людей, чтоб их съесть, на аркан!»

Этого страшного голоса

Не перекричат никакие трубы,

Ни циклон, ни самум, ни оркан!

Люди! люди!

Ты, все человечество!

Это ли не последний позор тебе?

После прелюдий

Войн и революций

На скрижалях земли он увековечится!

Перед вашей святыней

Не лучше ли вам кричать гильотине:

Прямо нас всех по аорте бей!

Как?

Тысячелетия прошли с тех пор,

Как человек посмел взглянуть в упор

В лицо природы, как халдей назначил

Пути планет и эллин мерить начал

Просторы неба; мы ль не пьяны тем,

Что в наших книгах сотни тысяч тем,

Что, где ни подпись, всюду - многознайки,

Что мотор воет в берег Танганайки,

Бипланы странствуют, как строй гусят,

И радио со всех галет гудят!

Однако!

Наша власть над стихиями - где ж она?

«Пи» исчислено до пятисотого знака,

Любая планета в лабораториях свешена,

Комариные нервы исчислил анатом,

Мы разложили атом...

Но вот - от голода обезумевший край,

Умирает, людоедствует,

Мать подымает на сына руку;

А ученый ученому мирно наследствует,

Определяет пыльцу апатура...

Кто там! бог! или рок! иль натура!

Карай

Эту науку!

Как!

Ужели истину всех мудрецов земли.

Как вихри пыль, столетья размели?

Том на тома, играли лишь в бирюльки

Филологи, твердя о древней люльке,

Где рядом спал ариец и семит,

Монгол, и тюрк, и раб от пирамид?

Как! все народы, в единеньи страстном,

Не стали братьями на этот раз нам?

И кто-то прокричал, вслух всем векам:

«Полезна ль помощь русским мужикам?»

Да!

Стелется сизым туманом все та же

Вражда

Там, где нам предлагают стажи!

Лишь немногие выше нее, -

Над болотами Чимборазо! -

Нет, не все знали, что мир гниет,

До этого раза!

Но пусть

Там, с Запада, набегает облава;

Пусть гончих не счесть,

Пусть подвывает рог ловчего!

Тем, кто пришел на помощь к нам, - слава!

Им, в истории, - честь!

Но мы не примем из лукавых слов ничего!

Мы сами, под ропот вражды и злорадства,

Переживем лихолетье!

Все же заря всемирного братства

Заблестит, - из пещеры руда! -

Но дано заалеть ей

Лишь под знаменем красным - Труда!

 

1922

 

Сумасшедший

 

Чтоб меня не увидел никто,

На прогулках я прячусь, как трус,

Приподняв воротник у пальто

И на брови надвинув картуз.

 

Я встречаю нагие тела,

Посинелые в рыхлом снегу,

Я минуты убийств стерегу

И смеюсь беспощадно с угла.

 

Я спускаюсь к реке. Под мостом

Выбираю угрюмый сугроб.

И могилу копаю я в нем,

И ложусь в приготовленный гроб.

 

Загорается дом... и другой...

Вот весь город пылает в огне...

Но любуюсь на блеск дорогой

Только я – в ледяной тишине.

 

А потом, отряхнувши пальто,

Принадвинув картуз на глаза,

Я бегу в неживые леса...

И не гонится сзади никто!

 

17 января 1895

 

Сумерки

 

Горят электричеством луны

На выгнутых длинных стеблях;

Звенят телеграфные струны

В незримых и нежных руках;

 

Круги циферблатов янтарных

Волшебно зажглись над толпой,

И жаждущих плит тротуарных

Коснулся прохладный покой.

 

Под сетью пленительно–зыбкой

Притих отуманенный сквер,

И вечер целует с улыбкой

В глаза – проходящих гетер.

 

Как тихие звуки клавира –

Далекие ропоты дня...

О сумерки! Милостью мира

Опять осените меня!

 

5 мая 1906

 

Сухие листья

 

Сухие листья, сухие листья,

Сухие листья, сухие листья,

Под тусклым ветром, кружат, шуршат,

Сухие листья, сухие листья,

Под тусклым ветром сухие листья,

Кружась, что шепчут, что говорят?

 

Трепещут сучья под тусклым ветром;

Сухие листья, под тусклым ветром,

Что говорят нам, нам шепчут что?

Трепещут листья, под тусклым ветром,

Лепечут листья, под тусклым ветром,

Но слов не понял никто, никто!

 

Меж черных сучьев синеет небо,

Так странно нежно синеет небо,

Так странно нежно прозрачна даль.

Меж голых сучьев прозрачно небо,

Над черным прахом синеет небо,

Как будто небу земли не жаль.

 

Сухие листья шуршат о смерти,

Кружась под ветром, шуршат о смерти:

Они блестели, им время тлеть.

Прозрачно небо. Шуршат о смерти

Сухие листья, – чтоб после смерти

В цветах весенних опять блестеть!

 

1913, Опалиха

 

Сходные решения

 

Пора разгадывать загадки,

Что людям загадали мы.

Решенья эти будут кратки,

Как надпись на стене тюрьмы.

 

Мы говорили вам: «Изменой

Живи; под твердью голубой

Вскипай и рассыпайся пеной»,

То значит: «Будь всегда собой».

 

Мы говорили вам: «Нет истин,

Прав - миг; прав - беглый поцелуй,

Тот лжет, кто говорит: «Здесь пристань!»

То значит: «Истины взыскуй!»

 

Мы говорили вам: «Лишь в страсти

Есть сила. В вечном колесе,

Вращаясь, домогайся власти»,

То значит: «Люди равны все!»

 

Нам скажут: «Сходные решенья

Давно исчерпаны до дна».

Что делать? разны поколенья,

Язык различен, цель - одна!

 

Сын земли

 

Я – сын земли, дитя планеты малой,

Затерянной в пространстве мировом,

Под бременем веков давно усталой,

Мечтающей бесплодно о ином.

 

Я – сын земли, где дни и годы – кратки,

Где сладостна зеленая весна,

Где тягостны безумных душ загадки,

Где сны любви баюкает луна.

 

От протоплазмы до ихтиозавров,

От дикаря с оружьем из кремня,

До гордых храмов, дремлющих меж лавров,

От первого пророка до меня, –

 

Мы были узники на шаре скромном,

И сколько раз, в бессчетной смене лет

Упорный взор земли в просторе темном

Следил с тоской движения планет!

 

К тем сестрам нашей населенной суши,

К тем дочерям единого отца

Как много раз взносились наши души,

Мечты поэта, думы мудреца!

 

И, сын земли, единый из бессчетных,

Я в бесконечное бросаю стих, –

К тем существам, телесным иль бесплотным,

Что мыслят, что живут в мирах иных.

 

Не знаю, как мой зов достигнет цели,

Не знаю, кто привет мой донесет,

Но, если те любили и скорбели,

Но, если те мечтали в свой черед

 

И жадной мыслью погружались в тайны,

Следя лучи, горящие вдали, –

Они поймут мой голос не случайный,

Мой страстный вздох, домчавшийся с земли!

 

Вы, властелины Марса иль Венеры,

Вы, духи света иль, быть может, тьмы, –

Вы, как и я, храните символ веры:

Завет о том, что будем вместе мы!

 

Май 1913

 

Тайна деда

 

— Юноша! грустную правду тебе расскажу я:

Высится вечно в тумане Олимп многохолмный.

Мне старики говорили, что там, на вершине,

Есть золотые чертоги, обитель бессмертных.

Верили мы и молились гремящему Зевсу,

Гере, хранящей обеты, Афине премудрой,

В поясе дивном таящей соблазн — Афродите...

Но, год назад, пастухи, что к утесам привычны,

Посохи взяв и с водой засушенные тыквы,

Смело на высь поднялись, на вершину Олимпа,

И не нашли там чертогов,— лишь камни нагие:

Не было места, чтоб жить олимпийцам блаженным!..

Юноша! горькую тайну тебе открываю:

Ведай, что нет на Олимпе богов — и не будет!

— Если меня испугать этой правдой ты думал,

Дед, то напрасно! Богов не нашли на Олимпе

Люди. Так что же! Чтоб видеть бессмертных, потребны

Зоркие очи и слух, не по–здешнему чуткий!

Зевса, Афину и Феба узреть пастухам ли!

Я ж, на Олимпе не быв, в молодом перелеске

Слышал напевы вчера неумолчного Пана,

Видел недавно в ручье беспечальную нимфу,

Под вечер с тихой дриадой беседовал мирно,

И, вот сейчас, как с тобой говорю я,— я знаю,

Сзади с улыбкой стоит благосклонная Муза!

 

1916

 

Творчество

 

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

 

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко–звучной тишине.

 

И прозрачные киоски,

В звонко–звучной тишине,

Вырастают, словно блестки,

При лазоревой луне.

 

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне...

Звуке реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне.

 

Тайны созданных созданий

С лаской ластятся ко мне,

И трепещет тень латаний

На эмалевой стене.

 

1 марта 1895

 

Тезей Ариадне

 

«Ты спишь, от долгих ласк усталая,

Предавшись дрожи корабля,

А все растет полоска малая, -

Тебе сужденная земля!

 

Когда сошел я в сень холодную,

Во тьму излучистых дорог,

Твоею нитью путеводного

Я кознь Дедала превозмог.

 

В борьбе меня твой лик божественный

Властней манил, чем дальний лавр...

Разил я силой сверхъестественной, -

И пал упрямый Минотавр!

 

И сердце в первый раз изведало,

Что есть блаженство на земле,

Когда свое биенье предало

Тебе - на темном корабле!

 

Но всем судило Неизбежное,

Как высший долг, - быть палачом.

Друзья! сложите тело нежное

На этом мху береговом.

 

Довольно страсть путями правила,

Я в дар богам несу ее.

Нам, как маяк, давно поставила

Афина строгая - копье!»

 

И над водною могилой

В отчий край, где ждет Эгей,

Веют черные ветрила -

Крылья вестника скорбей.

 

А над спящей Ариадной,

Словно сонная мечта,

Бог в короне виноградной

Клонит страстные уста.

 

1 - 2 июля 1904

 

Тени

 

Сладострастные тени на темной постели окружили, легли,

                                        притаились, манят.

Наклоняются груди, сгибаются спины, веет жгучий,

                                   тягучий, глухой аромат.

И, без силы подняться, без воли прижаться и вдавить

                            свои пальцы в округлости плеч,

Точно труп наблюдаю бесстыдные тени в раздражающем блеске

                                           курящихся свеч;

Наблюдаю в мерцаньи колен изваянья, беломраморность бедер,

                                          оттенки волос...

А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает тела

                                      в разноцветный хаос.

 

О, далекое утро на вспененном взморье, странно–алые краски

                                           стыдливой зари!

О, весенние звуки в серебряном сердце и твой

                            сказочно–ласковый образ, Мари!

Это утро за ночью, за мигом признанья, перламутрово–чистое

                                               утро любви,

Это утро, и воздух, и солнце, и чайки, и везде –

                                      точно отблеск –

                                              улыбки твои!

Озаренный, смущенный, ребенок влюбленный, я бессильно плыву

                                   в безграничности грез...

А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает мечты

                                      в разноцветный хаос.

 

1895

 

 

Осенний скучный день. От долгого дождя

И камни мостовой, и стены зданий серы;

В туман окутаны безжизненные скверы,

Сливаются в одно и небо и земля.

 

Близка в такие дни волна небытия,

И нет в моей душе ни дерзости, ни веры.

Мечте не унестись в живительные сферы,

Несмело, как сквозь сон, стихи слагаю я.

 

Мне снится прошлое. В виденьях полусонных

Встает забытый мир и дней, и слов, и лиц.

Есть много светлых дум, погибших, погребенных,—

 

Как странно вновь стоять у темных их гробниц

И мертвых заклинать безумными словами!

О тени прошлого, как властны вы над нами!

 

Апрель 1898

 

Терцины к спискам книг

 

И вас я помню, перечни и списки,

Вас вижу пред собой за ликом лик.

Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

 

Я ваши таинства давно постиг!

При лампе, наклонясь над каталогом,

Вникать в названья неизвестных книг;

 

Следить за именами; слог за слогом

Впивать слова чужого языка;

Угадывать великое в немногом;

 

Воссоздавать поэтов и века

По кратким, повторительным пометам:

«Без титула», «в сафьяне» и «редка».

 

И ныне вы предстали мне скелетом

Всего, что было жизнью сто веков,

Кивает он с насмешливым приветом,

 

Мне говорит: «Я не совсем готов,

Еще мне нужны кости и суставы,

Я жажду книг, чтоб сделать груду слов.

 

Мечтайте, думайте, ищите славы!

Мне все равно, безумец иль пророк,

Созданье для ума и для забавы.

 

Я всем даю определенный срок.

Твори и ты, а из твоих мечтаний

Я сохраню навек семь-восемь строк.

 

Всесильнее моих упоминаний

Нет ничего. Бессмертие во мне.

Венчаю я - мир творчества и знаний».

 

Так остов говорит мне в тишине,

И я, с покорностью целуя землю,

При быстро умирающей луне,

 

Исчезновение! твой зов приемлю,

 

10 апреля 1901

 

Тишина

 

Вечер мирный, безмятежный

Кротко нам взглянул в глаза,

С грустью тайной, с грустью нежной...

И в душе под тихим ветром

Накренились паруса.

 

Дар случайный, дар мгновенный,

Тишина, продлись! продлись!

Над равниной вечно пенной,

Над прибоем, над буруном,

Звезды первые зажглись.

 

О, плывите! о, плывите!

Тихо зыблемые сны!

Словно змеи, словно нити,

Вьются, путаются, рвутся

В зыби волн огни луны.

 

Не уйти нам, не уйти нам

Из серебряной черты!

Мы – горим в кольце змеином,

Мы – два призрака в сияньи

Мы – две гени, две мечты!

 

4–6 февраля 1905

 

Товарищам интеллигентам

 

Инвектива

 

Еще недавно, всего охотней

Вы к новым сказкам клонили лица:

Уэллс, Джек Лондон, Леру и сотни

Других плели вам небылицы.

 

И вы дрожали, и вы внимали,

С испугом радостным, как дети,

Когда пред вами вскрывались дали

Земле назначенных столетий.

 

Вам были любы – трагизм и гибель

Иль ужас нового потопа,

И вы гадали: в огне ль, на дыбе ль

Погибнет старая Европа?

 

И вот свершилось. Рок принял грезы,

Вновь показал свою превратность:

Из круга жизни, из мира прозы

Мы вброшены в невероятность!

 

Нам слышны громы: то – вековые

Устои рушатся в провалы;

Над снежной ширью былой России

Рассвет сияет небывалый.

 

В обломках троны; над жалкой грудой

Народы видят надпись: «Бренность!»

И в новых ликах, живой причудой

Пред нами реет современность.

 

То, что мелькало во сне далеком,

Воплощено в дыму и в гуле...

Что ж вы коситесь неверным оком

В лесу испуганной косули?

 

Что ж не спешите вы в вихрь событий

Упиться бурей, грозно–странной?

И что ж в былое с тоской глядите,

Как в некий край обетованный?

 

Иль вам, фантастам, иль вам, эстетам,

Мечта была мила как дальность?

И только в книгах да в лад с поэтом

Любили вы оригинальность?

 

Февраль и март 1919

 

Только русский

 

Только русский, знавший с детства

Тяжесть вечной духоты,

С жизнью взявший, как наследство,

Дедов страстные мечты;

 

Тот, кто выпил полной чашей

Нашей прошлой правды муть,—

Без притворства может к нашей

Новой вольности примкнуть!

 

Мы пугаем. Да, мы — дики,

Тесан грубо наш народ;

Ведь века над ним владыки

Простирали тяжкий гнет,—

 

Выполняя труд тяжелый,

Загнан, голоден и наг,

Он не знал дороги в школы,

Он был чужд вселенских благ;

 

Просвещенья ключ целебный

Скрыв, бросали нам цари

Лишь хоругви, лишь молебны,

В пестрых красках алтари!

 

И когда в толпе шумливой,

Слышишь брань и буйный крик,—

Вникни думой терпеливой

В новый, пламенный язык.

 

Ты расслышишь в нем, что прежде

Не звучало нам вовек:

В нем теперь — простор надежде,

В нем — свободный человек.

 

Чьи–то цепи где–то пали,

Что–то взято навсегда,

Люди новые восстали

Здесь, в республике труда.

 

Полюби ж в толпе вседневный

Шум ее, и гул, и гам,—

Даже грубый, даже гневный,

Даже с бранью пополам!

 

1919

 

* * *

 

Тонкой, но частою сеткой

Завтрашний день отделен.

Мир так ничтожен, и редко

Виден нам весь небосклон.

 

В страхе оглянешься: – Тени,

Призраки, голос «иди!»...

Гнутся невольно колени,

Плещут молитвы в груди.

 

Плакать и биться устанешь;

В сердце скрывая укор,

На небо черное взглянешь...

С неба скользнет метеор.

 

14 декабря 1894

 

Третья осень

 

Вой, ветер осени третьей,

Просторы России мети,

Пустые обшаривай клети,

Нищих вали по пути;

 

Догоняй поезда на уклонах,

Где в теплушках люди гурьбой

Ругаются, корчатся, стонут,

Дрожа на мешках с крупой;

 

Насмехайся горестным плачем,

Глядя, как голод, твой брат,

То зерно в подземельях прячет,

То душит грудных ребят;

 

В городах, бесфонарных, беззаборных,

Где пляшет нужда в домах,

Покрутись в безлюдии черном,

Когда–то шумном, в огнях;

 

А там, на погнутых фронтах,

Куда толпы пришли на убой,

Дым расстилай к горизонтам,

Поднятый пьяной пальбой!

 

Эй, ветер с горячих взморий,

Где спит в олеандрах рай,—

Развевай наше русское горе,

Наши язвы огнем опаляй!

 

Но вслушайся: в гуле орудий,

Под проклятья, под вопли, под гром,

Не дружно ли, общей грудью,

Мы новые гимны поем?

 

Ты, летящий с морей на равнины.

С равнин к зазубринам гор,

Иль не видишь: под стягом единым

Вновь сомкнут древний простор!

 

Над нашим нищенским пиром

Свет небывалый зажжен,

Торопя над встревоженным миром

Золотую зарю времен.

 

Эй, ветер, ветер! поведай,

Что в распрях, в тоске, в нищете

Идет к заповедным победам

Вся Россия, верна мечте;

 

Что прежняя сила жива в ней,

Что, уже торжествуя, она

За собой все властней, все державней

Земные ведет племена!

 

7 октября 1920

 

* * *

 

Три женщины – белая, черная, алая –

Стоят в моей жизни. Зачем и когда

Вы вторглись в мечту мою? Разве немало я

Любовь восславлял в молодые года?

 

Сгибается алая хищной пантерою

И смотрит обманчивой чарой зрачков,

Но в силу заклятий, знакомых мне, верую:

За мной побежит на свирельный мой зов.

 

Проходит в надменном величии черная

И требует знаком – идти за собой.

А, строгая тень! уклоняйся, упорная,

Но мне суждено для тебя быть судьбой.

 

Но клонится с тихой покорностью белая,

Глаза ее – грусть, безнадежность – уста.

И странно застыла душа онемелая,

С душой онемелой безвольно слита.

 

Три женщины – белая, черная, алая –

Стоят в моей жизни. И кто–то поет,

Что нет, не довольно я плакал, что мало я

Любовь воспевал! Дни и миги – вперед!

 

1912

 

Три кумира

 

В этом мутном городе туманов,

В этой тусклой безрассветной мгле,

Где строенья, станом великанов,

Разместились тесно по земле, -

 

Попирая, в гордости победной,

Ярость змея, сжатого дугой,

По граниту скачет Всадник Медный,

С царственно протянутой рукой;

 

А другой, с торжественным обличьем,

Строгое спокойствие храня,

Упоенный силой и величьем,

Правит скоком сдержанным коня;

 

Третий, на коне тяжелоступном,

В землю втиснувшем упор копыт,

В полусне, волненью недоступном,

Недвижимо, сжав узду, стоит.

 

Исступленно скачет Всадник Медный;

Непоспешно едет конь другой;

И сурово, с мощностью наследной,

Третий конник стынет над толпой, -

 

Три кумира в городе туманов,

Три владыки в безрассветной мгле,

Где строенья, станом великанов,

Разместились тесно по земле.

 

1 декабря 1913

 

Тридцатый месяц

 

Тридцатый месяц в нашем мире

Война взметает алый прах,

И кони черные валькирий

Бессменно мчатся в облаках!

 

Тридцатый месяц, Смерть и Голод,

Бродя, стучат у всех дверей:

Клеймят, кто стар, клеймят, кто молод,

Детей в объятьях матерей!

 

Тридцатый месяц, бог Европы,

Свободный Труд - порабощен;

Он роет для Войны окопы,

Для Смерти льет снаряды он!

 

Призывы светлые забыты

Первоначальных дней борьбы,

В лесах грызутся троглодиты

Под барабан и зов трубы!

 

Достались в жертву суесловью

Мечты порабощенных стран:

Тот опьянел бездонной кровью,

Тот золотом безмерным пьян...

 

Борьба за право стала бойней;

Унижен, Идеал поник...

И все нелепей, все нестройней

Крик о победе, дикий крик!

 

А Некто темный, Некто властный,

Событий нити ухватив,

С улыбкой дьявольски-бесстрастной

Длит обескрыленный порыв.

 

О горе! Будет! будет! будет!

Мы хаос развязали. Кто ж

Решеньем роковым рассудит

Весь этот ужас, эту ложь?

 

Пора отвергнуть призрак мнимый,

Понять, что подменили цель...

О, счастье - под напев любимый

Родную зыблить колыбель!

 

Январь 1917

 

Труд

 

В мире слов разнообразных,

Что блестят, горят и жгут,—

Золотых, стальных, алмазных,—

Нет священней слова: «труд»!

 

Троглодит стал человеком

В тот заветный день, когда

Он сошник повел к просекам,

Начиная круг труда.

 

Все, что пьем мы полной чашей,

В прошлом создано трудом:

Все довольство жизни нашей,

Все, чем красен каждый дом.

 

Новой лампы свет победный,

Бег моторов, поездов,

Монопланов лет бесследный,—

Все — наследие трудов!

 

Все искусства, знанья, книги —

Воплощенные труды!

В каждом шаге, в каждом миге

Явно видны их следы.

 

И на место в жизни право

Только тем, чьи дни — в трудах:

Только труженикам — слава,

Только им — венок в веках!

 

Но когда заря смеется,

Встретив позднюю звезду,—

Что за радость в душу льется

Всех, кто бодро встал к труду!

 

И, окончив день, усталый,

Каждый щедро награжден,

Если труд, хоть скромный, малый,

Был с успехом завершен!

 

1919

 

Туманные ночи

 

Вся дрожа, я стою на подъезде

   Перед дверью, куда я вошла накануне,

И в печальные строфы слагаются буквы созвездий.

   О, туманные ночи в палящем июне!

 

      Там, вот там, на закрытой террасе

   Надо мной склонялись зажженные очи,

Дорогие черты, искаженные в страстной гримасе.

   О, туманные ночи! туманные ночи!

 

      Вот и тайна земных наслаждений...

   Но такой ли ее я ждала накануне!

Я дрожу от стыда – я смеюсь! Вы солгали мне, тени!

   Вы солгали, туманные ночи в июне!

 

12–13 августа 1895

 

У земли

 

Я б хотел забыться и заснуть.

Лермонтов

 

Помоги мне, мать–земля!

С тишиной меня сосватай!

Глыбы черные деля,

Я стучусь к тебе лопатой.

 

Ты всему живому – мать,

Ты всему живому – сваха!

Перстень свадебный сыскать

Помоги мне в комьях праха!

 

Мать, мольбу мою услышь,

Осчастливь последним браком!

Ты венчаешь с ветром тишь,

Луг с росой, зарю со мраком.

 

Помоги сыскать кольцо!..

Я об нем без слез тоскую

И, упав, твое лицо

В губы черные целую.

 

Я тебя чуждался, мать,

На асфальтах, на гранитах...

Хорошо мне здесь лежать

На грядах, недавно взрытых.

 

Я – твой сын, я тоже – прах,

Я, как ты, – звено созданий.

Так откуда – страсть и страх,

И бессонный бред исканий?

 

В синеве плывет весна,

Ветер вольно носит шумы...

Где ты, дева–тишина,

Жизнь без жажды и без думы?..

 

Помоги мне, мать! К тебе

Я стучусь с последней силой!

Или ты, в ответ мольбе,

Обручишь меня с могилой?

 

У Кремля

 

По снегу тень — зубцы и башни;

Кремль скрыл меня — орел крылом.

Но город–миф — мой мир домашний,

Мой кров, когда вне — бурелом.

 

С асфальтов Шпре, с Понтийских топей,

С камней, где докер к Темзе пал,

Из чащ чудес — земных утопий,—

Где глух Гоанго, нем Непал,

 

С лент мертвых рек Месопотамий,

Где солнце жжет людей, дремля,

Бессчетность глаз горит мечтами

К нам, к стенам Красного Кремля!

 

Там — ждут, те — в гневе, трепет — с теми;

Гул над землей метет молва...

И — зов над стоном, светоч в темень,—

С земли до звезд встает Москва!

 

А я, гость лет, я, постоялец

С путей веков, здесь дома я.

Полвека дум нас в цепь спаяли,

И искра есть в лучах — моя.

 

Здесь полнит память все шаги мне,

Здесь, в чуде, я — абориген,

И я храним, звук в чьем–то гимне,

Москва! в дыму твоих легенд!

 

11 декабря 1923

 

У круглого камня

 

Белея, ночь приникла к яхте,

Легла на сосны пеленой...

Отава, Пейва, Укко, Ахти,

Не ваши ль тени предо мной?

 

Есть след ноги на камне старом,

Что рядом спит над гладью вод.

Туони! ты лихим ударом

Его отбросил от ворот!

 

Бывало, в грозные хавтаймы,

Неся гранитные шары,

Сюда, на тихий берег Саймы,

Вы все сходились для игры.

 

Где ныне косо частоколом

Вдали обведены поля,

Под вашим божеским футболом

Дрожала древняя земля.

 

И где теперь суровый шкипер

Фарватер ищет между скал,

Когда–то Юмала–голкипер

Лицо от пота омывал.

 

Былые матчи позабыты,

И вы – лишь тени в белой мгле, –

Но тяжкие мячи – граниты

Лежат в воде и на земле.

 

29 мая 1913, Вуоксенниска

 

У себя

 

Так все понятно и знакомо,

Ко всем изгибам глаз привык;

Да, не ошибся я, я - дома:

Цветы обоев, цепи книг...

 

Я старый пепел не тревожу, -

Здесь был огонь и вот остыл.

Как змей на сброшенную кожу,

Смотрю на то, чем прежде был.

 

Пусть много гимнов не допето

И не исчерпано блаженств,

Но чую блеск иного света,

Возможность новых совершенств!

 

Меня зовет к безвестным высям

В горах поющая весна,

А эта груда женских писем

И нежива, и холодна!

 

Лучей зрачки горят на росах,

Как серебром все залито...

Ты ждешь меня у двери, посох!

Иду! иду! со мной - никто!

 

1901

 

Ужель доселе не довольно?...

 

Ужель доселе не довольно?

Весь этот ужас, этот бред

Еще язык мечты крамольной,

А не решающий ответ?

 

Не время ль, наконец, настало

Земных расплат, народных кар,

Когда довольно искры малой,

Чтоб охватил всю брешь пожар!

 

Так кто же голос? Мы, поэты, -

Народа вольные уста!

И наши песни - вам ответы,

И наша речь вовек проста!

 

29 июля 1905

 

Умершим мир!

 

Умeршим мир! Пусть спят в покое

В немой и черной тишине.

Над нами солнце золотое,

Пред нами волны – все в огне.

 

Умершим мир! Их память свято

В глубинах сердца сохраним.

Но дали манят, как когда–то,

В свой лиловато–нежный дым.

 

Умершим мир! Они сгорели,

Им поцелуй спалил уста.

Так пусть и нас к такой же цели

Ведет безумная мечта!

 

Умершим мир! Но да не встанет

Пред нами горестная тень!

Что было, да не отуманит

Теперь воспламененный день!

 

Умершим мир! Но мы, мы дышим,

Пока по жилам бьется кровь,

Мы все призывы жизни слышим

И твой священный зов, Любовь!

 

Умершим мир! И нас не минет

Последний, беспощадный час,

Но здесь, пока наш взгляд не стынет,

Глаза пусть ищут милых глаз!

 

1914

 

Умирающий костер

 

Бушует вьюга и взметает

Вихрь над слабеющим костром;

Холодный снег давно не тает,

Ложась вокруг огня кольцом.

 

Но мы, прикованные взглядом

К последней, черной головне,

На ложе смерти никнем рядом,

Как в нежном и счастливом сне.

 

Пусть молкнут зовы без ответа,

Пусть торжествуют ночь и лед,—

Во сне мы помним праздник света

Да искр безумный хоровод!

 

Ликует вьюга, давит тупо

Нам грудь фатой из серебра,—

И к утру будем мы два трупа

У заметенного костра!

 

Декабрь 1907

 

Усталость

 

Не дойти мне! не дойти мне! я устал! устал! устал!

Сушь степей гостеприимней, чем уступы этих скал!

Всюду камни, только камни! мох да горная сосна!

Грудь гранита, будь мягка мне! спой мне песню, тишина!

 

Вот роняю посох пыльный, вот упал, в пыли простерт.

Вот лежит, как прах могильный, тот, который был так

горд.

Может быть, за серым кряжем цель моих заветных

дней...

Я не встану первым стражем у Ее святых дверей!

 

Не склонюсь, целуя свято в храм ведущую ступень...

Злые завесы заката растянул над входом день.

Солнце канет за уступом, ночь протянет черный шелк,

И сюда за новым трупом поползет за волком волк.

 

Долго ль взор мой будет в силах отражать их натиск

злой?

Стынет кровь в замерзших жилах! словно факел предо

мной!

Не дошел я! не свершил я подвиг свой! устал! упал!

Чу! шуршат угрюмо крылья духов мести между скал!

 

1907

 

Ученик Орфея

 

Я всюду цепи строф лелеял,

Я ветру вслух твердил стихи,

Чтоб он в степи их, взвив, развеял,

Где спят, снам веря, пастухи;

 

Просил у эхо рифм ответных,

В ущельях гор, в тиши яйлы;

Искал черед венков сонетных

В прибое, бьющем в мол валы;

 

Ловил в немолчном шуме моря

Метр тех своих живых баллад,

Где ласку счастья, жгучесть горя

Вложить в античный миф был рад;

 

В столичном грозном гуле тоже,

Когда, гремя, звеня, стуча,

Играет Город в жизнь, – прохожий,

Я брел, напев стихов шепча;

 

Гудки авто, звонки трамвая,

Стук, топот, ропот, бег колес, –

В поэмы страсти, в песни мая

Вливали смутный лепет грез.

 

Все звуки жизни и природы

Я облекать в размер привык:

Плеск речек, гром, свист непогоды,

Треск ружей, баррикадный крик.

 

Везде я шел, незримо лиру

Держа, и властью струн храним,

Свой новый гимн готовя миру,

Но сам богат и счастлив им.

 

Орфей, сын бога, мой учитель,

Меж тигров так когда–то пел...

Я с песней в адову обитель,

Как он, сошел бы, горд и смел.

 

Но диким криком гимн менады

Покрыли, сбили лавр венца;

Взвив тирсы, рвали без пощады

Грудь в ад сходившего певца.

 

Так мне ль осилить взвизг трамвайный,

Моторов вопль, рев толп людских?

Жду, на какой строфе случайной

Я, с жизнью, оборву свой стих.

 

20/7 февраля 1918

 

Фабричная

 

Есть улица в нашей столице,

Есть домик, и в домике том

Ты пятую ночь в огневице

Лежишь на одре роковом.

 

И каждую ночь регулярно

Я здесь под окошком стою,

И сердце мое благодарно,

Что видит лампадку твою.

 

Ах, если б ты чуяла, знала,

Чье сердце стучит у окна!

Ах, если б в бреду угадала,

Чья тень поминутно видна!

 

Не снятся ль тебе наши встречи

На улице, в жуткий мороз,

Иль наши любовные речи,

И ласки, и ласки до слез?

 

Твой муж, задремавши на стуле,

Проспит, что ты шепчешь а бреду;

А я до зари караулю

И только при солнце уйду.

 

Мне вечером дворники скажут,

Что ты поутру отошла,

И молча в окошко укажут

Тебя посредине стола.

 

Войти я к тебе не посмею,

Но, земный поклон положив,

Пойду из столицы в Расею

Рыдать на раздолий нив.

 

Я в камнях промучился долго,

И в них загубил я свой век.

Прими меня, матушка-Волга,

Царица великая рек.

 

28 июня 1901

 

Фабричная (Как пойду я по бульвару...)

 

Как пойду я по бульвару,

Погляжу на эту пару.

Подарил он ей цветок –

Темно–синий василек.

 

Я ль не звал ее в беседку?

Предлагал я ей браслетку.

Она сердца не взяла

И с другим гулять пошла.

 

Как они друг другу любы!

Он ее целует в губы.

И не стыдно им людей,

И меня не видно ей.

 

Он улестит, он упросит,

Стыд девичий она бросит!

Их до дома провожу,

Перед дверью посижу.

 

Будет лампы свет в окошке...

Различу ее сережки...

Вдруг погаснет тихий свет, –

И вздохну ему в ответ.

 

Буду ждать я утра в сквере,

Она выйдет из той двери.

На груди ее цветок –

Темно–синий василек.

 

23 декабря 1900

 

Февраль

 

Свежей и светлой прохладой
Веет в лицо мне февраль.
Новых желаний - не надо,
Прошлого счастья - не жаль.

 

Нежно-жемчужные дали
Чуть орумянил закат.
Как в саркофаге, печали
В сладком бесстрастии спят.

 

Нет, не укор, не предвестье -
Эти святые часы!
Тихо пришли в равновесье
Зыбкого сердца весы.

 

Миг между светом и тенью!
День меж зимой и весной!
Весь подчиняюсь движенью
Песни, плывущей со мной.

 

Флореаль 3 года

 

Первый голос

 

Отзвенели дни зимы,

Вновь лазурью дышим мы,

Сердцу сердца снова жаль, -

Манит сладкий флореаль!

Выходи, желанный друг,

За фиалками на луг.

 

Другой

 

В черной буре наших дней

Быть нам вспышками огней!

Нам во вражеских рядах

Сеять смерть и сеять страх!

Кратки сроки, труд велик,

Стоит века каждый миг!

 

Первый голос

 

Ах! не жизнь ли коротка?

Ломок стебель василька;

Как волна, неверен день...

Там, где ива клонит тень,

Мы, сокрытые вдвоем,

Губы юные сомкнем!

 

Другой

 

Новый мир - как страшный сон -

Пред столетьями зажжен!

Дуб и кедр с высоких гор

Повергаем мы в костер!

Словно углю, дай и мне

Вспыхнуть в яростном огне!

 

29 января 1907

 

Фонарики

 

Столетия - фонарики! о, сколько вас во тьме,

На прочной нити времени, протянутой в уме!

Огни многообразные, вы тешите мой взгляд...

То яркие, то тусклые фонарики горят.

 

Сверкают, разноцветные, в причудливом саду,

В котором, очарованный, и я теперь иду.

Вот пламенники красные - подряд по десяти.

Ассирия! Ассирия! мне мимо не пройти!

 

Хочу полюбоваться я на твой багряный свет:

Цветы в крови, трава в крови, и в небе красный след.

А вот гирлянда желтая квадратных фонарей.

Египет! сила странная в неяркости твоей!

 

Пронизывает глуби все твой беспощадный луч,

И тянется властительно с земли до хмурых туч.

Но что горит высоко там и что слепит мой взор?

Над озером, о Индия, застыл твой метеор.

 

Взнесенный, неподвижен он, в пространствах - брат

звезде,

Но пляшут отражения, как змеи, по воде.

Широкая, свободная, аллея вдаль влечет,

Простым, но ясным светочем украшен строгий вход.

 

Тебя ли не признаю я, святой Периклов век!

Ты ясностью, прекрасностью победно мрак рассек!

Вхожу: все блеском залито, все сны воплощены,

Все краски, все сверкания, все тени сплетены!

 

О Рим, свет ослепительный одиннадцати чаш:

Ты - белый, торжествующий, ты нам родной, ты наш!

Век Данте - блеск таинственный, зловеще золотой...

Лазурное сияние, о Леонардо, - твой!..

 

Большая лампа Лютера - луч, устремленный вниз...

Две маленькие звездочки, век суетных маркиз...

Сноп молний - Революция! За ним громадный шар,

О ты! век девятнадцатый, беспламенный пожар!

 

И вот стою ослепший я, мне дальше нет дорог,

А сумрак отдаления торжественен и строг.

К сырой земле лицом припав, я лишь могу глядеть,

Как вьется, как сплетается огней мелькнувших сеть.

 

Но вам молюсь, безвестные! еще в ночной тени

Сокрытые, не жившие, грядущие огни!

 

1904

 

Халдейский пастух

 

Отторжен от тебя безмолвием столетий,

Сегодня о тебе мечтаю я, мой друг!

Я вижу ночь и холм, нагую степь вокруг,

Торжественную ночь при тихом звездном свете.

 

Ты жадно смотришь вдаль; ты с вышины холма

За звездами следишь, их узнаешь и числишь,

Предвидишь их круги, склонения... Ты мыслишь,

И таинства миров яснеют для ума.

 

Божественный пастух! Среди тиши и мрака

Ты слышал имена, ты видел горний свет;

Ты первый начертал пути своих планет,

Нашел названия для знаков Зодиака.

 

И пусть безлюдие, нагая степь вокруг;

В ту ночь изведал ты всё счастье дерзновенья,

И в этой радости дай слиться на мгновенье

С тобой, о искренний, о неизвестный друг!

 

7 ноября 1898

 

Хвала зрению

 

Зелен березами, липами, кленами,

Травами зелен, в цветах синь, желт, ал,

В облаке жемчуг с краями калеными,

В речке сапфир, луч! вселенский кристалл!

 

В воздухе, в вольности, с волнами, смятыми

В песне, в бубенчике, в шелесте нив;

С зыбью, раскинутой тминами, мятами,

Сеном, брусникой; где, даль осенив,

 

Тучка нечаянно свежестью с нежностью

Зной опознала, чтоб скрыться скорей;

Где мед и дыня в дыханьи, - над внешностью

Вечной, над призраком сущностей, - рей!

 

Вкус! осязанье! звук! запах! - над слитыми

В музыку, свет! ты взмыл скиптром-смычком:

Радугой режь - дни, ночь - аэролитами,

Вой Этной ввысь, пой внизу светлячком!

 

Слышать, вкусить, надышаться, притронуться -

Сладость! но луч в лучшем! в высшем! в святом!

Яркость природы! Земля! в сказках «трон отца»!

Быть с тобой! взять тебя глазом! все в том!

 

26 июля 1922

 

Хвала Человеку

 

Молодой моряк вселенной,

Мира древний дровосек,

Неуклонный, неизменный,

Будь прославлен, Человек!

 

По глухим тропам столетий

Ты проходишь с топором,

Целишь луком, ставишь сети.

Торжествуешь над врагом!

 

Камни, ветер, воду, пламя

Ты смирил своей уздой,

Взвил ликующее знамя

Прямо в купол голубой.

 

Вечно властен, вечно молод,

В странах Сумрака и Льда,

Петь заставил вещий молот,

Залил блеском города.

 

Сквозь пустыню и над бездной

Ты провел свои пути,

Чтоб нервущейся, железной

Нитью землю оплести.

 

В древних, вольных Океанах,

Где играли лишь киты,

На стальных левиафанах

Пробежал державно ты.

 

Змея, жалившего жадно

С неба выступы дубов,

Изловил ты беспощадно,

Неустанный зверолов.

 

И шипя под хрупким шаром,

И в стекле согнут в дугу,

Он теперь, покорный чарам,

Светит хитрому врагу.

 

Царь несытый и упрямый

Четырех подлунных царств,

Не стыдясь, ты роешь ямы,

Множишь тысячи коварств, –

 

Но, отважный, со стихией

После бьешься, с грудью грудь,

Чтоб еще над новой выей

Петлю рабства захлестнуть.

 

Верю, дерзкий! Ты поставишь

Над землей ряды ветрил,

Ты своей рукой направишь

Бег в пространстве, меж светил, –

 

И насельники вселенной,

Те, чей путь ты пересек,

Повторят привет священный:

Будь прославлен, Человек!

 

Хмель исступленья

 

В моей душе сегодня, как в пустыне,

Самумы дикие крутятся, и песок,

Столбами встав, скрывает купол синий.

Сознание - разломанный челнок

В качаньи вод, в просторе океана;

 

Я пал на дно, а берег мой далек!

Мои мечты неверны, как тумана

Колеблемые формы над рекой,

Когда все поле лунным светом пьяно.

 

Мои слова грохочут, как прибой,

Когда, взлетев, роняет он каменья,

И, в споре волн, одна слита с другой.

 

Я наслаждаюсь хмелем исступленья,

Пьянящим сердце слаще острых вин.

Я - в буре, в хаосе, в дыму горенья!

А! Быть как божество! хоть миг один!

 

1 июня 1901

 

Холод

 

Холод, тело тайно сковывающий,

Холод, душу очаровывающий...

 

От луны лучи протягиваются,

К сердцу иглами притрагиваются.

 

В этом блеске – все осилившая власть,

Умирает обескрылевшая страсть.

 

Все во мне – лишь смерть и тишина,

Целый мир – лишь твердь и в ней луна.

 

Гаснут в сердце невзлелеянные сны,

Гибнут цветики осмеянной весны.

 

Снег сетями расстилающимися

Вьет над днями забывающимися,

 

Над последними привязанностями,

Над святыми недосказанностями!

 

1906

 

Холод ночи; смерзлись лужи...

 

Холод ночи; смерзлись лужи;

Белый снег запорошил.

Но в дыханьи злобной стужи

Чую волю вешних сил.

 

Завтра, завтра солнце встанет,

Побегут в ручьях снега,

И весна с улыбкой взглянет

На бессильного врага!

 

16 марта 1896

 

* * *

 

Хорошо одному у окна!

Небо кажется вновь голубым.

И для взоров обычна луна,

И сплетает опять тишина

Вдохновенье с раздумьем святым.

 

И гирлянду пылающих роз

Я доброшу до тайны миров,

И по ней погружусь я в хаос

Неизведанных творческих грез,

Несказанных таинственных слов.

 

Эта воля — свободна опять,

Эта мысль — как комета — вольна!

Все могу уловить, все могу я понять...

И не надо тебя целовать,

О мой друг, у ночного окна!

 

5 января 1895

 

Цепи

 

Их цепи лаврами обвил.

 

Пушкин

 

Да! цепи могут быть прекрасны,

Но если лаврами обвиты.

А вы трусливы, вы безгласны,

В уступках ищете защиты.

 

Когда б с отчаяньем суровым

В борьбе пошли вы до предела,

Я мог венчать вас лавром новым,

Я мог воспеть вас в песне смелой.

 

Когда бы, став лицом к измене,

Вы, как мужчины, гордо пали,

Быть может, в буре вдохновенней

Я сплел бы вам венец печали!

 

Но вы безвольны, вы бесполы,

Вы скрылись за своим затвором.

Так слушайте напев веселый.

Поэт венчает вас позором.

 

Август 1905

 

Цусима

 

Великолепная могила!

 

Пушкин

 

Где море, сжатое скалами,

Рекой торжественной течет,

Под знойно-южными волнами,

Изнеможен, почил наш флот.

 

Как стая птиц над океаном,

За ним тоскующей мечтой

По странным водам, дивным странам

Стремились мы к мете одной.

 

И в день, когда в огне и буре

Он, неповинный, шел ко дну,

Мы в бездну канули с лазури,

Мы пили смертную волну.

 

И мы, как он, лежим, бессильны,

Высь - недоступно далека,

И мчит над нами груз обильный,

Как прежде, южная река.

 

И только слезы, только горе,

Толпой рыдающих наяд,

На стрелах солнца сходят в море,

Где наши остовы лежат.

 

Да вместе призрак величавый,

Россия горестная, твой

Рыдает над погибшей славой

Своей затеи роковой!

 

И снова все в веках, далеко,

Что было близким наконец, -

И скипетр Дальнего Востока,

И Рима Третьего венец!

 

10 августа 1905

 

Чаша испытаний

 

Будь меж святынь в веках помянута

Ты, ныне льющаяся кровь!

Рукой властительной протянута

Нам чаша испытаний вновь.

 

Она не скоро опорожнится,

Струясь потоком с высоты...

И вот – в руках врагов заложница,

Сирена польская, и ты!

 

Так что ж! с лицом первосвященников

Спокойно жертву принесем!

Оплакивать не время пленников,

Ряды оставшихся сомкнем.

 

Одно: идти должны до края мы,

Все претерпев, не ослабеть.

День торжества, день, нами чаемый,

Когда–то должен заблестеть.

 

И пусть над Бугом – каски прусские;

Он от того чужим не стал;

И будем мы все те же русские,

Уйдя за Волгу, за Урал.

 

Под Нарвами, под Аустерлицами

Учились мы Бородину.

Нет, мало овладеть столицами,

Чтоб кончить Русскую войну!

 

Июль 1915

 

* * *

 

Четкие линии гор;

Бледно–неверное море...

Гаснет восторженный взор,

Тонет в безбрежном просторе.

 

Создал я в тайных мечтах

Мир идеальной природы, –

Что перед ним этот прах:

Степи, и скалы, и воды!

 

Июнь 1896, Ореанда

 

Числа

 

Не только в жизни богов и демонов

раскрывается могущество числа.

Пифагор

 

Мечтатели, сибиллы и пророки

Дорогами, запретными для мысли,

Проникли — вне сознания — далеко,

Туда, где светят царственные числа.

 

Предчувствие разоблачает тайны,

Проводником нелицемерным светит:

Едва откроется намек случайный,

Объемлет нас непересказный трепет.

 

Вам поклоняюсь, вас желаю, числа!

Свободные, бесплотные, как тени,

Вы радугой связующей повисли

К раздумиям с вершины вдохновенья!

 

10–11 августа 1898

 

Что день, то сердце все усталей...

 

Что день, то сердце все усталей

Стучит в груди; что день, в глазах -

Тусклей наряд зеленых далей

И шум и смутный звон в ушах;

 

Все чаще безотчетно давит,

Со дна вставая, душу грусть,

И песнь, как смерть от дум избавит,

Пропеть я мог бы наизусть.

 

Так что ж! Еще работы много,

И все не кончен трудный путь.

Веди ж вперед, моя дорога,

Нет, все не время - отдохнуть!

 

И под дождем лучей огнистых,

Под пылью шумного пути

Мне должно, мимо рощ тенистых,

С привала на привал идти.

 

Не смею я припасть к фонтану,

Чтоб освежить огонь лица,

Но у глухой судьбы не стану

Просить пощады, - до конца!

 

Путем, мной выбранным однажды,

Без ропота, плетясь, пойду

И лишь взгляну, томясь от жажды,

На свежесть роз в чужом саду.

 

1919

 

Штурм неба

 

Сдвинь плотно, память, жалюзи!

Миг, стань как даль! как мир - уют!

Вот - майский день; над Жювизи

Бипланы первые планируют.

 

Еще! Сквозь книги свет просей,

Тот, что мутнел в каррарском мраморе!

Вот - стал на скат, крылат, Персей;

Икар воск крыльев сеет на море.

 

Еще! Гуди, что лук тугой,

Любимцев с тьмы столетий кликая!

Бред мудрых, Леонард и Гойй:

«Вскрылит, взлетит птица великая...»

 

Еще! Всех бурь, всех анархий

Сны! все легенды Атлантидины!

Взнести скиптр четырех стихий,

Идти нам, людям, в путь неиденкый!

 

И вдруг - открой окно. Весь день

Пусть хлынет, ранней мглой опудренный;

Трам, тротуар, явь, жизнь везде,

И вот - биплан над сквером Кудрина.

 

Так просто! Кинув свой ангар,

Зверь порскает над окским берегом;

И, где внизу черн кочегар,

Бел в синеве, летя к Америкам.

 

Границы стерты, - с досок мел!

Ввысь взвив, незримыми лианами

Наш век связать сумел, посмел

Круг стран за всеми океанами.

 

Штурм неба! Слушай! Целься! Пли!

«Allons, enfants» 1... - «Вставай...» и «Cа ira» 2.

Вслед за фарманом меть с земли

В зыбь звезд, междупланетный аэро!

 

7 июня 1923

 

1 Идем, сыны  (франц.).

2 Это будет! (франц.)

 

Эллису

 

Нет! к озаренной сиянием бездне

Сердце мое не зови!

Годы идут, а мечте все любезней

Грешные песни любви.

 

Белые рыцари... сень Палестины...

Вечная Роза и крест...

Ах, поцелуй заменяет единый

Мне всех небесных невест!

 

Ах! за мгновенье под свежей сиренью

С милой - навек я отдам

Слишком привычных к нездешнему пенью

Оных мистических Дам.

 

Их не умею прославить я в песне...

Сердце! опять славословь,

С годами все умиленней, чудесней,

Вечно земную любовь!

 

1914

 

Эней

 

К встающим башням Карфагена

Нептуна гневом приведен,

Я в узах сладостного плена

Дни проводил как дивный сон.

 

Ах, если боги дали счастье

Земным созданиям в удел,

В те дни любви и сладострастья

Я этой тайной овладел!

 

И быть всю жизнь в такой неволе, –

Царицы радостным рабом, –

Душе казалось лучшей долей

И всех былых трудов венцом!

 

И ночь была над сонным градом...

Был выпит пламенный фиал...

В тиши дворца, с царицей рядом,

На ложе царском я дремал.

 

Еще я помнил вздохи, стоны,

Весь наш порыв – в неясном сне, –

И грудь горячая Дидоны

Всё льнула трепетно ко мне...

 

И вот – внезапный свет сквозь тени,

И шелест окрыленных ног.

Над ложем сумрачным – Циллений

Склоняет посох, вестник–бог.

 

«Внемли, – вещает, – сын богини!

Ты медлишь, но не медлит Рок!

Ты избран был хранить святыни,

И подвиг твой в веках высок.

 

Земная страсть да спит в герое!

Тебе ль искать ливийских нег,

Когда ты призван – Новой Трои

Взрастить торжественный побег?

 

Узнай глаголы Громовержца:

Величью покорясь, плыви

К пределам Итала, – из сердца

Исторгнув помыслы любви!»

 

Виденье скрылось, как зарница,

И голос замер, как мечта.

Сквозь сон, открыв глаза, царица

Ко мне приподняла уста...

 

Но я, безумный, с ложа прянул,

Я отвратил во тьму глаза.

И утром трубный голос грянул,

И флот наш поднял паруса.

 

Сентябрь 1908

 

Юлий Цезарь

 

Они кричат: за нами право!

Они клянут: ты бунтовщик,

Ты поднял стяг войны кровавой,

На брата брата ты воздвиг!

 

Но вы, что сделали вы с Римом,

Вы, консулы, и ты, сенат!

О вашем гнете нестерпимом

И камни улиц говорят!

 

Вы мне твердите о народе,

Зовете охранять покой,

Когда при вас Милон и Клодий

На площадях вступают в бой!

 

Вы мне кричите, что не смею

С сенатской волей спорить я,

Вы, Рим предавшие Помпею

Во власть секиры и копья!

 

Хотя б прикрыли гроб законов

Вы лаврами далеких стран!

Но что же! Римских легионов

Значки - во храмах у парфян!

 

Давно вас ждут в родном Эребе!

Вы - выродки былых времен!

Довольно споров. Брошен жребий.

Плыви, мой конь, чрез Рубикон!

 

Август 1905

 

Юному поэту

 

Юноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета:

Первый прими: не живи настоящим,

Только грядущее – область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно.

Юноша бледный со взором смущенным!

Если ты примешь моих три завета,

Молча паду я бойцом побежденным,

Зная, что в мире оставлю поэта.

 

15 июля 1896

 

Юношам

 

Мне все равно, друзья ль вы мне, враги ли,

И вам я мил иль ненавистен вам,

Но знаю, – вы томились и любили,

Вы душу предавали тайным снам;

 

Живой мечтой вы жаждете свободы,

Вы верите в безумную любовь,

В вас жизнь бушует, как морские воды,

В вас, как прибой, стучит по жилам кровь;

 

Ваш зорок глаз и ваши легки ноги,

И дерзость подвига волнует вас,

Вы не боитесь, – ищете тревоги,

Не страшен, – сладок вам опасный час;

 

И вы за то мне близки и мне милы,

Как стеблю тонкому мила земля:

В вас, в вашей воле черпаю я силы,

Любуюсь вами, ваш огонь деля.

 

Вы – мой прообраз. Юности крылатой

Я, в вашем облике, молюсь всегда.

Вы то, что вечно, дорого и свято,

Вы – миру жизнь несущая вода!

 

Хочу лишь одного – быть вам подобным

Теперь и после: легким и живым,

Как волны океанские свободным,

Взносящимся в лазурь, как светлый дым.

 

Как вы, в себя я полон вещей веры,

Как вам, судьба поет и мне: живи!

Хочу всего, без грани и без меры,

Опасных битв и роковой любви!

 

Как перед вами, предо мной – открытый,

В безвестное ведущий, темный путь!

Лечу вперед изогнутой орбитой

В безмерностях пространства потонуть!

 

Кем буду завтра, нынче я не знаю,

Быть может, два–три слова милых уст

Вновь предо мной врата раскроют к раю,

Быть может, вдруг мир станет мертв и пуст.

 

Таким живу, таким пребуду вечно, –

В моих, быть может, чуждых вам стихах,

Всегда любуясь дерзостью беспечной

В неугасимых молодых зрачках!

 

23 января 1914, Эдинбург

 

Юргису Балтрушайтису

 

Осенний ветер выл над уроной одинокой.

Ю.Б.

 

Нам должно жить! Лучом и светлой пылью,

Волной и бездной должно опьянеть,

И все круги пройти – от торжества к бессилью,

Устать прекрасно, – но не умереть!

 

Нам вверены загадочные сказки,

Каменья, ожерелья и слова,

Чтоб мир не стал глухим, чтоб не померкли краски,

Чтоб тайна веяла, жива.

 

Блудящий огонек – надежда всей вселенной –

Нам окружил венцами волоса,

И если мы умрем, то он – нетленный –

Из жизни отлетит, к планетам, в небеса.

 

Тяжелая плита над нашей мертвой грудью

Задвинет навсегда все вещие пути,

И ветер будет петь унылый гимн безлюдью...

Нам умереть нельзя? нет, мы должны идти!

 

Я (Мой дух не изнемог...)

 

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,

Не обессилел ум в сцепленьях роковых.

Я все мечты люблю, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих.

 

Я возносил мольбы Астарте и Гекате,

Как жрец, стотельчих жертв сам проливал я кровь,

И после подходил к подножиям распятий

И славил сильную, как смерть, любовь.

 

Я посещал сады Ликеев, Академий,

На воске отмечал реченья мудрецов;

Как верный ученик, я был ласкаем всеми,

Но сам любил лишь сочетанья слов.

 

На острове Мечты, где статуи, где песни,

Я исследил пути в огнях и без огней,

То поклонялся тем, что ярче, что телесней,

То трепетал в предчувствии теней.

 

И странно полюбил я мглу противоречий,

И жадно стал искать сплетений роковых.

Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих...

 

24 декабря 1899

 

Я - междумирок. Равен первым...

 

Я - междумирок. Равен первым,

Я на собраньи знати - пэр,

И каждым вздохом, каждым нервом

Я вторю высшим духам сфер.

 

Сумел мечтами подсмотреть я

Те чувства, что взойти должны,

Как пышный сев, спустя столетья, -

Но ныне редким суждены!

 

Но создан я из темной глины,

На мне ее тяжелый гнет.

Пусть я достиг земной вершины, -

Мой корень из низин растет.

 

Мне Гете - близкий, друг - Вергилий,

Верхарну я дарю любовь...

Но ввысь всходил не без усилий -

Тот, в жилах чьих мужичья кровь.

 

Я - твой, Россия, твой по роду!

Мой предок вел соху в полях.

Люблю твой мир, твою природу,

Твоих творящих сил размах!

 

Поля, где с краю и до краю

Шел «в рабском виде» царь небес,

Любя, дрожа, благословляю:

Здесь я родился, здесь воскрес!

 

II там, где нивы спелой рожью

Труду поют хвалу свою,

Я в пахаре, с любовной дрожью,

Безвестный, брата узнаю!

 

18 июля 1911, 1918

 

* * *

 

Я бы умер с тайной радостью

   В час, когда взойдет луна.

Овевает странной сладостью

   Тень таинственного сна.

 

Беспредельным далям преданный,

   Там, где меркнет свет и шум,

Я покину круг изведанный

   Повторенных слов и дум.

 

Грань познания и жалости

   Сердце вольно перейдет,

В вечной бездне, без усталости,

   Будет плыть вперед, вперед.

 

И все новой странной сладостью

   Овевает призрак сна...

Я бы умер с тайной радостью

   В час, когда взойдет луна.

 

1898–1899

 

Я в море не искал таинственных Утопий...

 

Я в море не искал таинственных Утопий,

И в страны звезд иных не плавал, как Бальмонт,

Но я любил блуждать по маленькой Европе,

И всех ее морей я видел горизонт.

 

Меж гор, где веет.дух красавицы Тамары,

Я, юноша, топтал бессмертные снега;

И сладостно впивал таврические чары,

Целуя - Пушкиным святые берега!

 

Как Вяземский, и я принес поклон Олаю,

И взморья Рижского я исходил пески;

И милой Эдды край я знаю, - грустно знаю:

Его гранитам я доверил песнь тоски.

 

Глазами жадными я всматривался долго

В живую красоту моей родной земли;

Зеркальным -озером меня ласкала Волга,

Взнося - приют былых - Жигули.

 

Страна Вергилия была желанна взорам:

В Помпеи я вступал, как странник в отчий дом,

Был снова римлянин, сходя на римский форум,

Венецианский сон шептал мне о былом.

 

И Альпы, что давно от лести лицемерной

Устали, - мне свой блеск открыли в час зари:

Я видел их в венцах, я видел - с высей Берна -

Их, грустно меркнущих, как «падшие цари».

 

Как вестник от друзей, пришел я в Пиренеи,

И был понятен им мой северный язык;

А я рукоплескал, когда, с огнем у шеи,

На блещущий клинок бросался тупо бык.

 

Качаясь на волнах, я Эльбы призрак серый

Высматривал, тобой весь полн, Наполеон, -

И, белой полночью скользя в тиши сквозь шхеры,

Я зовам викингов внимал сквозь легкий сон;

 

Громады пенные Атлантика надменно

Бросала предо мной на груди смуглых скал;

Но был так сладостен поющий неизменно

Над тихим Мэларом чужих наяд хорал...

 

На плоском берегу Голландии суровой

Я наблюдал прилив, борьбу воды и дюн...

И в тихих городах меня встречали снова

Гальс - вечный весельчак, Рембрандт - седой вещун.

 

Я слушал шум живой, крутящийся в Париже,

Я полюбил его и гул, и блеск огней,

Я забывал моря, и мне казались ближе

Твои, о Лувр,

 

Но в мирном Дрездене и в Мюнхене спесивом

Я снова жил отрадной тишиной,

И в Кельне был мой дух в предчувствии счастливом,

Когда Рейн катился предо мной.

 

Я помню простоту сурового Стефана,

Стокгольм - озерных вод и «тихий» Амстердам,

И «Сеп"’у в глубине Милана,

И вставший в темноте Кемпера гордый храм.

 

О, мною помнятся - мной не забыты виды:

Затихший Нюнесгейм! торжественный Кемпер!

Далекий Каркасов! пленительное Лидо!..

Я - жрец всех алтарей, служитель многих вер!

 

Европа старая, вместившая так много

Разнообразия, величий, красоты!

Храм множества богов, храм нынешнего бога,

Пока земля жива, нет, не исчезнешь ты!

 

И пусть твои дворцы низвергнутся в пучины

Седой Атлантики, как Город Шумных Вод, -

Из глуби долетит твой зов, твой зов единый,

В тысячелетия твой голос перейдет.

 

Народам Азии, и вам, сынам Востока,

И новым племенам Австралии и двух

Америк, - светишь ты, немеркнущее око,

Горишь ты, в старости не усыпленный дух!

 

И я, твой меньший сын, и я, твой гость незваный.

Я счастлив, что тебя в святыне видел я,

Пусть крепнут, пусть цветут твои святые страны

Во имя общего блаженства бытия!

 

1913

 

* * *

 

...Я вернулся на яркую землю,

Меж людей, как в тумане, брожу,

И шумящему говору внемлю,

И в горящие взоры гляжу.

 

Но за ропотом снежной метели,

И под шепот ласкающиx слов –

Не забыл я полей асфоделей,

Залетейскиx немыx берегов.

 

И в сиянъи земныx отражений

Мне все грезятся – ночью и днем –

Проxодящие смутные тени,

Озаренные тусклым огнем.

 

21 января 1896

 

* * *

 

Я вырастал в глухое время,

Когда весь мир был глух и тих.

И людям жить казалось в бремя,

А слуху был ненужен стих.

 

Но смутно слышалось мне в безднах

Невнятный гул, далекий гром,

И топоты копыт железных,

И льдов тысячелетних взлом.

 

И я гадал: мне суждено ли

Увидеть новую лазурь,

Дохнуть однажды ветром воли

И грохотом весенних бурь.

 

Шли дни, ряды десятилетий.

Я наблюдал, как падал плен.

И вот предстали в рдяном свете,

Горя, Цусима и Мукден.

 

Год Пятый прошумел, далекой

Свободе открывая даль.

И после гроз войны жестокой

Был Октябрем сменен февраль.

 

Мне видеть не дано, быть может,

Конец, чуть блещущий вдали.

Но счастлив я, что был мной прожит

Торжественнейший день земли.

 

Март 1920

 

Я действительности нашей не вижу...

 

Я действительности нашей не вижу,

Я не знаю нашего века,

Родину я ненавижу, -

Я люблю идеал человека.

 

И в пространстве звенящие строки

Уплывают в даль и к былому;

Эти строки от жизни далеки,

Этих грез не поверю другому.

 

Но, когда настанут мгновенья,

Придут существа иные.

И для них мои откровенья

Прозвучат как песни родные.

 

8 июня 1896

 

Я доживаю полстолетья...

 

Я доживаю полстолетья,

И на событья все ясней

Могу со стороны смотреть я,

Свидетель отошедших дней.

 

Мое мечтательное детство

Касалось тех далеких лет,

Когда, как светлое наследство,

Мерцал «Реформ» прощальный свет.

 

И, мальчик, пережил, как быль, я

Те чаянья родной земли,

Что на последние усилья

В день марта первого ушли.

 

Потом упала ризой черной

На всю Россию темнота,

Сдавила тяжко и позорно

Всех самовластия пята.

 

Я забывал, что снилось прежде,

Я задыхался меж других,

И верить отвыкал надежде,

И мой в неволе вырос стих.

 

О, как забилось сердце жадно,

Когда за ужасом Цусим

Промчался снова вихрь отрадный

И знамя красное за ним!

 

Но вновь весы судьбы качнулись,

Свободы чаша отошла.

И цепи рабства протянулись,

И снова набежала мгла.

 

Но сердце верило... И снова

Гром грянул, молнии зажглись,

И флаги красные сурово

Взвились в торжественную высь.

 

Простой свидетель, не участник,

Я ждал, я верил, я считал...

 

1919

 

Я жить хочу! хочу печали...

 

Я жить хочу! хочу печали,

Любви и счастию назло.

Они мой ум избаловали

И слишком сгладили чело!

 

М. Лермонтов

 

И снова я, простерши руки,

Стремглав бросаюсь в глубину,

Чтоб испытать и страх и муки,

Дробя кипящую волну.

 

Влеки меня, поток шумящий,

Бросай и бей о гребни скал,

Хочу тоски животворящей,

Я по отчаянью взалкал!

 

Ах, слишком долго, с маской строгой,

Бродил я в тесноте земной,

Я разучился жить тревогой,

Я раздружился с широтой!

 

Куда меня поток ни кинет,

Живым иль мертвым, - все равно:

Но сердце ужаса не минет,

Но грудь опять узнает дно!

 

Еще мне видны, как картины,

Реки крутые берега,

Стадам любезные долины

И плугу милые луга.

 

Их не хочу! все ближе пена

Порогов каменных, - и вот

Меня, нежнее, чем измена,

Крутит глухой водоворот.

 

1911

 

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной...

 

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной,

Когда кругом пруда реки Неглинной, где

Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный,

И утки вольные жизнь тешили в воде;

 

Когда поблизости гремели балаганы

Бессвязной музыкой, и р,яд больших картин

Пред ними - рисовал таинственные страны,

Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

 

Когда на улице звон двухэтажных конок

Был мелодичней, чем колес жестокий треск,

И лампы в фонарях дивились, как спросонок,

На газовый рожок, как на небесный блеск;

 

Когда еще был жив тот «город», где героев

Островский выбирал: мир скученных домов,

Промозглых, сумрачных, сырых, - какой-то Ноев

Ковчег, вмещающий все образы скотов.

 

Но изменилось всё! Ты стала, в буйстве злобы,

Всё сокрушать, спеша очиститься от скверн,

На месте флигельков восстали небоскребы,

И всюду запестрел бесстыдный стиль - модерн...

 

Я знаю беглость Ночи и Зимы...

 

К. Д. Бальмонту

 

Я знаю беглость Ночи и Зимы,

Молюсь уверенно Заре и Маю.

Что в будущем восторжествуем мы,

Я знаю.

 

Я власть над миром в людях прозреваю.

Рассеется при свете сон тюрьмы,

И мир дойдет к предсказанному раю.

 

Не страшно мне и царство нашей тьмы:

Я не один спешу к иному краю,

Есть верный друг в пути! - что двое мы,

Я знаю!

 

6 декабря 1898

 

Я имени тебе не знаю...

 

Я имени тебе не знаю,

Не назову.

Но я в мечтах тебя ласкаю...

И наяву!

Ты в зеркале еще безгрешней,

Прижмись ко мне.

Но как решить, что в жизни внешней

И чтб во сне?

Я слышу Нил... Закрыты ставни...

Песчаный зной...

Иль это только бред недавний,

Ты не со мной?

Иль, может, всё в мгновенной смене,

И нет имен,

И мы с тобой летим, как тени,

Как чей-то сон?..

 

2 октября 1900

 

* * *

 

Я люблю большие дома

И узкие улицы города, –

В дни, когда не настала зима,

А осень повеяла холодом.

 

Пространства люблю площадей,

Стенами кругом огражденные, –

В час, когда еще нет фонарей,

А затеплились звезды смущенные.

 

Город и камни люблю,

Грохот его и шумы певучие, –

В миг, когда песню глубоко таю,

Но в восторге слышу созвучия.

 

1898

 

* * *

 

Я много лгал и лицемерил,

И сотворил я много зла,

Но мне за то, что много верил,

Мои отпустятся дела.

 

Я дорожил минутой каждой,

И каждый час мой – был порыв.

Всю жизнь я жил великой жаждой,

Ее в пути не утолив.

 

На каждый зов готов ответить,

И, открывая душу всем,

Не мог я в мире друга встретить

И для людей остался нем.

 

Любви я ждал, но не изведал

Ее в бездонной полноте, –

Я сердце холодности предал,

Я изменил своей мечте!

 

Тех обманул я, тех обидел,

Тех погубил, – пусть вопиют!

Но я искал – и это видел

Тот, кто один мне – правый суд!

 

16 апреля 1902

 

Я устал от светов электрических...

 

Я устал от светов электрических,

От глухих гудков автомобилей;

Сердце жаждет снова слов магических,

Радостных легенд и скорбных былей.

 

Давят душу стены неизменные,

Проволоки, спутанные в сети,

Выкликают новости военные,

Предлагая мне газету, дети;

 

Хочется мне замков, с их царевнами,

Озирающих просторы с башни,

Менестрелей с лютнями напевными,

Оглашающими лес и пашни;

 

Позабыться вымыслами хочется, -

Сказками, где ведьмы, феи, черти;

Пусть, готовя снадобье, пророчица

Мне предскажет час грядущей смерти;

 

Пусть прискачут в черных шлемах рыцари,

Со щитами, в пятнах черной крови...

Ах, опять листок, в котором цицеро

Говорит про бой при Августове!

 

4 апреля 1915