Валентин Катарсин

Валентин Катарсин

Все стихи Валентина Катарсина

Автопортрет без шляпы

 

Может быть, с большого гонорара

или, может, с премии шальной,

ходит ненормальный по базару,

молодой старик, слегка хмельной.

 

Вот достал он кошелёк хрустящий -

женщине купил охапку роз,

вот купил орехов грецких ящик,

и старухе нищей преподнёс.

 

Девочке, испуганной немножко,

был подарен синий попугай,

вот купил у алкаша гармошку

и вернул, сказав: «Дарю, играй...».

 

Одарив полмира, ненормальный,

бросил в урну кошелёк пустой,

и с улыбкой вовсе беспечальной

весело направился домой.

 

У прохожего спросил он папиросу,

но прохожий был нормален и не пьян:

на вопрос ответствовал вопросом:

«Может, коньячку вам, старикан...».

 

Старикан смолчал. Походкой бойкой

зарулил в дешёвенький шалман,

шляпу там загнал посудомойке,

- Ей на всё конфет, а мне - стакан...

 

1970

 

Автопортрет в шляпе

 

Он падал странно - снизу вверх,

сам, то Пегас, то стойло,

влюблялся в женщин только в тех,

что ничего не стоили.

 

Он был высок, но с виду мал,

женясь, взял в жёны муху

и девочкою называл

столетнюю старуху.

 

Ценил он проигрыш в борьбе,

ходил на лыжах летом

и ездил только на себе,

платя другим за это.

 

Когда все делали ничто,

он ничего не делал,

носил без рукавов пальто,

пил кофе только белый.

 

Имел на шляпе два пера,

носил в кармане галстук,

ложился спать всегда с утра

и тут же просыпался...

 

Да кто же он такой - дивья -

Петров иль Лёва Лившин?

Очки наденьте - это я,

полвека с вами живший.

 

1972

 

Александру Кушнеру

 

Мне в Автово встречался тихий Кушнер,

всегда задумчивый, как шорох, как туман,

себя в себе он в это время слушал,

я слышал внешнее и был изрядно пьян.

 

Валил тяжёлый снег, асфальт «под кашей»,

по Петергофскому шоссе брёл белый слон,

я заявил, роняя кепку: «Саша,

убил старуху я, не Родион...».

 

Он мне открыл, что хмель уводит в скотство,

приводит к чувству собственной вины...

Ах, милый мой,

роднит поэтов сходство -

они по-разному,

но отроду пьяны.

 

1976

 

Арифметика

 

Монарх приказывал,

ученые мужи

писали капитальные трактаты,

и в них -

          ячмень родился ото ржи,

          и приводились странные цитаты,

приказывал всесильный фараон,

победой толковалось поражение,

мудрец,

        открывший некогда закон,

в краснокирпичной башне

ждал сожжения.

 

Но шло,

так называемое,  время:

иной всесильный

                ставил ногу в стремя,

иные раздавались голоса,

иные сотворялись чудеса

в ботанике,

в истории,

в поэтике,

трактаты превращало время в тлен...

Текли века.

И только в арифметике,

как тыщи лет назад -

                     без перемен.

 

1976

 

Базары

 

В тёплую даль

Не летят ещё аисты,

Но платится дань

Дородному августу.

 

Дань, налитая

Солнцем и ливнями.

Вишни Валдая

С южными сливами.

 

Анис на славу

Цыгану хитрому

Дарят павы

С картин Архипова.

 

Девки, видать, с колхоза,

Не с фабрики:

Не отгадать

Где щёки, где яблоки.

 

Рыбак бережёт

Плащ чёрнолаковый,

Прилавок прожёг

Варёными раками.

 

Скользкий судак,

Говорят - плохо чистится,

Бывало, суда

Обгонял с судачихою.

 

Охотник - дик,

Потолкуй - засветится,

Расскажет - ходил

Один на медведицу.

 

Зверь был упрям -

Оставил борозду,

Дед спрятал шрам

В ледяную бороду.

 

Под ней - натюрморт,

Серое с зеленью,

От заячьих морд

Отвернулись селезни.

 

Масло - пуды,

Похвалишь - недорого.

В кадках - меды,

Сугробы творога.

 

Томат  краснокож,

Ягоды зрячие,

Крыжовник похож

На глаза кошачьи.

 

Под тыквой корзина

Прогнулась мостиком,

Тыква - не тыква,

А солнце с хвостиком.

 

А под капустой

Гнутся прилавки.

Огурчик с хрустом

Весь в бородавках.

 

Перца  пожар,

Груша - вкусная,

Купил - и жаль

Грушу надкусывать.

 

Сладкое золото,

Сок помидоровый.

Всё это молодо!

Всё это - здорово!

 

1972

 

Баталиями мир ...

 

Хочу дожить до того дня,

              когда последнего короля

              удавят кишками последнего попа.

                               Шамфор

 

 

1.

 

 

Баталиями мир переболел,

остались короли

                  в игральных картах,

и входят в быт космические старты,

корабль на лунном море прилунился,

на полюсах расплавлен лёд и снег...

 

Нам кажется, порой,

что человек,

мир изменяя,

               сам не изменился.

Ведь жили-были

в разные эпохи

хамелеоны,

хамы

и пройдохи.

 

Но,

это кажется.

Меняются причины

людского счастья

                  и людской кручины.

Лишь происходит это

                  незаметно,

так незаметно,

                  как моря мелеют,

как возникают наслоенья суши,

как звери постепенно

                     каменеют...

 

Светлеют человеческие души.

 

А крупные

            и мелкие пройдохи,

в конечном счете, вымрут -

 

жаль, не завтра, -

но неизбежно,

словно динозавры,

и фараоны,

и цари Горохи.

 

 

2.

 

 

Гляжу на мир

             вооружённым глазом,

след карандашный

                 оставляя на листе.

Я вижу,

как надутый лёгким газом

вдруг лопнул шар

                   на низкой высоте.

 

Я вижу,

как летит по ветру

                     важный,

самим собой довольный

змей бумажный.

Я вижу - клоп

ползёт по стенке в трещину.

Прочел в газете -

изнасиловали женщину.

Я вижу -

что подобно снежной бабе,

что -

вскоре отомрёт,

                 как слово «князь»,

что - ложь,

что - в историческом масштабе -

эпохи родовая грязь.

 

Я бег не тороплю карандаша.

Известно мне одно -

что не спеша,

как папоротник прессовался в уголь,

как копчик,

            превращался в хвост,

идёт

всё человеческое в рост

и всё бесчеловечное -

на убыль.

 

1969

 

Бедная моя

 

Моя любимая стала уменьшаться,

с каждым днём - меньше и меньше.

«Бедная моя», - глажу по головке...

 

Потом и гладить стало нечего -

глажу пустое место, приговаривая:

«Бедная моя...».

 

Двигаюсь осторожно,

боюсь прищемить, раздавить, наступить.

Купил лупу.

Потом микроскоп.

Потом она стала совсем невидимой. Исчезла.

«Бедная моя», - думаю в одиночестве,

натушив латку кабачков в сметане...

 

Вскоре дошли слухи,

что она сошлась с каким-то невидимкой

и они на собственном автомобиле

укатили куда-то в Цхалтубо.

«Бедная моя», - повторяю, глядя на фото,

где она была человеческого размера...

 

1969

 

Без адреса

 

Как  живётся  вам, Иван  Денисович?

Нам  для  встречи  выдан  был  лишь  день.

Но  года

        сметали  суток  тысячи,

Вы  ж  не  забываетесь  меж  тем.

 

Вы  давно,  конечно  же,  на  пенсии.

Редким  зубом  ухватив  мундштук,

В  одинокой  комнатке  повесили

Жёлтых  фотографий  пару  штук.

На  одной - вы  сами  молодёшенек,

На  другой - ушедшая  жена.

Я,   по правде,  тоже  одинёшенек,

Хоть  и  помоложе  к  временам.

 

Может,  потому

              вы  мне  и  вспомнились,

Что  тогда,

           в  короткий  час  весны,

Молодым  восторгом  преисполнились

Чувства  к  мысли,

                 чьи  слова  честны.

 

С  вами  б  можно  ворошить  неявное,

Промолчав   о  долгости  тягот.

Ваша  жизнь,  как  церковь  православная,

Терпит  всё

            и  к  Пасхе  не  гудёт.

 

...Написал.  Хотел  на  почту  выскочить,

Но  вот  адрес (что  за  дребедень!) -

Потерялся...   Жаль.

                 Иван  Денисович,

Нам  для  встречи  выдан  был  лишь...день.

 

1971

 

Белая ночь

 

Ни солнечно,

ни лунно -

опять болеет город белой ночью...

Буксир с откормленной кормой посапывает сонно.

Труба на рукотворном горизонте

осторожно выжимает в небо пряжу.

И влажно задыхаются сады сиренью.

Безмолвны львы,  и медный государь молчит...

 

Смотрите -  разведённые мосты:

тот - замер, разомкнув в мольбе ладони,

тот, в скобки взяв баржу, - внимает тишине,

тот - крылья вскинул, но не улетает,

тот - распустился, как ночной цветок...

 

Таинственный, короткий час свободы,

потом опять привычное сближенье

и проза шин,

колёс,

подошв,

железной дрожи дня.

 

1972

 

Белые пятна

 

Ревность,

радость,

женская неверность -

но в стихийном

есть закономерность.

 

Некто слышит пальцем,

видит - кожей,

ходит босиком по углям красным.

Сходное - нам кажется несхожим,

одинаковое -

кажется лишь разным.

 

Тайна - стих рождается в поэте,

пульс всё чаще -

ты

проходишь мимо...

Глубоко уверен -

                  всё на свете

рано или поздно объяснимо.

 

Но пока что -

               вот какое дело:

этой ночью победило тело

разум волевого человека,

потому что мы,

пускаясь в дали,

опускаясь в глуби абиссали,

камни мезозойские дробя, -

мелкого рачка зоопланктона

изучили лучше,

чем себя.

 

1968

 

Бессонная полночь...

 

Бессонная полночь,

                  луна, словно репа,

я думаю,

        глядя в бессонное небо:

о скором земном самоуничтоженье,

о сути любви, что лишь тел притяженье,

о бегстве от смерти в иллюзию Бога,

о вечности истин, которых немного,

о тщетной вражде топора и пера...

Вселенная спит, молода и стара.

Мерцают холодные млечные свечи,

пред ними  ничтожество -

                         век человечий.

Мгновенье -

            и первый глоток молока

становится рюмкой

                   в руке старика...

 

1978

 

Благодарю

 

Случалось так, что в доброе не веря,

я сидел зимой в безлюдном сквере...

 

А вокруг смыкалось тьмы кольцо,

я сидел одетый по-осеннему.

Та,

    чьё позабыл давно лицо

неожиданно явилась, как спасение.

 

Сколько я ей сделал прежде зла,

а она,

      одним добром овеянная,

прошлого  не помня, повела,

повела меня в горячую кофейню.

 

Мрачно брёл я у неё на поводу,

но она к моей руке так прикасалась -

встречным всем и самому казалось

будто это я её веду.

 

Всё окно цветами белыми цвело,

слушая, как кофе мелет мельница,

я неторопливо пил тепло

и её слова «брось, всё изменится».

 

И простужено покашливал в кулак,

и смотрел -

            её глаза вечерне светятся.

«Да не так уж мрачно всё, не так», -

постепенно начинало вериться.

 

1970

 

Бремя

 

Да разве это ноша, разве бремя -

самим собою быть в любое время?

 

Трудней всего

               не быть самим собою:

имея тенор, петь пытаться басом,

кроту стремиться в небо голубое

иль травоядному питаться мясом.

 

Быть сытым, если ближних косит голод,

спокойным - если нет вокруг покоя,

весёлым - если в трауре весь город.

О,  господи, мучение какое,

метаться Чацким, но и в то же время

быть благостным Молчалиным

                            вне сцены...

 

В подобные не верю перемены,

не быть самим собой -

                       вот это бремя.

 

1972

 

Бывало, в поезде, в автобусе, в метро...

 

Бывало,

в поезде, в автобусе, в метро

внимательно смотрел я людям в лица:

определять по внешности

                        нутро

когда-то мне хотелось научиться.

 

Ещё любил листать

                  фотоальбомы:

мне лица были вовсе незнакомы,

смотрел я в них,

                 взволнованно дыша,

гадая,

      какова у них душа...

 

...Теперь

мудрее отношусь к лицу и строчке,

настроен зло к провидческому дару -

о людях не сужу

                по оболочке,

как не сужу о скрипке

                      по футляру.

 

Есть у меня друзья, мои коллеги -

я знаю их

          ничуть не больше Веги.

Но даже тех,

            с кем близок я давно,

с кем я делил беду и одеяло, с кем

жёг костры и шумно пил вино, я всё

равно их знаю

              очень мало.

Да и они мне в душу проникали не

глубже, чем цыганка на вокзале.

 

1977

 

Был день нелепостей...

 

Был день нелепостей. Лягушка

сожрала аиста зараз,

рассвет был вечером, старушка

пошла с портфелем в первый класс.

 

Красавцем числился горбатый,

читал Сократа рыжий мент,

не подлецом был босс богатый,

не дураком был президент.

 

Кленовый лист на пляжах в моде,

сын маму называл отцом

и кура в нэповском комоде

снесла квадратное яйцо.

 

И я, нелепостям послушный,

тверёзый, словно Вальтер Скотт,

смотрел с улыбкой равнодушной,

как били женщину в живот.

 

1978

 

В архиве

 

Пустяк чернильный -

щупают глаза

             живое описание обеда.

О Пушкине мне почерк рассказал

правдивее, чем сто пушкиноведов.

 

Что всеобъемлющие толстые тома -

в них небыль,

обернувшаяся былью...

 

Кричит История

              из частного письма

пронзительней,

              чем Пётр в кинофильме.

 

1978

 

В интернате слепых детей

 

Бывало, кроху в очках увижу -

и то сжимается сердце.

А тут -

дети рисуют в полной темноте.

 

Бывало, сетовал:

отчего неизбежна грязь в новостройках.

А тут -

дети никогда не видели

себя и маму.

 

Бывало, грустил:

почему пониманье любое

приходит ко мне с опозданьем,

как на зимовье газеты.

А тут -

дети играют в жмурки

с открытыми глазами.

 

Бывало, скулил:

в душу лезут с гаечным ключом.

А тут - слепая девочка слушает

телевизор...

 

Хожу невидимый, глазастый

                          и виноватый,

будто объелся в голод блокадный,

будто в атаке выжил,

                     когда все друзья погибли,

будто тонет корабль с детьми, а, кроме меня,

никто не умеет плавать...

 

1975

 

В моих карманах...

 

В моих карманах

курево и медь.

Я жалить не умел,

умел жалеть.

Хотел, чтоб вам была строка

                            моя нужна,

хотел понять,

            а не пенять на времена.

Хотел,

чтоб на земле осталось войско -

солдатики из олова и воска.

И так хотел, чтоб люди не хотели

вранья в речах,

               в поэмах

               и постели.

Я в этом весь.

Всё остальное - прах:

и то, что был несдержан,

                        вспыльчив,

                        желчен,

и то, что водку пил,

любил бескрылых женщин,

и чувствовал и думал второпях.

 

1978

 

В небе и рядом

 

Гасит Пулково

страсти и лампочки.

Уснула обсерватория.

Только ходят в войлочных тапочках

звуки,

не спят которые.

Тишина.

Лишь слышен пар в батарее.

Телескоп уставился в чёрное небо.

У доцента белая голова...

 

А утром - новости!

Даже уборщица взволнована,

академики возбуждены

событием и никотином,

протирают очки,

разглядывают негативы.

Ещё бы!

Где-то в созвездии Рыси,

где-то в безмерной выси

звёздочка номер 124

вела себя ночью

довольно странно:

мигала часто,

светилась туманно...

 

В безмерной выси,

в созвездии Рыси.

И никто не заметил,

никто

не поинтересовался,

почему -

         рядом в зале -

седеющая лаборантка

пришла на работу

с заплаканными глазами.

 

1966

 

В небесах луна - незрелой сливой...

 

В небесах луна - незрелой сливой,

жуть Вселенной, звёздная зола...

Счастлив я,

что не бывал счастливым,

что проплыл по жизни без весла.

 

Спал под боком у кобылы сивой,

разумом не Кант и ростом мал,

всё ж под хохот траурной России,

лишь собой, как шлюха, торговал.

 

Может быть, меня не знавший лично

или тот, кто бил ключом в ребро,

молвит: «А художник был отличный,

о неправду не тупил перо...».

 

Я уже уеду к предкам в гости,

всем ещё живущим поклонясь...

Выпь в ночи вытаскивает гвозди,

дремлет за окошком чёрный вяз.

 

1962

 

В ночи - мираж...

 

В ночи - мираж,

где всё доступно без борьбы.

 

А ранним утром -

сны погасит

транспортная давка.

 

Днем - обычная работа

в мастерской,

на плитке бурый чай,

а за окном -

автобусы бодают снегопад,

дым над трубой

теряет цвет и имя.

 

Но вечером,

когда утихнут двери

и присмиреет отшумевший дом, -

на поле первоснежного листа

натянет слово поводок карандаша

и след возьмёт

               потерянного дня.

 

1972

 

В облаках витал...

 

В облаках витал,

шел по трясине,

и, как водится,

            пришел я к середине.

 

Средним было всё:

размер стола,

гром

и стихи,

и средней страсть была.

Боль средняя,

и средняя тоска,

и очень средний свет от абажура,

и даже на стене гравюра

изображала средние века...

 

Я вскоре

убежал из той страны,

я хлопнул дверью так,

что со стены

упала надпись «Высшее есть мера»...

 

Мне мало было

среднего размера.

 

1968

 

В парной

 

Здесь явно жарче, чем в Сахаре.

Здесь ноги с выпуклыми венами,

здесь, сухо обжигая паром,

свистят отмоченные веники.

По шраму,

по кривому якорю,

по крыльям синего орла

нещадно бьют себя и крякают

багрово-красные тела.

Одни - пониже место заняли,

другие - в потолочном паре...

 

И вдруг все стихли,

вдруг - все замерли,

когда вошел в парную парень.

С фигурой сильною и статною

стоял он в свете лампы тусклой.

Я раньше думал: только статуям

положены такие мускулы.

 

Ему бы в руки только палицу

и не бетон, а мрамор под ноги,

как будто бы

пришел попариться

Геракл, все завершивший подвиги.

Когда ж он, словно ради вызова,

сказал, что здесь собачий холод,

нагнал из печки пара сизого -

всех потянуло ближе к полу!

 

А он,

воссев на лавку узкую

и веник взяв

железной хваткою,

пошел по-нашему,

по русскому

хлестать античные лопатки!

 

1973

 

В родильном доме

 

Вот они лежат,

Эти будущие авторитетные букашки,

Мемуарного возраста старикашки,

Легкоранимые поэтические души,

Ниспровергатели,

Законов физики и математики,

Создатели человека

                    в пробирке.

Их, кажется, спутали б

                      собственные матери,

когда б не картонные бирки.

Но, знаю я не понаслышке -

Даже двухнедельные люди - РАЗНЫЕ:

Одни спокойно сосут пустышки,

Пустышки зелёные, белые, красные,

А другие - выплюнув соски орут,

Аж, берёт молодых нянечек жуть!

И ничего не поделаешь тут -

Требуют настоящую грудь.

 

1972

 

В церкви

 

Смотрю,

задрав повыше голову:

тускнеет фреска на стене,

а там -

         святые полуголые

сидят в небесной вышине.

 

Смотрю

на спины здоровенные,

на полушарья плеч крутых -

откуда

эти руки с венами

у этих неземных святых?

 

Не от молитв,

и не от постного,

не от говенья в облаках,

как камни бицепсы апостолов

и сила в жёстких кулаках.

 

Им сбрить бы

бородищи чёрные,

и волосы постричь

под бокс,

и выдать кепки прокопчённые,

по пачке крепких папирос -

и я б узнал

сегежских плотников

с широкой, глыбистой спиной,

когда они -

            под солнцем потные -

тесали сочное бревно.

 

Но вижу я

и в этом облике,

что не святые,

не отцы,

а сели покурить

на облаке

с делянки нашей кузнецы.

 

1969

 

Ван-Гог

 

Сырами полями Арля бродить -

                            нужны башмаки.

Он их заказал,

 

обещав расплатиться

единственным, чем обладал, -

картиной.

 

Ах, эти сапожники,

они так долго тачают...

 

И когда кустарь исполнил заказ,

у художника уже были

крепкие,

прочные

башмаки из бронзы.

 

1976

 

Введут «Мыслеведение»...

 

Введут «Мыслеведение» -

                          это

пусть будет главным предметом.

Читаю Беркли

                чтеньем не беглым,

читаю,

как чёрное звали белым.

 

Давно это было?

Да, было давно.

Смешно всё это?

Нет, не смешно.

 

Ну, ошибся один, -

философ был глупый,

но ошибались школы и группы.

Верили школы,

что вечны классы,

есть высшая раса,

есть низшая раса.

Да, что там школы -

                   народы целые

верили в то,

что чёрное -

          белое.

 

О, если б дело кончалось теорией!

Мальтус, Ницше, Гитлер.

Вера дорого стоит -

в печах крематория

люди всех наций гибли.

 

И всё потому совершалось,

что дети,

зубря падежи,

даты битв

и мысы, -

учились, как бойко и книжно ответить,

и не учились

мыслить.

 

1962

 

Ведь кто-то...

 

Ведь кто-то

поджигал под Серветом хворост.

 

Ведь кто-то

вырезал звезду на коже коммуниста.

 

Ведь кто-то

в дни безнаказанных убийств,

в ребёнка целясь,

нажимал курок.

 

Ведь кто-то

в голод сытно гладил

гладкую жену.

 

...Когда я был глупей и мог

из всякой точки сделать запятую,

и мог на ветер жаловаться ветру,

рассказам верил больше, чем молчанью,

в тот бильярд играл, где луза уже шара,

я полагал,

что эти люди

ходят, чёрные очки надев,

глаза, боясь поднять на человека...

 

Вчера

свое я понял заблужденье,

встретив

открытого седого старичка,

который

в блокаду наш рояль купил

за две буханки хлеба.

 

1973

 

Весна

 

Оттаивает тишина.

Грачи бомбят асфальт -

                       весна!

Растёт в термометре

                    блестящий столбик ртути,

льды по Неве плывут,

                    испачканы в мазуте.

Теплеют стёкла

и дыханье ветерка.

Всё движется:

на север - облака,

меха - в шкафы,

бетонный блок - на стройку,

бумажные тюльпаны - на помойку.

 

Я вижу из окна -

                 в утильсырьё

                 несут детишки разное старьё:

учебники,

романов толстых главы,

газеты,

устаревшие уставы,

дырявый таз,

поэта бюстик медный,

позеленевший

             от прошедшей славы.

 

1968

 

Ветер

 

Бросая в окна дождевые капли,

он ходит

          по притихшему селу.

И, может, он

              в две костяные сабли

согнул рога бодливому козлу.

 

То сломит сук,

то с ели шишку скинет,

поставит в небе тучу

                     на попа.

И вслед ему

            берёзы,

                    как рабыни,

сгибаются в подобии серпа.

 

Мы ночь не спим.

Мы слушаем, как ветер

раскачивает сосны за окном,

в трубе зевает

               и на крыше метит

листы железа громким кулаком.

 

И лишь кузнец

               могучего закваса,

кузнец,

         что в пальцах враз согнёт пятак,

мнёт сталь кувалдой

                     и хохочет басом,

как запорожский репинский казак,

затылком бритым

    придавив ладони,

привыкшие приподымать пуды,

храпит,

       как будто на губной гармони

берёт густые,

  низкие лады.

С него сползает одеяло на пол,

и грудь с курчавым волосом видна...

 

И вовсе не от ветра,

                     а от храпа

в бараке содрогается стена!

 

1968

 

Ветер с запахом ландыша

 

У меня к дорогам с детства любовь,

Особенно к дальним рейсам:

Лететь среди разнотравных лугов,

На мосту грохотать по рельсам.

 

За окном то аул, то село, то река.

Я всегда завидовал проводникам.

 

На разъездах прыгать на рыжий откос,

Покупать чернику на станциях.

Там кого-то встречают, не пряча слёз,

Провожают кого-то с танцами.

 

На большом перегоне, за узкой рекой

Лесорубам кричать из тамбура.

Заметить цыган и махать рукой

Гадалкам грустного табора.

 

Паровоз паровозы встречает гудком,

Ночью небо летит над вагонами...

Я стою и беседую с проводником,

Глядя на звёзды зелёные.

 

О крупной Веге завёл разговор:

«Вдруг там люди живут в созвездиях...».

Он ответил:

            "А вы, видать, фантазёр,

Мы пока что туда не ездили».

 

Говорю о земле,

                где берёзам трава

Мочит росами ноги голые...

Он серьёзно заметил:

                     «Сухие дрова»,-

Про сосны, пропахшие смолами.

 

И, двери закрыв, назвал сквозняком

Ветер с запахом ландыша...

 

Зачем ты работаешь проводником?

Сторожем шёл бы на кладбище.

 

Я считаю это большой бедой,

Сколько, люди, потеряно вами:

Закатную Волгу назвать водой,

Корабельную рощу - дровами!

 

1972

 

Вечное

 

Дикарь пещер палеолита

не мог представить современный город,

автобус или телевизор...

 

Так я

представить не могу,

что будет через тыщу лет,

но верю -

проснётся ночью человек

и станет у окна, на звёзды глядя,

тоскуя, как дикарь палеолита

по девушке из кварцевой пещеры,

из-за которой

                он убил бизона...

 

И создал звуки «Аппассионаты»...

 

Чуть не сгорел

возле чужого солнца...

 

Эпоха дисциплины чувств:

достаточно подумать -

и загорится свет,

заплачет музыка других галактик.

 

А человека

древней силой тянет

по сложным, неизученным законам

к земной,

бездонноглазой,

безответной...

 

Друзья девятый год несутся к Лире

со скоростью,

что уплотняет время.

 

Стоит влюблённый,

глядя в будничное небо,

и вспоминает кадры уникальных фильмов,

где древние

в подобном состоянье

выкуривали пачку «Беломора».

 

1968

 

Вечное недовольство

 

Чего ж ещё -

               не жизнь,

а рай:

все циркуляры и доносы,

сберкнижки, копии допросов,

наветы, справки, анонимки,

порнографические снимки

и скороспелую халтуру -

отправили

в макулатуру.

 

Ведь все вопросы разрешает

не бомба,

не бездымный порох,

а логика бездымных споров.

 

И чудеса творит наука:

у тепловоза скорость звука,

искусственный цветёт рассвет,

век человека -

                 двести лет...

 

А люди

           недовольны:

кто-то

бессонно делает расчеты,

приняв сигнал с другой планеты,

что покорилась

скорость света,

что обитатели Каллисто

живут

не двести лет,

а триста.

 

1965

 

Вечный огонь

 

Нас в прошлое пускают

по билету,

идут сквозь сердце

кадры киноленты,

горит экран,

и холодеет зал...

Горячий август,

мятый краснотал,

дымится солнце,

жатвой бредит просо,

губастый конь

проносит седока.

И мальчики

           в шинелях не по росту

сжимают сабли

              в жёстких кулаках.

Высокий взрыв

железо мнёт и корчит,

вдали пылает чёрное село.

Споткнулся конь

о синий колокольчик,

и опустело жаркое седло.

Мак отцветал

цветами кровяными,

в глазах тускнеет

солнечный овал.

Прекрасное,

единственное имя

мальчишка, умирая, прошептал.

Не доскакал...

Лежит под красной вербой,

зажата сабля вдовая в руке,

и вместо мамы

гладит горький ветер

его по остывающей щеке.

Умчался взвод

в боях творить эпоху,

и парни,

не убитые, в седле

со свистом пели,

что не так уж плохо

он прожил жизнь

за девятнадцать лет.

Но только мало,

мало,

слишком мало

хорошего он в мире повидал.

Так вышло,

что из женщин только маму,

одну лишь маму

парень целовал.

Великой революции фанфары,

трубят живые трубачи -

                       опять в поход.

Сквозь смерти,

сквозь закатные пожары

мчит по экрану

легендарный взвод...

Сухая ночь,

ложатся на бок звуки,

цветёт сирень.

Как зябки твои руки...

На Марсовом,

где тихо до утра,

тепло нам у бессмертного костра.

Салютом вечным

звёзды разбросало,

и в небо -

пасть раскрытая моста...

 

Не даром ли,

не даром ли досталась

мне эта тишь

и эта красота?

Ещё я в жизни не носил шинели,

держал в руках

лопату да весло...

Любимая,

кого же мы согрели,

кому от нас

хоть капельку тепло?

Ты говоришь -

я шлюзы рыл когда-то,

и Север брал в строители меня,

но этого, наверно,

маловато,

чтоб быть частицей

Вечного огня.

Ещё я в жизни мало наработал.

Жизнь, беспокой меня

и не щади,

чтобы посмертно

грел и я кого-то

и беспокойство

поселял в груди.

 

1971

 

Вода - одна...

 

Вода - одна.

Она всегда текла

по замкнутому кругу в разных руслах:

недавно - океанская волна,

а завтра - заводь тихой речки русской.

 

И кровь - одна.

Иного мудреца

уж время в глину превратить успело,

а кровь его, из тел впадая в тело,

пульсирует во множествах сердцах.

 

О, люди,

мир меж вами иль грызня,

хулите вы, иль хвалите природу -

поймите, пьющие одну и ту же воду:

почти что все мы

кровная родня.

 

1972

 

Воображение

 

Ты говоришь:

я мысленно могу

стать девочкой, обманутою тонко,

подраненным лосёнком на снегу

и женщиной, рожающей ребёнка.

 

Вот это дар -

             не только быть собой.

Он, может, в людях всех даров дороже.

Какое горе -

             человек не может,

не может ощутить чужую боль.

 

1976

 

Вот и всё

 

1.

 

 

Вот и всё:

как обложку прочитанной книжки,

навсегда твою дверь закрыл.

В осеннее утро

без спешки,

без вспышки

побрёл, не касаясь перил.

 

Стрельнув закурить,

                   побрёл восвояси,

побрёл на своя круги.

Гасли окна,

и летние краски гасли,

деревья качались,

наги.

 

Частила,

как хвост виноватой дворняги,

дворницкая метла.

Снимали со стен

           отпылавшие флаги

до следующего числа.

 

 

     2.

 

 

Я приутих,

мне ветер уж не пара.

Дуб за окном

невозмутимее швейцара

осенние считает медяки...

Прошло,

чему положено быть кратким,

и в поздний час,

когда пустеют платья,

пирую над пером,

довольный тем,

что не мешают люди,

что сердце не щемит,

что зуб не ноет...

 

 

     3.

 

 

Синий воздух,

голубые тени,

молока холодного бидон.

Зимний день,

            а я ещё осенний,

грустный,

         как отцепленный вагон.

В даль, татуированную дымом,

в край твой

           погляжу в последний раз.

Стоит оказаться нелюбимым -

громче ржёт

            некормленый  Пегас.

 

Где-то вдалеке

              проплачет поезд,

достаю я  новую тетрадь

и сажусь писать

               смешную повесть,

на полях твой профиль рисовать.

 

Просветлев,

как будто время к маю,

чуть сентиментален и смешон,

я резинкой медленно стираю,

что изобразил карандашом.

 

1977

 

Врачи картину смотрят о врачах...

 

Врачи картину смотрят о врачах -

не то.

 

Прочел солдат поэму о войне -

сказка.

 

А физики на физиков глядят -

враки...

 

О, малый стих

иль эпопея века,

в них люди, вообщем,

узнают себя,

но говорят - так в жизни не бывает.

 

Бывает, - уберите зеркала.

Правдоподобен снимок,

холст правдив.

Пусть время в документе достоверно,

в искусстве достовернее оно...

 

Но только уберите зеркала -

мы все самих себя немножко лучше.

 

1971

 

Время

 

У Времени

такая уйма времени!

А сколько дел? -

безмерна тяжесть бремени.

 

Но все ж оно работает

                      неплохо,

раз возникают

             звёзды,

гаснет солнце,

худеют камни,

старится эпоха

и полусгнивший череп

                    кроманьонца

становится дороже баржи с хлебом,

раз понимают

             разные народы

с Неясного

            на Ясный переводы -

ведь Время

самый лучший переводчик.

 

Лишь скоростью

я всё же

          недоволен:

как медленно стареет

                     слово «воин»,

ползут на переплавку,

                      как улитки,

смертельные ракеты и зенитки,

ползут,

         как черепахи, приговоры,

забвения,

а иногда признания,

и всю комичность

                 некоего величия,

всю трагедийность

                 некоего явления -

порою поздно

понимают поколения.

 

1968

 

Вторая ночь

 

Как хорошо - ты не явилась,

пусть будет славно и тебе.

Я шел домой, мне воля снилась,

дымил окурок на губе.

 

И по Неве пустил улыбку

и бросил в воду пятачок,

понаблюдал, как ловит рыбку

какой-то умный дурачок.

 

Шёл, тишины не нарушая,

такси по небу пронеслось,

в ночи Медведица Большая

космическую грызла кость.

 

В саду, где днём сидят старушки,

собравшись бронзово кутить,

руки не опуская, Пушкин,

«мотор» не мог остановить.

 

Деревьев тёмные скелеты,

котов истошная возня,

одеты в жёлтые жилеты

путейцы дали мне огня.

 

...А утром лёг щемящий лучик

на подоконник голубой,

где между кактусов колючих

завис воздушный шарик мой.

 

1968

 

Вы не протянули мне руку...

 

Вы

не протянули мне руку -

и тогда я сорвался в пропасть.

Но, как видите,

               не разбился...

 

Испытал и любовь, и разлуку,

написал стихотворений пропасть,

нарисовал рисунков груду,

не богат, да дети одеты.

 

И всё ж я злопамятным буду:

когда вы

        оступитесь где-то,

закричите, в страхе цепляясь над бездной, -

я услышу, я не железный -

 

мигом выскочу из-за камней

и протяну вам руку,

чтоб до скончания дней

вы испытывали

              самую страшную муку.

 

1979

 

Голова

 

Уж полночь.

За окошком город спит.

По небу пролетел метеорит.

 

...Живу в грядущем.

Там кончины редки.

Рак побеждён,

и побеждён инфаркт,

любой хирург -

              как в наши дни Бернард.

Горюет род людской о том,

                          что предки

спускали в землю

молодое тело,

сжигали

         весь бесценный матерьял

из-за того, что сердце одряхлело

или какой-то орган умирал.

 

Старею я,

но молодею вновь:

во мне

        чужая совершенно кровь

и печень -

           я не знаю даже чья,

сменён скелет -

и всё же

это я.

 

Затем в морозной кладовой сердец

мне подобрали сердце, наконец:

в своей груди

              я ощущаю чей-то бой.

И всё же

остаюсь самим собой.

 

Чужую кожу

            мне связали швы,

и вот

       дошли до пересадки головы.

И вскоре изменили мне её -

последнее, что я имел своё.

 

Меня не стало.

Я - теперь не я,

Я - там,

          где голова лежит моя,

а голова

в тазу фаянсовом лежит...

 

...По небу

вновь летит метеорит.

Курю «Памир»,

карандашом пишу слова.

Я убеждён -

незаменима

           голова.

 

1968

 

Горе от ума

 

Сколько лет прошло...

 

Улетаем в космос.

Автограф Грибоедова

стоит дороже «Мерседеса».

Но -

     ахают:

бессмертная комедия!

А, по-моему,

                 это страшно,

что бессмертная,

что не старится,

что современно ставится.

Значит, в век кибернетики

и нейлоновых шуб

Фамусов жив

и жив Скалозуб.

 

По-моему,

               страшно,

что бессмертная

и сегодня понятная.

Хочу,

чтоб новым, красивым людям

непонятен был

               некий Молчалин,

как детям нашим

                не ясно -

что такое статский советник,

соха,

кандалы

и примус.

 

1960

 

Грустный шимпанзе

 

Он за решёткой третий год,

оттого у него грустные-грустные глаза,

как у коров и виноватых собак.

 

А вокруг все смеются, шумят

и обязательно что-то бросают:

одни - конфеты,

другие - огрызки яблок,

третьи - монеты и даже окурки.

 

Я, дурак,

однажды  тоже бросил банан.

Шимпанзе посмотрел на меня:

«Кинул бы лучше ножовку...».

 

И в глазах у него

холодела такая тоска,

что больше я никогда

не хожу в зоосад.

 

1978

 

Гулливер

 

Для того он

и живёт и дышит,

чтобы люди

становились ростом выше,

чтобы кончил мир

мириться с ложью.

 

Если великан

             не на ходулях,

если он

        действительно громада -

ничего

       взамен ему не надо,

кроме пачки папирос,

удачной строчки,

кроме «свежевымытой сорочки».

 

Гулливер!

И за одно за это,

кулачки, сжимая в злобном гаме,

мстят ему, как могут,

                      лилипуты.

Копошатся гномы

                под ногами.

После смерти

             легче.

После смерти

вдруг становится бесценным

                            киноролик,

где лицо мелькает Гулливера.

 

Карлик,

плодовитый,

словно кролик,

гномы,

      что недавно в злобном гаме

суетились где-то под ногами, -

вдруг трубят

в парадные фанфары

и спешат отметить

в мемуарах,

как они любили

               великана,

как скорбят,

что он погиб

так рано.

 

1965

 

Два космоса

 

И мне бы лететь

и увидеть:

Земля превращается в глобус,

и вот она стала

снежком голубым,

как в детстве,

когда рукавички линяли...

 

Мне

не бывать космонавтом -

в сердце нет часового хода.

А когда полетят

такие, как я, -

меня,

влюблённого в грибные леса

и синие звёзды, -

не будет.

 

Не без потерь

покоряют люди

два космоса:

один - в них самих,

другой - где Вега.

 

Без сомненья, достигнут

И Марса и Лиры.

Я в космос лечу,

что зовут Человеком.

Как сделать,

чтоб он не соврал ни разу

между колыбельной

и траурным маршем?

 

1961

 

Два черкеса в шелковых рубахах...

 

Два черкеса в шелковых рубахах

будто с неба прыгнули на круг,

и о землю

         вдарили папахи,

и колени

         выкинули вдруг.

 

Засмеялся бубен -

                 вызов брошен,

засияли карие зрачки,

круг раздался шире,

                   и в ладоши

хлопнули сухие старики.

 

Вот танцоры прыгнули, как бесы,

Сжав кинжалы в молодых зубах.

Вот на самых цыпочках, черкесы,

Проплывают в мягких сапогах...

 

На столе

          дымятся два барана

и столетней давности вино.

 

Я ногами топаю хмельно,

В такт стучу ножом

                    о край стакана.

 

Зажигаясь

          от чужого пляса,

ощущая легкость рук и век,

громче всех выкрикиваю:

                        "Асса!».

Словно я -

           кавказский человек!

 

1972

 

Две тишины

 

Вот  времена:  растёт  цена

на  тишину...

 

Шум  вреден,  а  порой  почти  смертелен,

я  говорю  не  про  ревущую  волну,

                                 небесный  гром

                                 и  белый  вой  метели.

 

Я  говорю  про  рукотворный  шум  станков,

транзисторов  и  всяческих  орудий,

аэродромов  и  отбойных  молотков...

 

А  как  вас  страшно  разрушает,  люди,

шум -

      сотрясающий  над  вами  потолок,

шум -

      двух  базарных  клуш,  от  злобы  белых,

шум -

      закулисных  дрязг,  трамвайных  склок,

шум -

      что  нельзя  измерить  в  децибелах.

 

И  всё  ж

всего  страшнее  тишина,

заключены  в  которую  угрюмо:

открытья,

книги,

мысли  полотна

и  сам  проект  уничтоженья  шума.

 

1970

 

Деревню засыпает первым снегом...

 

Деревню засыпает первым снегом,

опять повисли белые поля

на бельевой верёвке горизонта.

 

В кружении снижаются снежинки,

встречаясь с долговязым дымом.

По чистой, ослепительной тропе

прошла походкой манекенщицы корова.

 

Деревню засыпает тихим снегом,

и с конфискацией листвы к зиме

приговорён мой заоконный тополь...

 

1970

 

Дерево

 

Не со зла

я вам сделал зло,

мне при жизни

всегда не везло.

 

Но я все - таки сделал зло,

если вы побелели  как мел.

Извините - я зла не хотел.

 

Я теперь над землей плыву,

я теперь весь в росе по ночам,

почитайте мою листву -

лишь добра мне хотелось вам.

 

1977

 

До свиданья, мама...

 

До свиданья, мама...

                 С тихим клёкотом

журавли - над зеленью берёз.

Четвёртый день

               промасленные локти

над шпалами качает паровоз.

 

Дорожные, заученные знаки,

я еду в край,

              где можно подтвердить,

что я мастак не только на бумаге

махать кувалдой

                и дрова рубить.

 

Что топором владею и лопатой,

что знаю крепко,

                 что такое пот...

Охваченный невиданным закатом,

влетает поезд

               в солнечный пролёт.

На древнем небе

                 загустела темень,

луна скуластая

                 созрела за стеклом,

и облако,

           как врубелевский демон,

расправило лиловое крыло.

 

Я утром выйду,

               сяду в мшистом кресле,

из рюкзака достану варенец,

и в честь меня

                восторженную песню

талантливо отщёлкает скворец.

 

И ястреб проплывёт,

                      крылом разрезав

седую накипь

               облачных громад,

и прогрохочут листовым железом

всю зиму промолчавшие грома.

 

Не ведая

          про уголовный кодекс,

средь белого,

             средь тихого утра

меня обыщут

            на большой дороге

бездомные, бродячие ветра.

 

Ищите!

      Распахну пиджак без страха -

весёлый в жизни выпал мне удел,

ведь кроме сердца да простой рубахи

я никогда богатства не имел.

 

Вернусь я, мама, -

                    что со мной стрясётся,

вернусь я, мама,

                 заревой порой

чуть погрубевший,

                 чуть пропахший солнцем,

лесной смолой

                и усьманской махрой.

 

Всё реже вспоминающий,

                       всё реже

ту, от которой

               так сходил с ума...

А в остальном

               останусь парнем прежним,

влюблённым в ветры,

                  грозы

                      и грома,

в людей,

        в цветы,

              в строку стихотворенья,

в кричащие тревожно поезда,

счастливый тем,

                что чуть ли не с рожденья

я только сердца слушался всегда.

 

1970

 

Доверие

 

Пахнет воздух жареным подсолнухом,

на  перроне толчея

                   и солнечно.

Лютики,

тюки,

томатный сок...

 

У меня украли кошелёк.

Умоляю возле кассы:

-Верьте,

я вам завтра вышлю долг в конверте,

ну, хотите...

 

У меня очень пёстрая биография,

но кассирша была

в человековедении грамотна.

И, с позиции времени

                      ветрено,

взяла и в меня поверила.

 

Живём мы в будущем словно,

где ничто -

            хрустящие листики

и верят

            честному слову

в суде,

в любви,

в политике...

 

Берёзки такие зелёные,

бегут и бегут за вагонами.

 

Не труслив я -

               трусливы имущие,

под причёской моё имущество,

но боюсь

         скоростей и встречного:

я - не я,

я - доверие женщины!

 

1969

 

Домик на Крестовском

 

Антону Роговскому

 

Я не дома,

я в доме Антона,

где старинное всё:

тоска патефона,

худенький стол,

фигурный буфет,

десяток - другой

                пожелтевших газет.

Да мамин портрет

                старинной работы,

да нервная шпага

                 времён Дон - Кихота.

 

Прожито много,

не прожито меньше,

всё ниже бровей разлёт.

Почему-то ему не везёт на женщин,

а скорее, им на него не везёт.

 

Сердце у Антона небольшое,

                          размером с кулак,

но он не боится

ни чёрта, ни леших,

и очень любит бездомных собак,

и умеет жалеть

              его не жалевших.

 

...Ночь,

      привычная, как жена.

Легко сидеть

            за твоим столом,

тихо пьянеть от плохого вина

и мечтать

о былом.

 

Кораблик на спичечном коробке

океанский слушает гул.

Ночь вздохнула на чердаке,

или ветер тополь спугнул.

 

Я говорю:

-Антон, пора,

              пойдём просматривать сны.

И вот тишина -

               раздумья сестра,

я не боюсь тишины.

 

Долго лежу

           между явью и сном,

глядя в черный экран потолка.

Черная шпага,

за черным окном -

черные облака.

 

День застрелился,

не видно ни зги,

стук каблуков

              прохожей...

Слушаю я тишину

               и шаги,

Антон их слушает тоже.

 

1969

 

Дон-Кихот

 

Бьют белого дубинкой,

негра - плёткой,

Манолис Глезос снова за решёткой,

исчезли мельницы,

но в тело нож вонзают...

 

Вот отчего

смеются в кинозале,

когда глядят,

как некий идиот,

напялив бутафорские доспехи,

взяв в спутники

обжору на осле,

влюбившись в бабу,

толстую, как бочка, -

решил

того добиться

в одиночку,

чего не можем сделать

сообща

мы,

общество,

народ,

людская масса,

достигшая на космолёте Марса.

 

1969

 

Донное

 

Снимал  я  комнату  в  посёлке  Вырица.

Трещал  мороз - я  печь  топил  брикетами,

В  окошке  низком  стёкла  были  выбиты

И  я  его  заклеивал  газетами.

Дышал  я  паром,  но  держался  стоиком,

Писал  стихи  за  самодельным  столиком.

Снег  падал

            и  седело  всё  наземное,

Машины  шли,

            дрожал  старинный  дом.

За  тонкой  стенкой  песни  пел  тюремные

Весёлый  кенар  с  рыжим  животом.

Хозяин  мой  ходил  в  дешевом  ватнике,

Копил  рубли,

             катал  для  рынка  валенки,

Кадык  горбатый  укрывал  за  бороду,

Растил  в  сарае  разового  борова.

И  слышал  я,  как  песни  пел  он  бражные,

Как  приникал  к  моей  замочной  скважине,

И  звал  меня  при  этом  чудаком.

За  то,  что  в  комнате,

                          пропахшей  кислой  сыростью,

Оставшись  без  брикетов  торфяных,

Я  грелся  тем,  что  начинал  боксировать

Невидимых  противников  моих.

За  то,  что  я,

                 на  холода  не  жалуясь,

Не  раздеваясь,  засыпал  не  раз.

Мои  обеды  на  плите  не  жарились,

А  он  с  меня  высчитывал  за  газ.

И   гладя  деньги  пальцами  горячими,

И  в  комнате  закрывшись  на  засов,

Он  торопливо  мелочь  заворачивал,

Страничку  выдернув  из  "Алых  парусов»...

Теперь  узнай  я,

                 что  тот  дом  нечаянно

Сгорел   дотла  с  рублями  и  с  хозяином,

С  холеным  боровом

                    и  с  тюфяками  сдобными...

Я  не  злопамятный,

                   я  дольше  помню  доброе.

Лишь  кенара  жалел  бы  голосистого,

Что  на  своём,  на  птичьем  языке,

Не  песни  пел,

               а  весело  освистывал

Людей,  живущих  в  денежном  мирке.

 

1976

 

Дрель козодоя...

 

Дрель козодоя,

ржанье лошадей,

ночная сыпь, идут дожди босые,

когда царил ничтожнейший злодей,

я прожил век в подопытной России.

 

Увы,

нам неподвластные года,

мгновение от соски до погоста,

вообще мог не родиться никогда

иль на кол угодить при Грозном.

 

Что щуришь дед монголокарий глаз,

куда ты мчишь страна великороссов,

где всё впервые и в последний раз,

в сплетении доносов и вопросов.

 

...На юг уходит скобка лебедей,

оплакивают век дожди косые,

когда царил ничтожнейший злодей

я прожил жизнь в подопытной России.

 

1965

 

Ель

 

Вот она -

           одна стоит на вырубке,

в три обхвата ствол с большим дуплом.

Если б только леший не был выдумкой -

Он бы здесь себе устроил дом.

 

В холодке разлапистого веера

Приутихли птенчики-дрозды,

И лесной,

          дремучей сказкой веяло

От огромной, сивой бороды.

 

Вот сейчас -

             качнётся эта пагода,

Навернутся слёзы на стволе,

Упадёт,

         кроваво брызнут ягоды,

Вздрогнут

         все деревья на земле.

 

И заплачут

           пилы мелкозубые,

Станет ель

           строительным бревном...

 

Не посмели парни

                 с   виду грубые

Стукнуть сказку

                 острым колуном.

Молча постояв

                под чудо-кроною,

Мы ушли,

          инструкции вразрез,

И ствола могучего

                   не тронули...

 

Надрывались пилы,

Падал лес.

И когда бригада дело сделала,

Оглянулись мы,

               а над рекой -

С благодарностью

                 махало дерево

Нам,

Большой, зелёною рукой.

 

1972

 

Если вдруг солнце погаснет...

 

Если вдруг солнце погаснет,

то мы

      ещё пять минут

                     этого не заметим.

 

Будем ехать на дачу к детям,

глядеть сквозь очки на огненный шар,

бояться,

         что солнечный хватит удар...

 

Под несуществующим солнцем.

 

Начала

трагедий и катастроф!

Вас трудно заметить,

и мы с опозданием

                  всё ощущаем:

вдруг -

          рушатся здания,

вдруг -

          угрожает Земле радиация,

вдруг -

         город исчез

         под проснувшимся кратером,

вдруг -

         и обманута целая нация,

          ничтожество

          сделавшая диктатором.

 

1968

 

Ехидный старичок

 

Ах, этот ехидный старичок,

похожий на фасолину в очках...

 

Начинаю потрошить картонную лошадку,

пытаясь понять, что у неё внутри:

«А не влетит?» - спрашивает.

 

Сажусь за рукопись:

«А напечатают?» - любопытствует.

 

Возвожу телебашню - он тут как тут:

«А не рухнет?»

 

Решаюсь строить ракету - мешается под ногами:

«А не взорвётся?»

 

Шагаю по Луне - идёт следом:

«А не провалитесь?».

 

...Он так мне надоел,

что я послал его подальше.

«А не стыдно?» - улыбается рядом.

 

«Стыдно, - говорю, - не обижайтесь,

давайте пить чёрный кофе».

 

«А не вредно?» - ничуть не обижаясь,

интересуется ехидный старичок,

похожий на фасолину в очках...

 

1979

 

Жаль

 

Жаль,

В древнем Риме не было кино.

Вы представляете -

глядят на нас с экрана

державные глаза Октавиана.

 

Жаль,

не было тогда магнитофона.

Вы представляете -

спустя 2000 лет

мы слышим речь живую Цицирона.

 

Но очень жаль,

что не дожил до наших дней

какой-нибудь задрипанный плебей.

 

Тысячелетья, проведя во сне,

он рассказал бы

без оглядки,

без тумана -

какую кашу ели на войне

и что шептали про Октавиана.

 

Какие были в моде  междометья

за тыщи лет

до нашего столетья?

 

1963

 

Жеребёнок

 

Он

по- человечьи сегодня доволен:

впервые -

из тёмного стойла на волю.

 

Впервые над ним журавлиные клики,

будто скрипят на селе калитки.

 

Впервые он дождь лягнул моросящий -

и по траве ошалело кругами.

Остановился,  глаза тараща:

впервые увидел, как мать запрягали.

 

Но не почуял - она жалеет,

что перед ним в ремнях и оглоблях.

Возница ей в зубы вставил железо

и вожжи собрал, чертыхнувшись беззлобно.

 

А лошадь,

легко на дорогу выйдя,

в гору рысцой

словно стала моложе...

Только бы он,

жеребёнок, не видел,

как кнут горячо обжигает кожу.

 

1979

 

Загар

 

Загорелым

нетрудно сделаться каждому

летом

       под солнечным жаром.

Но я не завидую этому пляжному,

солнечному загару.

 

Боится он времени,

д-уша ванного

и безобидного веника банного.

 

...Сидит человек

               в несолнечной комнате,

сидит человек,

и считает атомы,

чертит параболы в звёздном космосе,

что-то выдумывает на ватмане.

Время идёт

на нелёгкие поиски

слова,

       никем ещё не пропетого.

Уходит день

на страничку повести...

 

Друзья удивляются искренне этому.

Развалясь,

загорают в шезлонгах розовых,

глядят сквозь очки

                    в стихотворные томики.

Им невдомек,

что становится бронзовым

человек,

ссутулясь

за письменным столиком.

 

1969

 

Звери

 

Зоосады столиц,

заповедники прерий...

 

Это факт,

что всё ж вымирают звери.

Не помогают клыки и жало,

битьё поклонов за сахар и сало,

страх перед сильным,

защитный запах,

и мимикрия,

и когти на лапах,

и плодовитость,

и обтекаемость...

 

Истина -

высшая приспособляемость!

Вот почему

эти хитрые звери,

вот почему

эти разные твари

неумолимо

          гибнут в борьбе

с тем существом,

                что клыков не имеет,

от страха окраску менять не умеет,

не поддаётся совсем дрессировке,

собой остаётся

                в любой обстановке...

 

Утром февральским

в сентябрьском пальтишке

работать идёт:

иллюстрировать книжки,

оперировать сердце,

реставрировать мебель

и спорить,

что не ошибался Мендель.

 

1968

 

Зоопарк

 

И вновь я посетил Крестов пределы,

где в камерах не воры, не жульё,

а без суда и следствия сидело

ни в чём невиноватое зверьё.

 

Зек опытный, по воле сам скучая,

я подкормил печеньем глухаря

и передал жирафе пачку чая,

напильник сунул тигру втихаря.

 

Письмо на волю мне дала макака,

спала от скуки кобра на песке...

Идя домой, напился как собака,

на улице Зверинской в кабаке.

 

1972

 

И всё же...

 

И всё же

нет концов,

есть перерывы.

В природе всё -

отливы и приливы.

 

Сгустится вновь,

что было временем разъято,

вновь

из песчинок сплавится Казбек,

из атомов,

что были мной когда-то,

возникнет

рыба,

зверь

и человек.

 

И вот я дал свободу

страшной мысли:

случилось столкновение с кометой,

иль облака радиоактивные повисли

над нашей

удивительной планетой -

и миллиарды всяческих сердец,

берёз весёлых

и плакучих ив -

обуглились.

Земля мертва.

Конец?

Нет - перерыв.

 

1968

 

И это я...

 

И это я,

        что вас учил добру

и отдавал последнюю рубаху,

берёзу - топором,

                 да по бедру,

да так, что, белая, упала ахнув.

 

Потом её по травам поволок,

не слыша,

         как  оставшийся без мамы

скулил и звал

              берёзовый щенок

и вздрагивал

              зелёными ушами...

 

Я утром встал притихший,

                        весь в росе,

писал пером слова,

читал Гогена.

 

Да неужели я

            такой, как все:

добро и зло во мне

одновременно.

 

1978

 

Ивану Ивановичу Петрову

 

Иван Иваныч,

Я приеду отдохнуть,

В лесах плутать,

Побыть немного праздным...

 

Мы ловим рыбку,

Но не в рыбке суть.

А в том,

        чтоб помолчать с тобой о разном.

 

Курить и думать

Над качаньем поплавка,

Перебирая прожитые годы.

Сама с собой беседует река

На непонятном языке природы.

 

Безлюдье -

Все ушли на сенокос,

На синем небе

              облачная вата.

И старый ворон

                чистит старый нос,

Сев на валун,

Крутой,

       как лоб Сократа.

 

Ни спешки,

Ни сердечной маеты,

Не волноваться учит берег волны.

Землею стать готовятся листы,

И мне с тобой

Так хорошо и вольно.

 

Мы котелок  поставим на костер,

Плотвы наварим

С молодой картошкой,

И ты разговоришься понемножку:

Про заработки,

Про худой забор.

 

Про внуков городских

И про сноху,

И всё мне интересно, как ни странно.

Блаженно нюхая

               душистую уху,

Я разливаю водку по стаканам.

 

И синий дым

            ползёт тебе в усы,

В костре шипит по-доброму осина,

Молчат леса,

Вдали шумит плотина

И мы сидим,

Не глядя на часы.

 

Взойдёт луна -

               на сеновал залягу...

По крыше ходит

               осторожный кот,

И будто режут ножницы бумагу, -

Корова сонно клевера жуёт.

 

1971

 

Извержение вулкана в Исландии

 

В ночи загрохотал вулкан тревожно,

сбежался в страхе к морю городок:

оратор, дворник, пастор и безбожник,

и неуч, и великий педагог -

притихли все,

              и их не различали

ни кошельки,

ни судьбы,

ни чины.

Все сгрудились, как чайки на причале,

и оказались, наконец, равны.

 

 

Выдавливая клубы дымной пасты,

ревел вулкан,

               был страшен рёв его...

Неужто лишь глобальная опасность

даст людям ощутить своё родство?

 

1978

 

Искусство: краски, образы и звуки...

 

- Искусство: краски, образы и звуки -

всё это

        детство будущей науки,

всё объяснимо,

есть на всё закон,

волнуемся, пока не познан он.

 

- Но это же конец! -

                     вскричал художник.

Я замолчал.

На улице шёл дождик,

и двое, непонятно почему,

обнявшись,  шли,

без зонтика,

накидки,

необъяснимо радуясь тому,

что оба вымокли,

как говорят,

до нитки.

 

1975

 

Как все равны в младенческих началах...

 

Как все равны в младенческих началах,

когда спеленаты мы туго в одеялах...

 

И вот взрослеем, ищем суть добра и зла,

и начинаются несходные дела:

христопоклонство или геростратство,

трибуновральство, счетоводство, казнокрадство,

намного реже - диогенство, донкихотство...

 

Но глядь - опять всё больше, больше сходства

меж гением, подонком и рабом:

все из существ

вновь стали веществом.

 

1976

 

Как пользоваться планетой

 

Х р а н и т ь планету

в чистом небе надо.

Плодить на ней лжецов з а п р е щ е н о.

Р а з р е ш е н о

Шуметь не громче праздничных салютов.

 

А можно ль по планете громко топать?

Да, по планете можно крепко топать

хмельной ногой,

когда играют румбу...

Расколется Земля, коль топнет бомба.

 

Двадцать первый век.

Важнее пункта нет,

чтоб кнопки кто-нибудь

не перепутал.

Ведь всё,

что зрело миллионы лет,

исчезнуть может за одну минуту.

 

Всё из Земли, -

б е р е ч ь её изделия:

каменный уголь,

одуванчик,

дерево,

нефть и железо,

кость дриопитека,

но главное -

             живого человека, -

он автор

и ракеты

         и гвоздя...

 

Р е к о м е н д у е т с я,

с планеты уходя,

оставить людям

что-нибудь на память:

своих учеников,

проект моста,

вечный огонь,

лекарство против рака.

 

1966

 

Как проста пустота...

 

Как проста

           пустота,

где одна кривизна тишины:

ни веществ, ни существ,

ни меж ними войны...

 

В микроскоп поглядите

                     на каплю воды -

там моря и миры,

и бойня частиц,

катастроф и каплетрясений следы,

море -

       в капле воды,

солнце -

        в искре огня.

Погляди в микроскоп

                    на частицу меня.

Сколько их

в небольшом человечьем мозгу?

Цифра выросла

               в двадцать четыре ноля...

 

Звездолёт

пятый год выгибает дугу.

 

Я, собой заселивший

                    Вселенной края,

объяснивший весь мир,

объяснить не могу - почему же

                              расходятся наши поля,

дорогая моя, дорогая моя...

 

1973

 

Как стать великаном

 

Чтобы себя ощутить великаном,

нужно реактивно взлететь

                        в поднебесье:

озеро станет с кляксу размером,

поле - как школьная промокашка,

а я, у реки распевающий песни,

и вовсе букашка.

 

Но ощущает себя великаном

лишь понимающий ясно:

что для букашки,

у реки распевающей песни,

ты, пролетающий в поднебесье,

на землю взирающий из окошка, -

тоже малая крошка.

 

1979

 

Как узнаю людей

 

Сажаю  их

в  средневековую  таверну.

Пусть  обнимают

сдобных  потаскух,

пусть  тянут  эль,

пусть  распевают  скверно,

играют  в  кости

и  поносят  вслух

былого  кардинала

или  Бога...

 

Я,

сапогами  чёрными  стуча,

войду  туда  в  костюме  палача

и  осторожно  выкрикну  с  порога:

-  Эй,  кто  мне  спички  даст

                                   на  полчаса,

иду  сжигать  Лючилио  Ванини...

 

В  таверне

приутихнут  голоса,

дрова  слышнее  затрещат  в  камине.

Из  кружки  кто-то

                    отопьёт  глоток,

потушит  кто-то

                    жёлтым  пальцем  трубку,

опустит  кто-то

                    пьяной  девке  юбку,

но  кто-то

мне  протянет

коробок.

 

Какой  он  формы?

Что  на  этикетке?  -

Любимые  ли  папские  левретки,

иль  звездолёт,

летящий  от  Луны -

детали  эти  в  общем

не  важны.

 

1971

 

Какой чужой, какой холодный взгляд...

 

Какой  чужой,  какой  холодный  взгляд,

прошла,  сказала  "здрасьте"  без  надлома

та  женщина,  что  две  зимы  назад

была  до  тайной  родинки  знакома.

 

И  я,  ответив  что-то  невпопад,

забыл,  куда  я  шёл,

                       и  долгий  вечер

былое  вспоминал,

                       и  снегопад

забеливал  мне  голову  и  плечи...

 

1971

 

Капля янтаря

 

1.

 

...А я проспал зарю,

как будто ночью

штудировал премудрости  Эйнштейна,

иль разгружал с картофелем вагоны,

иль сделал женщиной тебя.

Но не было того -

я просто спал,

наверно, отсыпался

за всю бесчетность будущих бессонниц.

 

А ты смотрела в молодое утро:

как лепестком росы напился гном,

как пролетел над солнцем лебедь белый,

качая отмороженным крылом.

И вертолет - большая стрекоза,

синь неба  вентилировал над лесом.

А озеро сверкало перламутром,

в нем окуни хвостами поводили,

как в танце бёдрами крутыми индианки,

и выползал туман из перелеска:

там, видимо, раскуривал всё утро

кривую трубку врубелевский Пан.

 

Глубокие, бездонные глаза.

Их вброд не перейти,

в них тонут тайны.

Я не одной из них не разгадал,

а если б разгадал,

то стал пропойцей иль великим...

 

Проснулся я,

со лба откинул кепку,

пропахшую травой и земляникой.

А рядом ты,

на корточки присев,

забыв укрыть колени тонким платьем,

рассматривала спелыми глазами,

как на коре сосновой навернулась

ещё живая капля янтаря.

Я подозвал тебя,

ты подошла

доступная, простая, как не чудо...

 

.............................................

 

И я искать уехал чудеса,

и не куда-нибудь -

за тридевять земель.

 

          2.

 

Обнял мне ногу кирзовый сапог,

и целовал в лицо небритый ветер,

рассветы поднимали на леса,

где я над рыжим,

над лохматым солнцем

играл земной звездой электросварки.

Читал стихи на коренастой койке.

Насквозь

смолистым, пихтовым наваром

пропах,

как будто сделан был из пихты.

И в лес, подобно Пришвину, влюбился.

Так год прошел.

Я чуда не нашел, хоть видел женщин

и не только видел.

 

И ты приснилась мне...

Зимой,

когда на стеклах

оледенели белые прибои,

да ветры похотливо выли в трубах.

Всё в том же платье,

утром земляничным,

когда на небе облако седое,

похожее на Африку по форме,

отогревало на веселом солнце

простуженные в полночи бока.

 

Назвал я имя -

ты не подошла,

ты даже не услышала мой голос.

Живая, недоступная, как чудо,

присела возле мягкой мшистой кочки,

по-детски вольно,

платья не оправив,

беседуя с ушастым, мудрым гномом,

янтарную разглядывая каплю,

что у сосны высокой навернулась

на теплую, овеянную солнцем,

шершавую, как нос собаки, щеку...

 

И так мне

нестерпимо захотелось

бежать туда, где есть к тебе дорога,

бежать туда, где светят семафоры,

вокзальный гул похож на банный гул,

и прокопченный, черный паровоз,

на спину нахлобучив шапку газа,

еще не раскачал горячий поршень.

Но бесполезно,

нет к тебе дороги.

Забыть тебя решил я белым утром.

 

                      3.

 

И год еще прошел. Трубило комарьё.

В нагретых зноем травах букву «у»

кузнечики учились говорить.

На озере

снимало солнце юбки

дояркам из соседнего совхоза,

и коростель скрипел, как сапоги

директора на дымном совещанье.

 

...А ты не  уходила из меня.

 

Осинник багровел,

дни делались короче,

и неба плач стучал о жесткий лист,

и мокрый грач, напоминавший грека,

обдумывал подробности отлета.

 

...А ты не уходила из меня.

 

Худела ртуть,

и шерстяной мороз

тер скулы белобровым лесорубам,

гравировал на  стелах ветки пальмы,

и становилась мраморной земля.

 

...А ты не уходила из меня.

 

И вновь пришла весна.

Снега потели,

бродячий ветер, как на блюдце с чаем,

дул по утрам на ледяную воду,

на теплый цвет меняло небо колер,

зеленая метель бродила в почках,

стать курице хотелось дикой уткой,

звучала в небе лира журавлей,

и у гусей вожак с дороги сбился.

Его гусыни звали «старым хреном»,

матерого, могучего, седого.

А чем он виноват - дорогой древней

не первый год

водил он стаю с юга.

Седую птицу подвели приметы:

там - осенью осел лес непроходимый,

там - через реку бросили плотину,

там - под крылом виднелся новый город.

Премудрый гусь

земли не узнавал,

и я чуть-чуть был в этом виноват.

 

...А ты не уходила из меня.

 

Так что ж это такое,

как не чудо!

Которое проспал янтарным утром,

которое нашел и не теряю.

Так что ж это такое,

как не чудо!

Раз самый будний день

окрашен в праздник,

раз сквозняки становятся ветрами,

и лужи вырастают в океаны,

и плавники меняются на крылья.

 

....................................

 

Сегодня ночь

черней плакатной туши.

Я вышел на крыльцо,

глотнул мороза

и в стылой глуби

за затылком лунным

увидел, как твои глаза сияют.

А в них бездонность,

боль моя

и счастье...

 

Смотрю я в них

и становлюсь великим.

 

1959

 

Катилась из вечности в вечность река...

 

Катилась из вечности в вечность река,

покрытая временным блеском,

и кто-то большой выпекал облака

за дальним и временным лесом.

 

На девушку в плавках белее, чем мел,

искавшую ракушки в иле,

матросик с буксира влюбленно смотрел,

а где-то и вправду любили.

 

Смотрел, как волна замещает волну,

старик на соломенном стуле,

и тоненький мальчик смеялся: «Тону!».

А где-то и вправду тонули.

 

И что-то большое тонуло во мне

в тот день солнцепервый и ясный...

И знаком тревожным завис в вышине

распятый на облаке ястреб.

 

1979

 

Кладбище научных истин

 

Там,

где  лавром  пропахли  тени -

могилы  былых  Заблуждений.

Теоремы,

Доктрины,

Догматы -

выбиты  золотом  даты

рождения  их  и  краха.

И - никто  не  тревожит  праха.

 

Там,

где  ивы  плакучей  листья -

тихие  холмики  истин.

Холмики  чаще  разрыты,

откинуты  ветхие  плиты.

Яма -

       где  спало  слово,

                   открытие,

                   мысли  тело.

Могильщик  ворчит:  "Надоело

зарывать  и  откапывать  снова.

Вот  зимой

                   хоронили  идею -

на  виске  дыра  пулевая -

откопали  на  прошлой  неделе,

вскрыли  гроб,  -

а  она

живая».

 

1968

 

Книг я начитался и печален...

 

Книг я начитался и печален:

Гамлет, Мышкин, Дон-Кихот и Швейк.

Кто умён, тот вроде ненормален -

странно всё ж устроен человек.

 

Скажете:

- Сей список нереален,

эти люди вымысел и бред...

Верно. Оттого я и печален,

что таких в реальной жизни нет.

 

1978

 

Когда дневное смолкнет толокно...

 

Когда дневное смолкнет толокно

и присмиреют преданные тени,

сгорит в окне последнее окно

и вновь в ночи

                огонь свечу разденет -

ты верь:

за мощной толщей льдов и вод,

когда уже тебя в тебе не будет,

на дне морей

и письменных столов

увидят вдруг медлительные люди

под тьмой, что илом взяла жернова,

под ржавой,

а когда-то жирной сказкой -

лежат

      с глазами не закрытыми слова

не пахнущие

            типографской краской.

 

1971

 

Коллекция

 

Одни -

         старинные деньги копят,

другие -

         открытки,

                пряники,

                          книги.

Мой знакомый чудак,

                    пенсионер Бещев,

имеет в коллекции

                    странные вещи:

амбарный замок,

лотерейный билет,

толстый учебник криминалистики,

номер от вешалки,

чей-то кастет,

каких-то инструкций ветхие листики,

какие-то справки,

ордер на обыск,

в запретную зону временный пропуск,

некоторые газетные некрологи,

дырокол ревизора железной дороги,

письмо растратчика к адвокату...

 

Я смотрю с удивлением

                       на экспонаты.

Смеётся чудак:

-Вот «сыграю в ящик»,

и останутся вам,

                   живущим,

все эти вещи,

ничего не ст-оящие

                     в настоящем,

но, конечно, уникальные

                         в грядущем.

 

1965

 

Коромысло бытия

 

У бытия на коромысле

уравновешена вода.

Где плюс, там минус - к этой мысли

придёшь с годами без труда.

 

В житейском и вселенском быте

сосуществуют свет и тьма:

Бог дал талант, но не дал прыти,

дал сердце, но лишил ума.

 

Как дух лакея - несвободен,

как слух слепого - изощрён,

универсальный есть в природе

всезамещающий закон.

 

...Ты не карай меня, супруга,

прими для статики бокал.

Я прокутил получку с другом,

зато метафору сыскал!

 

1970

 

Котята

 

Родились котята в корзине,

Возле веников на чердаке.

Дед сказал: «Развели зверинец,

Утопи-ка их, внук, в реке».

Посмотрел я, как кошка лижет

У котёнка на лбу звезду,

Посмотрел на слепых, на рыжих

И сказал: «Топить не пойду».

Дед за этот ответ, с издёвкой,

Целый вечер корил меня:

Мол, характер у парня - девки,

Мол, не парень я - размазня.

Ночевал я в ту ночь на сене,

Слушал девки поют за селом.

Ах, как пахли тогда сирени

Спиртовым горелым огнём.

 

Отстреляло детство в рогатку,

Отпускало в ручьях корабли,

В золотую тайгу, в палатку

Поезда меня занесли.

Там я часто носил двустволку,

Мёрзнул в белых снегах пурги,

Был не то, чтоб таёжным волком,

Был не то, чтоб грозой тайги.

И не прыгал бесстрашно в пропасть,

Не втыкал в медведя ножи,

Но, наверное, не за робость

Мне якут говорил: «Дьякши».

 

Май в домах распахнул окошки,

И опять я в краях родных,

И опять окотилась кошка,

И опять мне топить слепых.

И опять я смотрю, как под брюхом

Котята липнут к соску,

И оглохшему деду в ухо

Я кричу: «Утопить не могу».

 

И опять я лежу на сене,

Где-то парни поют за селом,

Ночью врубелевские сирени

Горят, словно спирт, огнём.

В небе звёзд, будто парни с прогулки,

Собираясь уходить,

Побросали в небо окурки

И забыли их погасить.

 

1957

 

Лился елей...

 

Лился елей,

курились фимиамы,

и, оседлавший вроде бы коня,

поглядывал надменно на меня

вальяжный автор возле жирной рамы.

 

Но я - то знал,

что это не искусство,

что площадь в центре мощного холста

хотя и многолюдна,

но пуста

и в кобуре у постового пусто.

 

1971

 

Листья в предутреннем лепете...

 

Листья в предутреннем лепете...

Не таясь,

         на виду у земли,

Два свободных,

              два белых лебедя

Величаво в рассвет ушли.

 

Мы с тобой

Так не схожи с птицами:

В полушалок, пряча лицо,

Скрипнуть, боясь половицами,

Ты выводишь меня на крыльцо.

 

А деревья

В предутреннем лепете.

Ты мне долго глядишь вослед...

 

Два свободных,

Два белых лебедя

Величаво ушли в рассвет.

 

1971

 

Любовь

 

Это

когда друг без друга

жить невозможно.

 

Когда лебедь

кидается белым камнем

за телом подруги

                  подстреленной

и разбивается насмерть.

 

Когда вечером

выкуришь лишнее

и ночью

отличная видимость

чёрно-белого сна,

не бывать которому

                    явью,

как мне уже больше не вкрутишь,

что принёс меня маме аист...

 

Это

когда друг без друга

жить невозможно?

Неправда, -

ведь живу.

 

1965

 

Мелкий факт

 

О, мелкий факт,

                ты -

крупного примета,

характеристика,

пуд соли

и анкета.

 

Определяешь,

             физиономист:

вот этот -

            трус,

а этот -

          эгоист.

 

Я слышу возраженья:

-Судишь круто,

   всё проверяет

                 трудная минута,

девятый вал,

смертельная атака...

Не верю.

Утверждаю

             в сотый раз:

что, если предал человек

                          собаку, -

при случае

он Родину предаст.

 

1963

 

Месть мастера

 

Мастер занят, вино презрев,

он дымит своей трубкой старой:

заказал ему принц барельеф

юной жены - Динары.

 

Красотою её осиян,

три недели лепил он профиль,

три недели звенел чекан,

на тагане кипело кофе.

 

Наконец, ему всё удалось:

лик загадочен и прекрасен.

Подмастерья резались в кость

и про девок точили лясы.

 

Принц явился в назначенный час,

взял заказ и почёл разумным

оплатить лишь малую часть

обещанной ранее суммы.

 

Гордый мастер спорить не стал,

запер дверь и с восковой модели

из металла вырезал штамп

и отдал его подмастерьям.

 

Те, от кварты вина захмелев,

за работу принялись дружно:

что ни удар - барельеф

вылетал из станка бездушно...

 

Ах, как принца бросало в жар -

на прилавках любого базара

безделушкой дешёвой лежал

лик его несравненной Динары.

 

1971

 

Мне нравится...

 

Мне нравится

без всякой цели из дома выйти,

идти сквозь белый парк и размышлять:

болят ли зубы у зубных врачей?

Что делать скрипкам,

когда гремят литавры?

И кто кого переживёт:

Земля - людей,

иль люди - Землю?

 

Мне нравится несолнечное небо,

собачьи золотые вензеля

и сочетанье снега и вороны,

которые меня переживут.

 

Мне нравится

бессвязно вспоминать

о женщине, недавно отзвучавшей.

Был облик и душа её несхожи,

да, видно, этого и нет единства.

 

Мне нравится

бесшумно наблюдать,

как старый доктор

                 бредёт по молодому снегу.

Старик чинил сердца,

вот и своё испортил,

идёт,

простукивая тропку тростью.

 

...В снегу деревья,

белая погода.

Я, приближаясь к пятому десятку,

ни славы,

ни ума не накопив,

сквозь белый парк иду

без всякой цели.

 

1975

 

Монах

 

Наш  век -

век  удивительных

                 контрастов:  

полёты  в  космос,

и  народ  в  церквах...

В  эпоху  изотопов

                  и  пластмассы

в  монастыре

сидит  себе  монах.

Красивый,

молодой,

широкоплечий.

Ему  б  кувалдой  бить,

любить  девчат,

а  он  катает  восковые  свечи

и  фитили

кромсает  для  лампад.

А  за  окошком,

видимо,  случайно,

вводя  в  соблазны

набожный  народ,

стоит  кирпичный  дом

                    совхозной  чайной...

Там  жизнь  кипит,

кипит  невпроворот.

Там  шоферня

в  спецовках  расчумазых

так  сладко  "беломорами»

                        чадит,

а  у  крыльца

их  ЗИЛы  ждут  и  МАЗы

с  горячими  моторами

                     в  груди.

Там  ватники  кострами

                     обожжёны,

там  соснами  пропахшие

                      плащи,

там  спорят  о  политике,

                        о  жёнах,

наяривая  дымные  борщи.

Там  хвастаются  тем,

что  за  неделю

бригада  перевыполнила

                     план...

А  ты

сидишь  и  слушаешь,

как  в  келье

шуршит  за  дымоходом

                    таракан.

И  для  какой-то  сморщенной

                           старухи

катаешь  свечки

с  самого  утра.

Икона  над  тобой,

зимуют  мухи

под  носом  у  апостола  Петра.

Эх,  брось  ты

лоботрясничать  у  бога,

сними  хламиду,

бороду  намыль

и  выскочи  из  кельи

на  дорогу,

где  крутит  ветер

снеговую  пыль.

И - в  чайную,

где  одногодки-парни

с  мороза  раскраснелись

                      от  жары.

Тебя  окатит

белобрысым  паром,

и  хохотом,

и  запахом  махры.

Ты  выпей

и  отведай  студня  с  хреном,

чтоб  кровь

гранатом  вызрела  у  щёк,

потом  влюбись

в  официантку  Лену -

курносая  не  замужем  ещё.

А  после  в  лес,

взвали  бревно  на  плечи,

пожилься,

попотей...

И  ты  поймёшь:

тот  бог,

что  усадил  тебя  за  свечи,  -

какой  он  жизни  совершил

                          грабёж.

 

1962г.

 

Море

 

Вот оно -

           чистое,

древн-ее, чем ложь и войны,

одного лишь неба моложе,

видавшее ящера и Колумба.

 

Наверху тишина.

Как шина,  шуршит по шлаку волна.

А в глуби - бури.

Осьминог выгоняет из кубрика

донную рыбу,

плоскую, как мой кошелёк...

 

Было тогда не разгадано,

что в глазах твоих больше фальши,

чем рыб в Марианской впадине.

 

И, угловатый, застенчивый,

в чем-то немножко женственный,

я сравнивал с морем когда-то

зрачки загадочной женщины.

 

Лишь стоя у моря, понял,

понял, что это сравнение -

кощунственно,

               как исполнение

Бетховена на ксилофоне.

 

1960

 

Музыка

 

Зимой в тайге

у толстоногих елей,

морозом раскалённых добела,

в моих руках,

смолой пропахших,

пела,

вгрызаясь в камбий,

         гибкая пила.

 

Я кочегарил на буксире «Тисса»,

бросая в топку черный уголек.

Случалось так,

что отойдя от пирса,

мне шкипер разрешал давать гудок.

 

Вбегал я

     по надраенному трапу,

и слушала притихшая река:

басил буксир,

как будто бы Шаляпин

на низкой ноте

      в роли Кончака.

 

Имеет ритмы

     добрая работа,

она звучит

  в полях и городах,

есть музыка

  в гуденье самолета,

есть музыка в далеких поездах,

когда,

состав грохочет деловито,

из паровозной будки смотрит вниз,

степенный

белозубый композитор,

колесной песни автор -

машинист.

 

1973

 

На водопой...

 

На водопой,

а скорей на убой

двигались

          как-то сами собой:

какие-то древнейшие ассирийские ядромёты,

николаевская мортира

                     волочила лафет,

гаубицы,

        броневики,

                 вездеходы,

современная установка суперракет,

кайзеровского танка громада,

гитлеровская «берта»,

наполеоновская пушка...

 

И всё это мрачное

                 железное стадо

гнала

тонкой хворостинкой

простоволосая пастушка.

 

1976

 

На перекуре в тень легла бригада...

 

На перекуре в тень легла бригада,

потягивая сладко табаки.

И угощает ветерок

                  прохладой

горячие,

         крутые кулаки.

 

Висят рубахи потные на ветках,

упав в багульник

                 стынут топоры,

боровики

             коричневые кепки

надвинули пониже от жары.

 

Притихло всё:

деревья,

мхи

и камни,

птенец проклюнул в тишине яйцо,

незримо

уплотнялся в соснах камбий

в своё древесное кольцо.

 

Невдалеке,

под пихтовым навесом,

забыв чернику с морды утереть,

стоит в кустах

былой хозяин леса -

притихший

и испуганный медведь.

 

1973

 

На поминках

 

Вдова без слёз,

без причитания

пришла, чтоб все ж хозяйкой быть...

 

Сперва никто не мог молчания

нарушить или зашутить.

 

Но кто-то встал и начал с горечью:

-Покойник не любил тоски,

давайте выпьем за Егорыча...

 

И разогнулись старики,

переглянулись со старухами,

подняли стопки не спеша

и, крякнув, долго сало нюхали,

и кто-то молвил:

-Хороша!

 

А стопка вроде кружки маленькой,

да в стопке тоже не вода:

огонь прошёл по телу в валенки,

и меньше сделалась беда.

 

Потом налили всем повторную

испив за всех мастеровых...

 

И стало в комнате просторнее,

заговорили о живых.

 

Сыны про посевную вспомнили,

а деды -

те про старину,

и стопки крепкие наполнили

за то, что выжили в войну.

 

Отдельно за победы выпили,

за наши русские штыки.

Потом из трубок пепел выбили,

потом достали табаки.

 

Уж стали разливать не поровну,

завфермой встал из-за стола:

-Слыхали, наша Никаноровна

сегодня сына родила...

 

И складку выправил на кителе,

и стопок звякнуло стекло...

-Мы пьем за то,

что новым жителем

опять пополнилось село!

 

1972

 

На Руси свобода - анекдот...

 

На Руси свобода - анекдот,

я же не вития с медным зубом,

к мятежу не призывал народ,

не бунтарил, не бодался с дубом.

 

На заре работы, тихий раб,

в руки брал перо, а не дубину,

обнимал кустодиевских баб,

пил вино и собирал малину.

 

И когда почую смертный час,

то без злобы на эпоху злую,

я на посошок в последний раз

захмелюсь и дочку поцелую...

 

1971

 

На улице

 

От безмятежности

рвутся связи,

как от очень низких температур...

 

На улице слякоть

из снега и грязи,

в каждом окне

абажур.

 

Люди идут,

окончив дела,

в телевизор глядеть,

забивать « козла».

 

Словно в музее мадам Тюссо,

за витриной

пустое лицо манекена...

 

И вдруг

тревожно,

как холст Пикассо,

«помощи скорой» сирена -

человек умирает где-то.

 

И неважно,

кто он -

солист балета,

кукольный мастер,

работник месткома

или учитель детского дома -

остановились

мчавшие в спешке

                  машины,

в которых ферзи и пешки,

высокие гости,

железо и овощи,

машины

в сто лошадиных сил...

 

Всех связал,

всех

объединил

тревожный крик

«скорой помощи».

 

1967

 

Надо мной бродяги облака...

 

Надо мной бродяги облака,

волны разбиваются о камни.

Как давно,

а кажется недавно,

я гостил у Юрхо-рыбака.

 

Он уходит в море на баркасе,

нехотя беря меня с собой.

Небо,

     синим цветом воду красит

и шумит проснувшийся прибой.

 

Молчалив рыбак и скуп на речи,

Юрхо снисходителен ко мне,

он гребёт уверенно навстречу

синегрудой, пенистой волне.

 

И когда она его окатит

брызгами солёными в лицо,

у него сорвётся очень кстати

крепкое, ядреное словцо.

 

Мы идем домой

             под крики чаек,

ставим у забора три весла

и отогреваем бурым чаем,

на ветру промерзшие тела.

 

...Нынче надо мной проходят плавно,

как воспоминанья,

                 облака.

Как давно,

а кажется недавно,

я гостил у Юрхо-рыбака.

 

1973

 

Наука и до этого дойдёт...

 

Наука и до этого дойдёт:

лишь пожелай -

и не по щучьему веленью,

по строгим и проверенным законам -

услышится шаляпинское пенье,

запахнет послегрозовым озоном.

Лишь пожелай -

и на стене туманной

вдруг вспыхнет

профиль женщины желанной,

которую корабль унёс в полёт...

Наука и до этого дойдёт,

но не теперь,

не в нашем только веке,

когда ещё живуче в человеке

разительное сосуществованье

прекрасного

            и мелкого желанья.

Наука пусть до этого дойдёт

во времена грядущих поколений,

когда не будет

                низменных хотений,

секретных почт

и ханжеского слова,

в седые фильмы канет быт вчерашний

и человеку

не захочется такого,

в чем самому себе признаться

страшно.

 

1968

 

Не к истине, но к выгоде спешат...

 

Не к истине, но к выгоде спешат,

забыв о связи совести с работой...

 

Уверен я,  что мелкая душа

правдиво не сыграет Дон-Кихота.

 

Слукавил днём -

                потерян ночью сон,

сфальшивил другу -

                   и фальшивит лира.

 

Как и любой физический закон,

точны законы

             нравственного мира.

 

1975

 

Негрубый - грубым был по форме...

 

Негрубый - грубым был по форме,

любимым часто зло чиня,

я тем доволен, что меня

не кулаки, но руки кормят.

 

Писал,

чаёк на плитке грея,

или чеканом мял металл.

Иных людей меняло время,

а я рубахи лишь менял.

 

И пусть меня никто не вспомнит,

ни через век, ни через год,

пускай в лесу мой однотомник

зелёной ёлочкой растёт.

 

1977

 

Необходимо

 

1.

 

 

Не бойтесь

изобрести велосипед.

Бойтесь

ничего не изобрести.

 

 

   2.

 

 

В детстве

необходимо

сломать картонного Буратино,

распотрошить

ватного Деда Мороза,

чтобы узнать -

               что у него внутри.

А позже

также необходимо,

ухом, прильнув к стетоскопу

или склонившись над микроскопом,

бродя по Тунгуске,

по нагорьям Памира, -

проверять

все истины мира,

особенно прописные.

 

А иначе

Были бы разве открыты:

рисунки наскальные неолита,

мир хромосом,

и кратеры Марса

и то,

что зависит от скорости масса,

и то,

что смыкаются две параллели.

 

Было бы разве открыто все это,

когда б сомневаться мы не умели

в том,

что нету бессмертных ответов,

в том,

что бессмертных нет постулатов,

в том,

что внутри Дед Мороза -

                        вата.

 

1955

 

Новизной ежедневной отмечен...

 

Новизной ежедневной отмечен

этот мир

         и суровый,  и нежный.

Изменились дневные речи,

шёпот ночи остался прежним.

 

Изменило время одежды,

изощрило орудия бойни,

но всё та же цена

                  на подснежник,

всё та же боль,

               если больно.

 

И стучат сердца старомодно,

ясности -

          неясны,

и лицо леонардовской Моны

загадочнее Луны.

 

1975

 

Ночной великан

 

Ночью

в слабом сиянии месяца

он поразился своей огромности.

Казалось -

в сердце ни в чьём не поместится,

казалось -

стоит на земле, как на глобусе.

 

Но когда посветлело и

стала видимой,

скрытая мраком

самая малость -

вот тогда-то и оказалось,

что свою огромность

                   он просто выдумал...

 

Мимо

люди спешат в деловой повседневности.

Среди этих людей,

может быть, самый маленький,

он стоит,

удивляясь своей незаметности,

перед солнцем -

карманным фонариком.

 

1979

 

Ночь

 

1.

 

 

Там,

где Большой Медведицы берлога,

зрачки сияют чёрных медвежат.

В музее спит автопортрет Ван-Гога,

храпит сосед,

дома и страсти

спят.

 

К тебе

сквозь все людские пересуды

я мчусь,

пришпорив красного коня,

ведь ты,

моё единственное чудо,

тоскуешь и не спишь из-за меня.

 

Я забываю старые печали,

касаясь твоего плеча виском,

а рядом ветер,

               шторами качая,

по комнате проходит босиком...

 

Но я один.

Размеренно и мудро

стучат часы,

линяет чёрный мрак.

 

Простая и жестокая,

                    как утро,

приходит мысль,

что всё совсем

                не так:

и красный конь,

и выдох твой горячий,

и названная образно звезда,

и для тебя

            я ничего не значу,

да, впрочем,

            и не значил

                       никогда.

 

 

   2.

 

 

Нет, словом мне не обозначить,

как без тебя

тоскую я...

В лесу ночная птица плачет,

пасутся кони у ручья.

 

И травы коням по колено.

Спит у костра дремучий дед.

Луна с улыбкой манекена

бессонно смотрит на рассвет.

А звёзды

щурятся спросонок,

плывя по синему ручью,

где тонконогий жеребёнок

целует в губы тень свою.

 

1962

 

Ночь твоего рождения

 

1. Идиллия

 

 

В твоём зрачке я вижу хвост павлина,

а над губою, смуглой от черники,

я вижу солнечный пушок.

Кукушка плачет,

и пахнет земляникой и корнями.

Серебряными ножницами, травы

кузнечик энергично подстригает,

качает ель своей небритой лапой,

и, свесив ноги с лепестка ромашки,

краснобородый гномик наблюдает,

как я смотрю на солнечный пушок...

 

 

2.

 

 

Сильная боль -

               недолгая боль.

Твой рот,

твой алый ноль,

твою страну

с придуманными мною чудесами,

где заблудился я

                  в одной сосне,

твои черты лица -

                   забыл,

как плащ в такси забыл...

 

 

3.

 

 

Захватывает дух,

                  как на качелях,

от мысли, что сейчас тебя увижу,

и деревья в Летнем саду

закружатся

хороводом берёзовым,

как в фильме у Калатозова.

 

 

4.

 

 

Не пришла.

Вечереет.

Тают длинные тени.

Зажглись заместители солнца.

Грустней,

чем пляжный грибок в снегопад,

сижу один,

и в сердце пусто,

как ночью в кинозале.

 

 

5.

 

 

А мог бы к тебе привыкнуть,

как ко всему,

              что рядом:

людям,

вещам,

обоям.

 

Но этого не случилось,

лицо твое не погасло,

и незачем мне стучаться

в твои горячие двери.

 

Чтобы тебя услышать,

чтобы тебя увидеть,

чтобы тебя коснуться -

нужно закрыть глаза.

 

 

6.

 

 

Ты в моем несгораемом сердце,

и в снах небывалых,

и в строфах,

непонятных столбам телеграфным.

 

Берегу тебя,

как космонавта

в ночь берегут

               перед полетом...

 

Седина моя -

белое эхо

не проходящей тоски по тебе.

 

 

7.

 

 

Желаю снов тебе цветных...

Бессонный мост

разинул в небо пасть.

 

Хожу по комнате,

и, как морозный снег,

скрипят под сапогами половицы.

 

Июль открыл окно,

лишь слышно в тишине,

как дворник в люк старается загнать метлой

луну.

Немая ночь.

И душное её дыханье

как теплый ветер

метрополитена.

 

1968

 

Ночью в парке троллейбусы спят...

 

Ночью в парке троллейбусы спят

стоя,

как лошади в лунных травах.

Ночью троллейбусов ряд

выстроен странно.

 

За стеной

снега морозно скрипят,

под крышей тепло и неярко.

Ночью троллейбусы спят,

крепко,

как слоны в зоопарке.

 

Им водой смывают грязь со спины,

бок протирают жирный...

 

А троллейбусы спят,

досматривая сны

последних пассажиров.

 

1976

 

Ну какой из меня охотник...

 

Ну какой из меня охотник...

Взяв ружьишко с прикладом рыжим,

Я в карельской тайге сегодня

Ранним утром иду на лыжах.

 

Спит земля под седым одеялом,

Ей зелёные сны ещё снятся.

Солнце низко в стволах застряло

И никак не может подняться.

 

Посветлело в хвойных хоромах,

Тёмный снег становится синим.

До весны от холодной дрёмы

Не проснутся старой осине.

 

Тишина. Снег прилёг на ветках

Неподвижно, как на картине,

И попались в белую сетку

Багровые гроздья рябины.

 

Запетляли звериные тропы,

Запетляли тревожным бегом.

Тишина.

Лишь в ладоши хлопни -

И солнце осыплет снегом.

 

Деловито, как сельский плотник,

Стукнул дятел дробью знакомой...

Ну какой из меня охотник -

Скоро полдень, пора и к дому.

 

Только я не пустым возвращался,

Пусть рюкзак не давил мне в спину,

Посмотрел я, как лес просыпался,

Как зимуют в лесу осины.

 

1973

 

О, как они разнообразны, лица...

 

О, как они разнообразны, лица...

А выражение у всех одно,

когда прозрела вдруг слепая птица

и замер потрясённый зал кино.

 

Но,

отойдя от Баха иль Джоконды,

вновь начинаем разное житьё,

и снова все

             друг другу незнакомы

и выраженье лиц

              у всех - своё.

 

1976

 

Обтекаемось

 

Как простоту,

              я шар люблю,

ведь шар -

           венец развития предмета.

Тому пример -

              песчинка и планета.

 

А человек?

Тут я за угловатых

за

    их не обтекаемые латы,

за

   их не обтекаемые методы

оспаривать

            и крупное и мелочи.

Мне ненавистна

речь из круглых фраз

и угол,

ставший шаром напоказ.

 

1963

 

Оказывается

 

Оказывается -

я старею.

Все глаголы

имеют прошедшее время.

Медленно тороплюсь.

Ночь черней некролога

и короче улицы Зодчего Росси.

 

Оказывается,

если хочешь догнать кого-то,

не нужно бежать вдогонку -

нужно бежать

параллельно.

 

Оказывается -

неискренность хуже бездарности,

хотя они чаще сёстры.

 

Оказывается -

я люблю ночное одиночество,

ночью курить в грохочущем тамбуре поезда,

смотреть на ударника джаза,

бродить по густым базарам,

искать грибы в дождливом лесу.

 

Пощупайте мой пульс -

на Курилах землетрясение,

Чернобыль - боль, чёрная быль,

соседка жарит жар -птицу.

Не могу представить себя без долгов.

 

Голова полна,

словно 20-й автобус в часы пик.

Сквозь меня проходят радиоволны,

магнитные бури

и радиовойны,

но,

оказывается, -

я отражаю солнце.

 

Это я понял утром,

когда зацвели фабричные трубы

и рассвет

продел зелёную нить электрички

в ушко моста.

 

1968

 

Океан влюбился в кухонную тряпку...

 

Океан влюбился в кухонную тряпку.

Это бывает, особенно у океанов...

 

Он часто приходил к ней,

но его загоняли в чайники, кастрюли, бадьи.

Однажды, увидев любимую,

он перелился через край раковины.

 

Боже, что тут произошло:

крики, ругань, суета.

Больше всех суетилась его любимая,

ее даже выкинули после потопа

в помойное ведро...

 

Океан вернулся назад.

Только иногда ночью

из крана капали его слёзы.

Ведь океаны тоже плачут, теряя любимых,

даже если те

кухонные тряпки.

 

1979

 

Осень

 

1.

 

Мне было девять лет.

Кланялся грибам, цветам, бруснике.

Мою рубаху бабка полоскала

в осенних, невесёлых облаках.

Журавлика жалел,

что на афише промок

и никогда не улетит на юг.

 

Свет зажигали рано по утрам.

Я рисовал.

Язык высовывал над акварельной бурей,

безусым классикам приделывал усы.

 

Осинник багровел,

дни делались короче.

Печальный грач, напоминавший грека,

обдумывал подробности отлёта.

Всего грустней, был в сентябре

скворечник.

 

 

          2.

 

Идут дожди, разучивают ветры

певучую февральскую пургу.

Окостенели тоненькие вербы,

и покидают журавли тайгу.

Берёзка машет голыми ветвями,

всё растеряв -

и золото и медь,

как будто хочет вместе с журавлями

куда-то в край далёкий улететь.

 

Но улететь, озябшая, не может.

Клин журавлей ушёл за облака.

А дождик всё идёт,

гусиной кожей

покрылась почерневшая река.

 

 

     3.

 

Начинаю любить

крыловскую басню

о пустой и наполненной бочке...

Иду по листьям,

по рыжим,

по красным,

ступаю по бывшим почкам.

 

Нежней, чем губами мягкими лошадь

хлеб снимает с ладони, -

волна касается валуна

в приутихшем затоне.

 

Чистое небо -

как образ Керн,

небо устало от грома.

Тихие утки летят над рекой

к дому

или из дома.

 

1965

 

Отриньте от меня...

 

Отриньте от меня

упрёков град,

мной к Чёрной речке

двигала не злоба,

вы - гений, я - простой кавалергард,

но на снегу мы равны были оба.

 

Всегда так будет,

пока светит свет...

Эх, взять бы им бургундского под крабы.

Один - ничто,

другой - большой поэт...

 

Пошли на смерть

из-за ничтожной бабы...

 

1965

 

Отчокал лес...

 

Отчокал лес,

в зелёные ладоши

отшлёпала болтливая листва,

квитанции за летние дебоши

роняют виновато дерева.

 

В кустах литья осеннего синица

задумалась, как после кутежа,

и, целого не лучшая частица,

притихла и моя теперь душа.

 

Высокий ум и малая былинка -

одно над ними властно естество.

Жука погладив по зелёной спинке,

я ощутил с ним близкое родство.

 

Почти полвека проведя за партой

и не осилив букваря, заметил я,

что интересней жизни Бонапарта,

быть может, жизнь иного муравья.

 

...Отстав от стаи, в небе плачет аист,

он ищет в этом связном мире связь.

Иду я, никуда не торопясь

и лишь перед грибами преклоняясь.

 

1968

 

Падает снег...

 

Падает снег...

на землю,

на чёрный хлеб

               с земляникой,

на немятые травы...

 

В них

дроздёнок

          упал из гнезда.

И я - грубый,

ещё не любимый никем,

кроме мамы,

привыкший

          к запахам кедра,

бензина,

махорки,

к ароматам больших бараков,

где цветут по ночам

портянки...

 

Иду по тайге

и не знаю -

чьё сердце

так часто за пазухой бьется,

дроздёнка

или

моё.

 

1963

 

Памяти Александра Андреева

 

Недолюблена жизнь,

Недописаны книжки,

Пусть негромких,

Но очень сердечных стихов.

Добродушный,

Седеющий,

Взрослый мальчишка,

Не умеющий жить

Без весны и цветов.

 

Нам бы встретиться вновь

На углу у киоска,

Поделиться бедой

Иль удачей строки.

Вижу я,

Как ты молча дымишь папироской

И всё время смешно поправляешь очки.

 

Нам бы встретиться вновь,

Да теперь не собраться -

Ты уехал,

Вернуться не сможешь назад...

Наступает весна,

Журавли раскричатся,

Лепестковое племя

Раскроет глаза.

Ветер с Ладоги

Старые льдины погонит,

А давно ль в эту пору

Такой же весной

Ты мечтал

Посадить у себя на балконе

Невысокий кустарник

Сирени лесной.

 

Всё цветы и цветы -

Ты дарил их немало,

Я таких цветолюбов

Ещё не видал,

Ты не только в стихах,

Ты их в жизни, бывало,

Вместо хлеба,

Взамен папирос покупал.

 

Каждым летом

От белых ночей и черёмух

До сентябрьских дождей,

Когда парки пусты,

Сколько добрых друзей

Или просто знакомых

Вспоминают тебя,

Покупая цветы.

 

Нам не встретится вновь,

Как обычно и просто,

Не делиться бедой

И удачей строки...

Вижу я,

Как ты молча дымишь папироской

И порою

Смешно поправляешь очки.

 

1973

 

Пейзаж

 

Мчал поезд вдалеке сверхскоростной,

машина проносилась за машиной,

плыл лайнер в небесах -

                        всё ж от картины

несло какой-то затхлой стариной.

 

Но

медленно,

как будто в прошлом веке,

возник на автостраде экипаж:

лошадка ушлая,

мужик в пустой телеге...

 

И вдруг -

осовременился пейзаж.

 

1978

 

Перловая каша

 

Затихнет лес,

              слышней беседы птичьи,

запахнет вкусно кашей из котла.

Пора обедать,

              и в густой черничник

летит плашмя лучковая пила.

 

А трактор, сосны со спины откинув,

пасётся на делянке у костра,

и закоптелым, тракторист,

                         бензином

его прилежно поит из ведра.

 

Потом

        с лица смывает парень сажу...

А мы

      в тенистой, хвойной синеве

со смаком наворачиваем кашу,

рассевшись по-турецки на траве.

 

Над миской пар

                завился белым клубом,

орут птенцы

             в невидимом гнезде,

и аппетитно обжигает губы

перловая,

           на ключевой воде!

 

...Теперь мы кашу редко уплетаем,

попробуешь, бывает -

                      не сладка,

чего - то в ней такого не хватает -

не сахара,

            а запаха дымка!

 

Ей не хватает воздуха лесного,

неповторимо прожитой поры,

когда у золотых стволов сосновых

серебряно сверкали топоры.

 

Когда сидел ты

                на траве медвяной,

съев кашу и промолвив:

                       «Неплоха»,

на расписной,

              на ложке деревянной

облизывал

          цветного петуха!

 

1973

 

Песенка о хитреце

 

Кому - златая безделушка,

кому - на лацкан орденок,

а мне милее бражки кружка -

я очень хитрый мужичок.

 

И если я почую - крышка,

опустошу мой кошелёк,

куплю бутылочку винишка -

я очень хитрый мужичок.

 

Кому-то власть в Кремле иль в Банке,

круиз на запад иль восток.

Мы пьём с соседкой возле баньки -

я очень хитрый мужичок.

 

Кому-то надо выше, выше,

а мне туда, где ржёт сверчок.

Мы пьём за грядкой с дядей Мишей -

он тоже хитрый мужичок.

 

Так мы хитрим, покуда в силе,

сумы избегнув и тюрьмы,

и, слава богу, пережили

всех, кто хитрил не так, как мы.

 

1978

 

Пишу в дорожном спецвагоне...

 

Пишу в дорожном спецвагоне,

В тиши былое вороша.

Блестят на чёрном небосклоне

Семь точек звёздного ковша.

 

Мы завтра улетим в рассвет,

Здесь - прожит год,

Не зря он прожит:

Стальной оставлен нами след -

Дорога в белом бездорожье.

 

И ты не щурь зелёный глаз,

Мне быть самим собою важно.

А кто счастливее из нас?

По-своему, наверно, каждый.

 

Ты любишь редких птиц

                     а я -

леса и снежные равнины,

и жизни сравнивать

                   нельзя,

людские жизни

              несравнимы.

 

Мы на рассвете улетим

Другие обживать болота,

И станет адрес мой

                   другим.

Пиши,

      когда придёт охота.

 

1973

 

По ромашкам, по травам зелёным...

 

По ромашкам, по травам зелёным

мальчик с розовым сачком бежит

за бабочкой.

 

По травам поникшим,

по жёлтым листьям

мальчик с розовым сачком бежит

за бабочкой.

 

В снегопад

по белому снегу

мальчик с розовым сачком

всё бежит и бежит за бабочкой...

 

Но умный учитель заметил:

«Бабочек зимой не бывает».

Мальчик взросло вздохнул

и стёр своё детство резинкой.

 

1979

 

Погода

 

Скоро будет зной,

потом - морозы...

 

Укротители стихий, цари природы -

приближённо делаем прогнозы,

но ещё не делаем погоды.

 

И хотя мы, в общем-то, могучи

и порою видим дальше горизонта,

но зависимы от вздорной тучи

и не можем никуда пойти без зонта.

И не можем полежать на пляже,

отменяем все туристские походы,

посещаемость театров даже,

знаем мы, зависит от погоды.

 

Нет, тут что-то явно не в порядке,

надо, чтобы разные туманы,

суховеи,

ветры и осадки

не влияли бы на наши планы,

на твои и на мои успехи,

на покосы, на эфирные помехи,

на гниенье крыш, старенье стали...

 

Чтобы мы

погодой управляли.

 

1971

 

Покуривая трубочку

 

Вот я и вернулся в город юности.

Серый дождик за окном гостиницы.

Я достал, покуривая трубочку,

записную книжку телефонную.

 

Чтобы услыхать былых товарищей,

стал звонить, покуривая трубочку,

Соколовскому, Храброву, Громову.

Я звонил, но что за наваждение -

попадал к каким-то Тихомировым,

Трусовым, Пузановым и Зайцевым...

 

Я листал, покуривая трубочку,

записную книжку телефонную:

к Мореву звонил - напал на Лужина,

за Углова мне Круглов ответствовал.

- Света Чистякова? Нет, не слышали, -

хохотала некая Распутина...

 

Новую раскуривая трубочку,

долго я звонил былой Любимовой:

- Не туда попали, уважаемый, -

поясняли мне довольно вежливо

Хрусталёвы, Коврины и Тряпкины...

 

Записную книжку телефонную

спрятал я в гостиничную тумбочку.

Серый дождик за окном подрагивал

и стучал по крышам нашей юности,

и дымилась преданная трубочка...

 

1979

 

Поминки

 

К длинному столу, придя с погоста,

сели люди головы склоня.

Произносят медленные тосты,

почему-то глядя

на меня.

 

Говорят - кто стройно, кто нестройно:

честно, мол, прожил бесчестный век.

Что ж, оно и верно - был покойный

уж не самый грешный человек.

 

Да, любил объёмы женской плоти,

водку пил, но вовсе не алкаш,

с Богом разговаривал в работе,

в шесть утра берясь за карандаш.

 

...Сник сынок мой, как в затишье парус,

дал слезу сосед по этажу...

Только я

спокойно улыбаюсь -

на поминках собственных сижу.

 

1971

 

После театра

 

...Бутафория формы,

фонари из фанеры,

кровельный гром,

граммы грима, а князь

Мышкин -

         актёр Смоктуновский...

 

Но из театра вышел -

                     покрупнели звёзды.

Листья

сухие, как эрмитажная мумия жреца,

стали живыми - наступить боюсь.

 

Людей увеличивая

                 в несколько веков,

городом иду.

 

1979

 

Постепенно

 

Всё на свете

происходит постепенно:

страсть стихает,

созревает плод,

дерево лавровое растёт.

 

В сентябре

я еду в листопад,

комнату снимаю в Петергофе.

Где-то чьи-то имена шумят.

Пусть шумят,

я молча пью свой кофе.

 

Не спеша, пишу.

Всё впереди.

От ночных раздумий и курений

бьётся неразмеренно в груди

цензор всех моих стихотворений.

 

Вдалеке от споров и возни.

Верю я, что рано или поздно

отгорят бенгальские огни,

отсверкают временные звёзды.

 

Годы всё поставят на места

и рассудят, где волна, где пена...

 

Мне видна

иная высота,

на неё восходят

постепенно.

 

1966

 

Потеря

 

Медальный пёс иль беспородный тузик -

не всё ль равно - пропал ушастый друг.

Четвёртый день хозяин глухо тужит,

любое дело валится из рук.

 

Весёлый человек, а как отшельник,

угрюмо курит горький табачок,

и поглядеть боится на ошейник,

и на собачий бедный тюфячок.

 

Жена молчит, как будто в чём виновна,

и искренне сочувствует сосед.

Но искренность людей всегда условна -

неискренних собак на свете нет.

 

Старинный друг сочувствует сердечно,

откупорив бутылочку винца.

И преданность друзей, увы, не вечна,

лишь предана собака до конца.

 

Но вот пропала. Стало пусто в мире,

украли, может, спрятав под замок,

уж лучше взяли что-нибудь в квартире,

иль увели с получки кошелёк.

 

Уже в счастливый случай слабо веря,

смирился он с потерею и всё ж -

вдруг вздрогнет ночью и несётся к двери,

где жалобный почудится скулёж.

 

В окно посмотрит - на дворе морозец,

чуть светится фонарь в саду пустом,

и, как собака чей-то «Запорожец»,

обнюхивает «Волгу» под хвостом.

 

И снова сон хозяина охватит,

и снится - будто пёс здоров и жив,

и преданно свернувшись у кровати,

сопит,

на тапки морду положив.

 

1978

 

Правда Истории

 

Пеньковую петлю намылил кат

и тихому стрельцу надел на шею.

Ещё вдова кричит: «Не виноват!»

и пятеро детей молчат за нею.

 

Но государя жёсткая рука

права, хотя невинного карает.

Потом Истории короткая строка

жестокость государя оправдает.

 

Так неужель у правды два лица?

Да, два. И как сей парадокс ни горек -

права вдова казнённого стрельца,

прав, живший после них историк.

 

1978

 

Предположение

 

Я верю,

что где-то

населяют планету

                 разумные существа.

Но слышал о спорах в науке:

клешни у них или руки,

какая у них голова,

клюв ли у них вместо носа...

 

Я думал над этим вопросом

и, в конце концов, порешил:

подобного быть не может,

всё разумное

             схоже.

 

Во вселенной

            бездна планет -

мелкие,

средние,

крупные,

но одно их сближает -

                      все круглые,

нет

квадратных планет.

 

1969

 

Приближение зимы

 

1.

 

Дождь моросит,

Как будто бы по крыше

Синицы семенят,

Сойдя с ума.

Дороги и пути -

                все перепишет,

Всё перепишет набело зима.

 

И уже разучивают ветры

Певучую февральскую пургу,

Окостенели

           тоненькие вербы,

И покидают журавли тайгу.

 

Берёзка машет голыми ветвями,

Всё растеряв -

               и золото,

                      и медь,

Как будто хочет вместе с журавлями

Куда-то в край далёкий улететь.

Но улететь, озябшая, не может,

Клин журавлей -

                  ушёл за облака...

А дождик всё идёт.

Гусиной кожей

Покрылась почерневшая река.

 

 

2.

 

Утром,

Морозным утром

Ходил по земле стекольщик,

Большой и добрый стекольщик.

 

Он совершенно бесплатно

Вставлял тончайшие стёкла

В ведра с водой,

И в лужи,

И в следы от копыт лосиных.

 

 

3.

 

Синий воздух,

Голубые тени,

Молока холодного бидон.

Зимний день,

            а я ещё осенний,

Грустный,

          как отцепленный вагон.

В даль, татуированную дымом,

В край твой

            погляжу в последний раз.

Стоит оказаться нелюбимым -

Громче ржёт

             некормленый  Пегас.

 

Где-то вдалеке

               проплачет поезд,

Достаю я  новую тетрадь

И сажусь писать

                 смешную повесть,

На полях твой профиль рисовать.

 

Просветлев,

Как будто время к маю,

Чуть сентиментален и смешон,

Я резинкой медленно стираю,

Что изобразил карандашом.

 

1972

 

Пригородный поезд

 

На полке храп со свистом,

Обложки книжек.

Читает дед плечистый

«Падение Парижа».

 

Стучит по рельсам поезд.

И смотрит сонно,

В уголке пристроясь,

Церковная персона.

 

В тамбуре цигарку

Крутит проводник,

В тамбуре цыганки

Хлестки на язык.

 

Шумно и бурно

Стучат о лавку кости,

Картежники бубны

Зажали в горсти.

 

Тоска в глазах у тосненских -

На рынке не везло,

Глядят в окно, где сосенки

Танцуют за стеклом.

 

От тех зелёных танцев

Всех клонит в сон...

И вдруг на тихой станции

Гармонь вошла в вагон.

 

У парня зубы - сахар,

Взгляд - хитер,

Квадратным солнцем - бляха,

В улыбке - «Беломор».

 

Подсел к девчонке с чёлкой,

Заиграл матлёт.

Гусеницей чёрной

Гармонь ползёт.

 

И сразу полвагона

За душу схватил

Какой-то забубённый

Шальной мотив.

 

Рука с морской наколкой,

На клавишах - огонь.

Картежники умолкли:

Давай гармонь!

 

И кто-то крикнул: «Тише!»

Любителям козла,

«Падение Парижа»

Упало со стола.

 

На верхней полке

Прекратился храп,

Заулыбался попик,

Забыв про божий храм.

 

А тосненские крали

В крик на весь вагон:

«Мы Тосно прозевали,

Ах, чертова гармонь!».

 

1969

 

Прости

 

Она плыла, а далее -

плыл за окном снежок,

и тоненькую талию

покачивал смычок.

 

Меня прощала скрипка,

что причинял ей  боль.

С каким надсадным криком

рыдала канифоль.

 

А я глядел на стенку

и только видел там,

как Кио ассистентку

пилит пополам.

 

1971

 

Простота

 

Она вошла -

ясна, простоволоса,

я притащил стакан, солонку, хлеб.

Сидели мы, мозгуя о вопросах,

которым, вероятно, тыщи лет.

 

О сложностях в житейском и в науке

немало понаписано томов.

Чтоб прояснить

мудрёнейшие штуки

понадобилось ей с десяток слов.

 

И грубая, телесная, земная

она была так девственно чиста,

что я спросил её:

- Кто вы такая?

Ответила с улыбкой:

- Простота.

 

1965

 

Пусть физика не ищет смысла...

 

Пусть физика не ищет смысла

в страстях и бурях естества,

но и страстями правят числа

переодетые в слова.

 

И в книжном, вымышленном мире

царит не произвол ума.

Не меньше алгебры в Шекспире,

чем в уравнении Ферма.

 

Четвёртый век оно дурачит

машины счётные и нас.

Так и художник - озадачит,

а доказательства не даст.

 

И может быть, наступит время -

мы расшифруем до конца

секрет «великой теоремы»,

но не Джокондова лица.

 

1962

 

Разговор с бездомной собакой

 

Неба чёрный наждак,

звёзды холодно светят,

за окном

тополиная ветка бела.

С каждым годом

всё меньше во мне междометий,

всё печальней

глядеть на себя в зеркала.

 

Речь дана мне

и в голову разум заложен,

а тебе

выражать свои мысли хвостом.

Милый зверь,

невзирая на нашу несхожесть,

мы с тобой одинаково кончим -

умрём.

 

Спи, свернувшись улиткой,

на тёплой холстине,

хочешь - выйди за дверь

и облай самосвал,

хочешь - лапу подняв

на снегу под осиной,

ставь

янтарного цвета инициал.

 

Твой хозяин

уехал в другую квартиру,

всё увёз,

от метлы до клоповых ковров,

не забыл стульчака деревянную лиру,

а собаку оставил -

приблудная кровь.

 

На породистых нынче

великая мода,

ты же стоишь,

наверно, не много монет...

 

Не горюй,

у тебя очень умная морда,

нет хозяев,

зато и ошейника нет.

 

1972

 

Расцвечен вечер календарной датой...

 

Расцвечен вечер календарной датой.

У зданий и людей нарядный вид.

А я смотрю, как юноша горбатый

на женщину красивую глядит.

 

Как лебеди, лишённые полёта,

глаза тоскуют на лице его.

А женщина

          стоит и ждёт кого-то,

как из другого мира существо.

 

1977

 

Рисовать античные гипсы...

 

Рисовать античные гипсы,

стесняться нагих натурщиц,

покупать пирожки бездомным собакам,

строить воздушные замки

и не курить натощак...

 

Идти сквозь дома,

сквозь толки

и толпы глупцов,

суфлёров,

формул и фраз,

сквозь стены старинной кладки...

 

Я их обходил,

обегал,

огибал.

На это ушло

99 дорог.

 

Мой друг написал прекрасные строчки:

«Две точки в мире

соединяются только одной прямой

или множеством всяких кривых...».

 

Пламя становится искрой,

я провожаю желанье

сердцем коснуться сердца

                         женщины,

с которой меня  не связала

прямая.

 

1966

 

Розовые очки

 

Носил я

розовые некогда очки,

мне всё казалось розовым в ту пору:

виски седые,

тёмные зрачки,

собака у высокого забора.

 

Казалась розовой кирпичная больница,

поэма и журнальная страница,

всё розовело на экране кинозала...

 

Но время шло,

очков моих не стало.

(Я не бросал их,

не топтал ногой

и, не имея вовсе чувства мести,

оставил их на очень видном месте:

пусть пользуется кто-нибудь другой.)

Где и когда оставил

                    в том ли дело?

Суть в том,

            что всё -

от истины до сказки -

не посветлело и не помрачнело,

а обрело вдруг собственные краски.

 

1979

 

Руки

 

В Олимпии

стихи читал поэт,

лицо  подняв к седому поднебесью.

Из глаз его струился смелый свет,

но руки -

           руки были интересней.

Они,  то вдаль указывали путь,

где виделись иного цвета вёсны,

то градусника стряхивали ртуть,

то резко поднимались, будто вёсла,

а то,  кого-то рядом в пустоте

сшибали с ног приёмом каратэ...

 

Кричал народ:

- Венок ему на лоб!

И вдруг поэт

              уж мраморный отчасти,

взглянул направо -

                   там молчал Эзоп,

с улыбкой потираючи запястья.

 

1976

 

С годами делаюсь терпимее и чутче...

 

С  годами  делаюсь  терпимее  и  чутче

и  тянет  к  одиночеству  в  тиши.

С  годами

          вытесняет  тихий  Тютчев

поэтов  громогласных  из  души.

 

Махнуть  в  деревню,

                        да  с  собою  взять  бы

давно  когда-то  начатый  роман...

Но  за  стеною -

                  что  ни  день,  то  свадьба,

то  песни  хором,

то  звенит  стакан.

 

Открыв  окно,

                вдыхаю  чёрный  воздух,

передо  мной

                вселенский,  вечный  пласт.

Сосредоточенно  мерцают  звёзды,

а  за  стеною  пир -

                      какой  контраст.

 

1965

 

Самое главное

 

Друг,

преданный как тень, -

                       предаст

или исчезнет вместе с солнцем.

 

Застолья и пиры -

надоедят,

и надоест охота к перемене мест,

а женщина,

из-за которой голову терял,

в конце концов

привычной станет,

                   как настенная картина...

 

Самое главное -

                 если труд не рубли,

а что-то вроде

                   рождения сына.

Самое главное -

                 если дело -

как помилование

                  приговоренному к расстрелу...

 

Лепить из глины людское тело,

рассчитывать из бетона и стали,

мосты, элегантные, как рояли,

разглядывать в лупу

                    древние амфоры,

монтировать кадры,

искать метафоры...

 

Я разным бываю:

мотом и скрягой,

стираю пелёнки,

смеюсь до колик,

но знаю -

           сяду над белой бумагой-

тихий,

       как бросивший пить алкоголик.

 

Табачного дыма движение плавное,

звуки уложены

               в мягкие мхи.

Ночь.

Начинается

            самое главное -

стихи.

 

1968

 

Самое сложное

 

1.

 

 

Есть

одинаковость гвоздей,

деталей,

гирь

и ливней,

но нету

одинаковых людей,

как одинаковых зубов

и папиллярных линей.

 

 

      2.

 

 

Быть может,

где-то на другой планете

есть существо

сложнее человека.

 

Но на Земле,

на круглом нашем доме,

нет ничего сложнее

человека.

Молекула,

теория Эйнштейна,

реактор атомный -

всё пустяки

в сравненьи с человеком,

будь он хоть Пикассо,

хоть мой сосед,

что с виду прост,

как репа...

Я это всё к тому,

что есть смешной фотограф.

Он на меня

направил аппарат

и с видом превосходства

и всезнайства

сфотографировал

мой нос,

причёску,

уши,

морщины лба,

морщины пиджака

и думал,

что меня изобразил

на глянцевой бумаге.

 

 

       3.

 

 

Каким ты будешь,

когда утро Земли

поднимет тебя

на свиданье с машиной,

кистью,

рукописью,

рейсшиной,

когда труд -

       не рубли,

а что-то вроде

               рождения сына.

 

Каким ты будешь,

когда в мундире

останется лишь картофель?

И на зданиях улиц

не реклама котлет,

а фреска

«Гадкий утёнок»?

 

Предсказывать трудно,

но знаю одно:

как и сегодня,

               в будущей школе,

будто и не шумел за веком век,

первоклассник

впервые

в тетрадке старательно выведет

самое сложное слово -

ЧЕЛОВЕК!

 

1960

 

Самое страшное

 

Было

что-то большое и тревожное,

как перелёт птиц.

Думал: до тебя дотронуться -

побывать в мастерской

воскресшего Врубеля.

И вот

сижу рядом,

читаю, зеваю.

Но и это не страшно:

теперь-то я знаю -

интересней всего

                добираться до счастья.

Люблю ругаться с теми,

кто грозы называет плохой погодой,

кто доволен карманным богатством,

Гулливером рисует меня на плакатах.

А я - коренастый и невысокий,

я только мечтаю стать Гулливером.

Пишу,

перечёркиваю строки,

если они глупы и парадны.

А что, если завтра некому перечёркивать?

Но и это не страшно -

жил сложно и честно.

А вдруг

мне врачи запретят волноваться?

Вот оно -

самое страшное.

 

Готов

на ходьбу с тростью,

помоги мне, трава,

слово,

скальпель.

Только нарисуйте

череп и кости

на пузырьке валерьяновых капель.

 

1960

 

Свадьба

 

Бубнят старухи бестолковые,

Судачат шёпотом сухим:

«Тот парень, кем была целована,

он мужем станет не твоим».

 

Но ты не злая

               и не жалкая,

А лишь красивая

                пришла

В знакомый дом, где свадьба жаркая

Собрала нынче полсела.

 

Где парни с буйным поведением

Сидят степенно до поры,

Где деды с видом академиков

Красны от водки и жары.

 

Когда ж гармонь руками верными

Рванул умело гармонист,

Оставив стол,

              ты вышла первая

И кто-то крикнул:

                 «Разойдись!».

 

Не усидел жених,

                 не выдержал

И чуб отбросил на висок,

Когда ты, в круг широкий выбежав,

Сняла свой шёлковый платок.

 

И вот плечо плеча касается,

И в такт дрожит рубахи шёлк,

И кто-то вслух шепнул:

                       «Красавица!».

А кто-то слова не нашёл.

 

Потом тебя опять заставили

Пуститься в дробный перепляс...

 

А за окном луна растаяла,

Кричали

        "горько» в сотый раз.

 

И дедам,

         выпившим старательно

За подвиги и за грехи,

Казалось:

          с вышивки на скатерти

Заголосили петухи.

 

Заголосили хрипло, тоненько...

А на дворе светлым-светло.

И ты под перебор гармоники

Ушла в дремотное село.

 

Пришла домой,

             засовом звякнула,

Никто не слышал, не видал,

Как ты, упав в подушки, плакала,

Как шёлковый платок дрожал.

 

1971

 

Сваты

 

Старик с бородкой, словно ватною.

Старушка с проседью в висках

открыли дверь,

назвались сватами,

икону, поискав в углах.

Хозяйка загремела чашками,

граненый уронив стакан.

 

Тут сваха,

тихо в руку кашлянув,

толкнула локтем старика.

Тогда старик с лицом апостола

заметил, как бы невзначай,

что, мол, идёт неделя постная

и если пить,

то только чай.

 

Ну, чай так чай, -

беседу хитрую

ведут неспешно старики:

что, мол, у плотника Димитрия

вчера подохли гусаки,

что видел дед в сарае филина,

и это предвещает зло,

что больно редко кинофильмами

механик балует село.

Что агрономша диво-женщина,

а председатель нынче хмур...

 

Сват, в потолке заметив трещину,

сказал:

-Тут нужен штукатур.

 

И сваха, будто бы нечаянно,

сказала:

-И стена плоха,

видать, что в доме нет хозяина,

пора бы дочке жениха.

И на примете есть, понравится,

собой осанистый, не пьёт,

известно, ваша дочь красавица,

да наш-то тоже не урод.

На случай есть и фотокарточка,

как есть орёл по всем статьям...

 

Мать, утерев ладони фартучком,

подносит карточку к глазам.

Глядит.

Да как заулыбается:

-Ведь это Петька - комбайнёр,

уж дочка с ним с весны встречается,

у них про свадьбу разговор.

Ах, опоздали вы со сватаньем, -

смеётся добродушно мать.

В карман старушка снимок спрятала,

молчит, не зная  что сказать.

На угол комнаты сощурилась,

смешно перекрестила рот,

хотя в углу портрет Мичурина

уже висел не первый год.

 

А дед

с лицом добрей апостола

изрёк:

-Знать, дело решено,

давай уж, хоть неделя постная,

неси-ка с погреба вино!

 

1973

 

Сегодня малостью счастливый...

 

Сегодня малостью счастливый,

а завтра - тем же удручён.

Закон прилива и отлива -

математический закон.

 

Закон материи и духа -

из тишины родится крик...

И стала девочкой старуха,

и вырос в юношу старик.

 

И смолк сосед мой дядя Ваня,

а был он некогда болтлив.

В душе, в стакане, в океане -

в приливе заключён отлив.

 

Цель жизни - жизнь. И вот с улыбкой

поймёшь, поглядывая вдаль:

начало мудрости - ошибка,

начало радости - печаль.

 

1971

 

Сентябрь

 

Забывая удачи,

вспоминая просчёты,

наконец-то оставшись один,

извиняющий всех,

но никем не прощенный,

вдоль притихших бреду осин.

 

Где-то птаха скулит

надсадно и тонко,

и такая щемит тоска,

будто предал кого,

иль обидел ребёнка,

или пнул сапогом щенка.

 

1979

 

Сервет

 

Он «да» сказал,

а вы

сказали «нет»...

 

И задымился на костре Сервет.

 

А я б отрёкся,

я боюсь огня.

Вот истина -

она сильней меня.

 

Ушёл бы я

в свою простую келью

переливать из колбы в колбу зелье,

глядеть на небо

тихо и хитро,

зажав меж пальцев

вечное перо.

 

А чтобы снова вас

лишить покоя,

открыл бы вскоре

что-нибудь такое,

что вас сильнее

и сильней меня

и не боится страшного огня.

 

1968

 

Сердце железного великана

 

Думали - он  железный,

с  железным  в  груди  мотором,

не  ранимый,

и  не  болезный

ворочал  тяжёлые  горы.

 

Думали - он  железный,

большие  таскал  каменья.

Суетились,

          в  призёры  лезли,

пили  чай  с  клубничным  вареньем...

 

Но  когда  из  стальных  оболочек

извлекли,   мастера  по  металлу,

не  мотор,

           а  сердца  комочек,

что  пылал  на  ладони  ало, -

приутихла  толпа  виновато,

опустив  молотки  и  зубила,

и  глядела  на  то,  

                   что  когда-то

уставало,

болело,

любило.

 

1968

 

Середина

 

Начало

у всех одинаково:

качают нас, чтоб не плакали,

из груди или рожка

дают поглотать молока,

и большие добрые люди -

независимо кем мы будем:

подлецом ли, гением, трутнем -

морковку на тёрке трут нам.

 

Конец

у каждого свой:

тот - уснул под зелёной травой,

тот - лежит под мрамором розовым,

тот - никто не заметил кончины...

 

Всё зависит от середины.

 

1971

 

Сиамские близнецы

 

Одолела друга тоска,

он стучал,

а я запер двери...

И меня предала рука:

пишет правду, а я не верю.

 

Запер двери и в воду концы,

позабыв, что творец с картиной

вечно связаны пуповиной,

как сиамские близнецы.

 

Ничего не сделать тайком:

принял яд - и погибли оба,

нерушима их связь до гроба,

как меж совестью и стихом.

 

Что не спишь на холсте, мой брат?

Что молчишь,

лицо неживое?

...Запер двери - я виноват,

а бессонницей маемся двое.

 

1978

 

Сижу над коробом грибов...

 

Сижу над коробом грибов,

в зубах хвоинка леса.

Поэтов тьма, но Пушкин - бог,

не бабник, не повеса.

 

То к буйству взлёт,

то к грусти крен,

то божья суть кричала.

Что Натали,

что Аня Керн -

им надо генерала.

 

Сжав рог привычного пера,

не острого очина,

он сам писал: «Пора, пора...»,

предчувствуя кончину.

 

У Чёрной речки белый лес,

и облака не быстры.

Его убийца не Дантес,

сие - самоубийство.

 

1959

 

Скорость мысли

 

С какой же скоростью

                      несётся мысль?

Всезнайки скажут:

с быстротою света.

О, если б было верно это!

 

Порой от головы до головы,

от мозга к мозгу

путь не больше метра.

Что это расстояние для ветра,

для словоблудья,

для пустой молвы?

Едва успеешь веками моргнуть,

как понята житейская мыслишка...

 

Покуда м ы с л ь

проходит этот путь -

стать городом успеет городишко,

и льды не раз свершат седые дрейфы,

сгорят

        все несгораемые сейфы,

успеют измениться времена,

                            указы,

                            циркуляры

                            и запреты,

                            забытые воскреснуть имена

                            политиков,

                            генетиков,

                            поэтов,

чьи кости стали зеленью

                        травы...

 

А мысль идёт

от головы до головы.

 

1968

 

Слава

 

Хотел бы я славы?

Хотел бы, конечно.

И представил:

я славы достиг в самом деле.

Я прославлен.

 

Но всё в этом мире конечно,

и когда б я лежал на предсмертной постели,

и когда б я почуял последнюю точку -

попросил бы у смерти хоть на день отсрочку.

Чтобы встать

             и докончить стихотворенье,

побродить в одиночестве

                        в ельнике синем,

поглядеть у костра

                   на речное теченье,

с лесником выпить чарку

                      под белой осиной.

А домой возвращаться

                    по травам медвяным,

вдруг впервые узреть,

                    как заря красногруда...

 

И за это

      простое житейское чудо

послезавтра

           готов умереть

                       безымянным.

 

1979

 

Слепой

 

« Видите,

как расцвела жар-птица?».

 

Палочкой

стуча

по мраку,

он ответил вежливо:

«Однако, это просто липа, а не птица,

и летать она не может, слава богу...».

 

На него не стану я сердиться,

а переведу через дорогу,

 

чтоб его не задавили краски,

чтоб он облаком не замочил галоши.

Человек он, может быть, хороший -

 

мною возмущается без жару,

не грозит,

да и не лезет в драку...

 

Пусть себе идёт по тротуару,

палочкой

стуча

по мраку.

 

1971

 

Смерть жирафа

 

На решётке

висела табличка:

где пойман,

что ест,

и кличка.

 

Но он

      ничего не ел.

Лежал

и печально глядел

красивым

         цыганским глазом

на сено,

сухие веники

(вспоминалась, наверно, туманно -

саванна...).

Совещались

мудрые медики:

чего ему не хватает -

белков,

жиров,

углеводов?

 

При вскрытии

             обнаружилось,

Что ему не хватало

                   свободы.

Впрочем,

врачи назвали это иначе -

каким-то латинским словом.

 

1968

 

Современники

 

Живущие одновременно,

не все мы современники друг друга.

Знать можно о пульсации Вселенной,

но женщину предать, и выдать друга.

Знать можно о частицах невесомых,

судить, как пластика Родена глубока,

летать на лайнерах, писать о хромосомах.

 

И жить при этом  -

в средние века.

 

1979

 

Сортавала

 

Здесь леса стоят в седом тумане

И шумят, как сотни лет назад.

Здесь не раз в охотничьем капкане

Потухали беличьи глаза.

 

Здесь душе твоей не быть спокойной -

Нараспев, как скальд, поёт метель.

Где-то здесь рыбачил Вайнемейнен

И весной точила слезы ель.

 

Я дружу с прокуренным карелом

Старым, как карельская тайга,

Так красив он с бородою белой,

Повторившей мягкие снега!

 

Допоздна сижу в табачной дымке,

Слушая рассказы старика:

О житье-бытье и о поимке

Редкой рыбы, редкого зверька.

 

Из-за двери выглянет несмело,

Промелькнет, качнув, льняной косой,

Внучка поседевшего карела

С незаметной северной красой.

 

Тихо.

И сижу я в сказке вроде,

Попивая сказочный чаёк.

И старик из сказки спать уходит,

Выколотив трубку о сапог.

 

Тишина.

Лишь шарит кот за печью,

Закрывает полночь мне глаза...

 

Снится дед с его певучей речью

И льняная девичья коса.

 

1973

 

Сотворение мира

 

Сначала

возникла лужайка,

похожая на сарафан нашей дворничихи.

Потом -

нестандартный домик

с крышей набекрень.

Потом -

собачка, привязанная к забору

длинной железной цепочкой.

Потом -

человек.

В руке он держал помидор.

Последним

возникло солнце,

наивное, как проект вечного двигателя...

 

Я ничего не имел против

                       такого мира,

сотворённого цветными карандашами,

только заметил сыну, что в следующий

раз лучше нарисовать собачку

без цепочки.

 

1972

 

Спасибо, мой столик письменный...

 

Спасибо, мой столик письменный,

здесь, под светом электроогня,

открывались простые истины,

известные до меня.

 

Здесь стихи и девок без юбочек

в сигаретном дыму писал,

осушив десять тысяч рюмочек,

ни богатым, ни славным не стал.

 

Потирая палитру шпателем,

лампы касаясь лбом,

здесь семье на хлеб зарабатывал,

был ничтожеством и царём.

 

Здесь свой век, оплакав и высмеяв,

поседела моя борода...

До свиданья, мой столик письменный,

хоть не свидимся мы никогда.

 

1971

 

Среди транзисторного шума...

 

Среди транзисторного шума,

среди звона

мы отвыкаем

размышлять уединенно...

 

Но от раздумий,

               не от междометий,

в бессвязном обнаруживаешь связь.

И мысль,

что негасимо людям светит,

не из телячьего восторга родилась.

 

Что в этом мире истинно,

                        что ложно -

поймёшь не на пиру,

                  не в суете.

И только в тишине

                 иная сложность

вернётся блудным сыном к простоте.

 

1975

 

Старый гипнотизёр

 

Наверно, это грустная картина -

у телевизора сидеть, как у камина,

в окно поглядывать, где новая луна

и вспоминать былые времена,

когда он только руки поднимал,

магические пассы совершая,

и тотчас утихал огромный зал,

и был ему подвластен, засыпая...

 

Но за окошком

               новая луна,

состарили гипнотизёра годы,

как старят годы города,

                      идеи,

                      воды.

...Он сам себе

             внушить не может сна.

 

1965

 

Страх перед финкой...

 

Страх  перед  финкой

и  пред  вожаком -

ну   кто  ж  с    подобным  чувством  незнаком...

 

Я  с  этим  злом

борьбы  не  вижу  средства,

но  вовсе  не  сторонник  тех  идей,

что  это  всё

              недавних  лет  наследство,

когда  борзых  меняли  на  людей.

 

Всмотритесь  в  череп  австралопитека,

вглядитесь  в  полукаменный  скелет -

вон,  на  костях-

                  братоубийства  след

ещё  доисторического  века.

 

1979

 

Тепло

 

Главное в том -

как

отдать тепло,

              прежде чем стать холодным...

 

«Молод ещё

воскрешать человека», -

за глаза замечали маститые

в халатах и шапочках

цвета седых висков.

 

Но хирургу доверили

человеческое сердце.

 

В первоснежном нимбе

склонился он

над душой нараспашку

буквально.

Какое оно?

Может,

         и не умеет

от волненья сбиваться с толку,

если на сцене

               бьют по щеке Идиота,

если в жизни

               объявят, что к Марсу

улетел космонавт 28.

...На лбу дневная роса,

третий час

            дневная роса.

 

И когда он вышел,

воскресив человека,

закурил «Беломор»

и одним волоском на виске

стал похож на маститых -

медсестра сказала:

«Какие у вас

            холодные пальцы...».

 

1967

 

То буен, как река в ущелье...

 

То буен, как река в ущелье,

то утренний стыжусь себя ночного,

то за вчерашнее прошу прощенья,

то за молчанье,

то за сказанное слово.

Желаний много странных прячу.

И вот уже  который год

всё собираюсь,

              собираюсь жить иначе.

Наверно, в этих сборах жизнь

пройдёт.

 

1976

 

То ли я помудрел...

 

То ли я помудрел,

то ли я постарел -

научился сердцу приказывать,

и милей мне молчать,

чем рассказывать.

 

Я терпимее сделался

к разным речам,

к чьей-то славе,

брехне

и фальши.

В дом впускаю друзей,

но не дальше.

Днём -

       пашу,

а пишу -

         по ночам.

 

За окошками падает белый снежок,

я смотрю далеко -

                   сквозь года...

И дымлю табаком,

и хлебаю чаёк,

бурый,

как моя борода.

 

1968

 

Трава осенняя

 

Тела иным телам отдали сок,

на озере, где берег в рыжем дыме,

бежит волна с нажимом посредине,

который век жевать сырой песок.

 

Я ухожу в осиновый пожар,

туда, где присмирел осенний ветер,

любовь свою не глоткой выражать

к стране берёз и русских междометий.

 

Я опрокинусь в красную кровать,

глядеть, как медленно по облачному краю

плывёт на юг задумчивая стая,

а листья только учатся летать.

 

И выпью в одиночестве вина,

в кругу деревьев голых и лохматых,

за то, что ни тверёзый, ни спьяна

не бил я лошадей при жеребятах.

 

И к женщине, забывшей про меня,

не применял похабного глагола.

И пил свой кофе крупного помола,

не времена, а лишь себя виня.

 

1957

 

Триптих одной мысли

 

Сперва

ты думал так:

в богов, мол, вера

была причиной все же вдохновенья

для полулегендарного Гомера,

для мастеров эпохи Возрожденья.

 

Потом

ты прочитал

о кознях Борджи

и круто изменил свою позицию:

картин немало

              на сюжеты божьи,

а сколько жертв

костра да инквизиции!

 

Мол, мы о Бруно

и о Гусе знаем,

а сколько неизвестных слёз народа...

Нет,

лучше б не было

рембрандтовской Данаи,

но и резни

Крестового похода.

 

Потом

       за то, что 2 2=4 -

ты был в Освенциме...

И столько видел в мире

                       рассчитанного зла,

съел столько щец,

гнилой хамсы,

что понял, наконец,

что все эти распятья и сожженья

             во славу божью -

так,

игра детей.

 

Какие совершались преступленья

по воле

не придуманных людей!

 

А чем еще

            пополнились музеи

от их теорий

и от их идеи?

 

Мадонной Литтой

или Моисеем?

Нет,

печью

для

сжигания

детей.

 

1967

 

Тугое ухо

 

Сыграла на озёрной глади щука

и снова тихо

в камышах и выше...

То ль сам оглох,

то ль мир лишился звука -

прильни к земле

и если не услышишь

сквозь свист весёлой соловьиной спевки,

сквозь трепет крыльев мушки-однодневки,

сквозь писк девичьей молнии-застёжки -

как содрогается саванна от бомбёжки,

как извергается вулкан: и зло, и глухо -

тогда вини

своё тугое ухо.

 

1960

 

Ты, эрудит...

 

Ты,

эрудит,

создатель циклотрона,

читающий о кварках и нейронах,

гербарий, собирающий в Крыму

и знающий толково -

                    почему

искривлено и относительно пространство,

и почему живуче христианство,

                           ответь -

ты уяснил, что всё на свете:

опроверженье

в завтрашней газете,

начало войн,

в которых мы сгораем,

падение Бастилий

                 и властей -

от нас зависит,

от простых людей,

как мы себя бездумно называем?

 

Да, уяснил

и разобрался чётко.

Об этом надо помнить,

                    а иначе -

опять

нас незаметно одурачит

какой-нибудь маньяк

                   с босяцкой чёлкой.

 

1969

 

Тюремный монолог Врансуа Виньона

 

Бродяги спят, мошенник спит

беспечно, смиренье

проповедует Луна, стекают

слёзы восковые

              на подсвечник,

и на меня влияет тишина.

А сколько на меня людей

                       влияло -

иных забыл, иных забыть не смог.

Одни -

       со мной делили хлеб и сало,

другие -

         не пускали на порог.

Монахи

       поучали монотонно -

взрывался я, бил стёкла кулаком,

красивая и грешная мадонна

меня  отпаивала утром молоком.

 

Устроившие мрак

                средь бела дня,

ханжи,

      епископы,

               судейская плутня -

о, сколько на меня людей влияло!

Но если в гневе жалкий кардинал

тюремное мне выдал одеяло -

то, видимо, и я

                на них

                     влиял!

 

1979

 

У искусства

 

Пришли смотреть, как создаётся фильм?

Зачем? Здесь потный труд и праздник тяжкий...

 

Стул оседлавши, режиссёр в подтяжках

кричит, что принесён не тот графин,

ругается с помрежом капельмейстер,

унёс банкетку мебельщик в «карман»,

рояль не в фокусе, а фикус не на месте,

исчез гримёр, обивщик полупьян.

А тот, что потрясал людские души,

покуда не настал его черёд,

присел у студии и вроде бьёт баклуши,

он - равен всем, он - травит анекдот.

Да неужели он двуликий Янус -

большой актёр, властитель, великан?

 

Вы видели поверхность океана,

но весь не увидали океан.

Вас пена у прибрежья поражает,

обрывок сети, ветреный дельфин...

 

Зачем смотреть, как женщина рожает,

как стих растёт,

как создаётся фильм?

 

1959

 

Углублялось марксизма учение...

 

Углублялось марксизма учение,

менделисты ловили мух.

Не глухим я был от рождения,

но в Крестах обострился слух.

 

Услыхал в одиночке над тумбочкой,

как суфлирует правде ложь,

как в Кремле набивает трубочку

табачком усатая вошь.

 

Как луна над «намордником» лысая,

лезет цирику в карабин,

как кричит Новодворская, писая:

- Отойди от глазка, сукин сын!

 

Как, того не желая берега,

строит с песней мосты народ,

как Лука в лжехриста не веруя,

втихаря лжепортвейны пьёт.

 

...Март снегами зоны засеивал,

«гуталинщик» упал на паркет...

Товарняк мчался с зеками с севера,

мне тогда было двадцать лет.

 

1972

 

Удивление

 

Я  об  этом  думаю  с  волнением,

я  стараюсь  в  этом  разобраться:

самое  большое  удивление

в  том,

            что  мы  отвыкли  удивляться.

 

В  самом  деле,  присмотритесь  пристально -

о  таком  мечтали  лишь  когда-то  мы:

ледокол  ушёл  от  невской  пристани

с  первым  в  мире  двигателем  атомным.

 

И  салюты  в  честь  него  не  грохали,

были  будни  в  час  его  отплытия,

и  нигде  не  ахали,  ни  охали,

всё  приняв,  как  должное  событие.

 

Ещё  живы  те,  что  в  конке  ездили,

тихим  скоростям  тогдашним  радуясь.

А  теперь  о  кораблях  в  созвездиях

мы  спокойно  слушаем  по  радио.

 

Нас  и  тем  не  удивишь,  наверное,

если  завтра,  в  сквере  под  каштанами,

юноша  свою  подругу  верную

встретит  с  марсианскими  тюльпанами!

 

1971

 

Уронила собака флейту...

 

Уронила собака флейту,

виновато сказала что-то...

От хозяина пахло крепко,

но не флейтой пахло, не п-отом.

 

Пахло лимоном, духами,

пахло консервной банкой,

и ещё - чужими руками

и какой-то чужой собакой.

 

Читал он язык симфоний,

понимал мудрёные знаки,

а тут - ничего не понял,

лишь поводком зазвякал.

 

Возле немого стула

сучка с людскими глазами

завернулась в себя и уснула,

чтобы забыть наказанье...

 

Утром думал хозяин долго:

что же она сказала?

Нам алфавита - много,

алфавита собакам - мало.

 

Мы уходим к вселенскому мраку,

а загадок полна квартира...

Перевести собаку

намного сложней, чем Шекспира.

 

1978

 

Утренние строки

 

1.

 

Стараться объяснить,

пусть популярно,

устройство циклотрона кроманьонцу?

Беседовать с дальтоником о красках

мазутной лужи

полотна Матисса?

 

Или о солнце толковать

с кротом?

Пустое и угрюмое занятье,

я этим никогда не занимался.

 

 

2.

 

Я говорю,

что слышал ночью жаворонка

в снежном небе.

Что видел ночью,

как осторожно и беззвучно

спускались памятники с тяжких пьедесталов,

а по щеке гранитной

усталого, сутулого атланта

катились человеческие слёзы.

 

Принюхиваясь к  небу,

я учуял,

как от одной звезды

неуловимо пахнет спелой дыней.

 

Я говорю -

не безъязыки вещи:

деревья, камни, глины.

В цветочной вазе старая вода

вчера мне целый вечер вспоминала

о Тихом океане,

о русалках,

о затонувших кораблях,

о донных рыбах,

о неизведанных глубинах абиссали.

 

Сентиментальный шкаф со мной делился

о хвойном детстве,

о смолистых красных шишках.

 

 

3.

 

Просыпаются шпили,

клавиши,

вешалки,

живые и мраморные люди.

Зевают сонные двери универмагов,

моргов,

родильных домов

и лесных избушек.

Вертикальные уши волка проснулись,

терпеливо капкан притаился в траве,

сети поставил рыбак

и паук,

из гнезда выпал слабый птенец.

Просыпается красный цвет...

 

Я, современник Спутника

и коромысла,

парадоксальных мыслей

и колокольного звона,

искусственного сердца

и атомных бомб -

говорю:

здравствуй, утро борьбы

червяка и птицы,

зверя и человека,

смерти и жизни...

 

Только не просыпайтесь ракеты смерти.

Вокруг одного далёкого солнца

ходит по орбите

мемориальная доска с надписью:

«Здесь была планета разумных»!

 

1965

 

Учитель истории искусств

 

Он знал

даже больше, чем сам художник.

 

-Золотое сечение,

Зевсов дождик,

несамостоятелен тут Веласкес...

 

Он тыкал в бедро Венеры указкой.

 

Я чутко слушал,

словно антенна.

Когда же он

            дошёл до Родена -

я на занятия не явился,

боясь,

что мне объяснит учитель,

о чём же

думает думу

            "Мыслитель».

 

1969

 

Франсуа Вийону

 

Поэт, забеременев правдой,

бежит суеты, и легко

хулу забывает и славу,

вино и толстуху Марго,

что и глуповата и вздорна,

и выпить не дура,

                         а всё ж -

её,  как жену прокурора,

не купишь за медную брошь...

 

Забыты прелестные шлюхи,

бродяги и ветреный быт,

сняв угол у тихой старухи,

он пёрышком вечным скрипит.

Он брови высокие хмурит

и пишет «Балладу конца»,

и только весёлый окурок

дымит на крылечке лица.

 

Помят и нечёсан немножко,

дырявые туфли в пыли,

свернулася преданной кошкой

у ног его тень от петли.

За окнами средневековье,

суконщик стучится к вдове,

псы лают и спят колокольни,

и блох ищет ветер в листве.

 

Дождишка бренчит по карнизу,

старуха трещит на печи,

за стенкой утих телевизор,

кончается тело свечи...

 

Я тоже прожил переменчиво,

родство   ощущая вне зла:

к берёзе, к собаке и к женщине,

а всё остальное - зола!

 

Худой и голодный, как шпага,

держись до конца, старина -

великая это отвага

быть честным

             во все времена.

1959

 

Хор

 

Быть может, я не прав - допустим,

но, как от медленной воды,

я сплю от коллективной грусти

людей, построенных в ряды.

 

Когда я слышу песнопенья

певцов, одетых как один,

я вспоминаю на мгновенье:

сто одинаковых картин,

сто одинаковых гармоней,

сто лун, взирающих на нас,

сто Джиоконд

и сто ладоней,

вверх поднимающихся враз...

 

Одно лицо мне нынче снилось

и дождь один стучался в крышу

и, изменить себя не силясь,

созвучней мне, когда услышу

на сцене,

в томике стихов,

иль в поле, где тучнеет колос

сквозь сто согласных голосов

один

неповторимый голос.

 

1972

 

Хохот

 

Навага с красными боками,

Картофель с мерзлым огурцом,

Блюда с холодными сигами,

Подносы с курным пирогом.

 

Мои движенья и поступки

Степенны были

И мудры:

Из романтической из трубки

Шли дыма белые шары.

Пусть самый младший из бригады -

В гостях я всем носы утёр:

С красавицей уселся рядом,

Заправский будто ухажёр.

 

Я предлагал ей хрен и редьку,

Густой наливки наливал...

 

Куда-то мимо табуретки

Я сел

И с грохотом упал!

 

Захохотали лесорубы,

Раскрыв, наперченные рты,

Захохотали плечи, зубы,

Крутые груди, животы.

И мельхиоровую ложку,

В могучий ухватив кулак,

Собрав багровый лоб гармошкой,

Матёрый хохотал рыбак.

 

А рядом

Шкипер узкоскулый,

Столовый нож в руке держа,

Откинувшись на спинку стула,

В беззвучном хохоте дрожал...

 

Поднялся с пола я спокойно,

Хоть от стыда горел огнём.

И трубка яблонего корня

Валялась где-то под столом.

 

Но прежде чем опять садиться, -

По табуретке постучал,

Взглянул в хохочущие лица

И громче всех

Захохотал!

 

1973

 

Художник

 

Он подделывал

               различные предметы:

дорогие ткани

и ковры,

золотые кольца

и браслеты,

вазы

и колхозные пиры

размножал он в страшном изобилии.

Жил

и не скрывал своей фамилии,

не боялся

ни одной статьи закона -

ведь подделывал он, вещи, эти

                                кистью,

мастихином,

маслом,

жжёной костью,

золотистой охрой,

жёлтым кроном

имитировал он шляпки у гвоздей,

                        зеркало воды,

                        коровье вымя...

Он умел

подделывать

             людей,

и казались на холстах живыми

милые моделей двойники:

производства передовики,

агроном,

           взирающий на семя,

смуглые колени женских ног...

Всё он мог,

но

одного не мог,

одного не мог -

                подделать время!

Впрочем,

это никому не удавалось,

даже очень хитрым краскомазам,

что бы ими ни изображалось:

академик,

              изобретший мазер,

первый астролётчик

                        на Луне

иль король,

сидящий на коне.

 

1969

 

Человечность

 

Сам, насажав железные леса и

растерявшись,

             человек заплакал:

куда ни глянешь - всюду в небеса

поднялись трубы, вышки, нефтебаки.

 

- Не плачь, - сказал я -

Видишь, у леска отец в

раздумье,

         а рука ребёнка

то гладит латы доброго жука, то -

шахматное рыльце жеребёнка.

 

 

          * * *

 

Чтоб человек переменился

                        вдруг -

бывает, но

          в дурной кинокартине.

 

Вдруг ощутил -

              тобой придуман друг,

вдруг -

недоверчив стал к блистающей витрине,

вдруг -

равнодушным сделался к молве,

разрушил вдруг

               воздушных замков стены...

 

Да полно,

в самом сложном -

                 в голове -

лишь постепенно происходят перемены.

 

1978

 

Чужие мысли

 

Чужая голова -

               потёмки.

Но

твёрдо верю

               с давних пор,

что наши умные потомки

сумеют выдумать прибор,

читающий

              чужие мысли.

 

Я этому,

конечно, рад,

но вот беда:

мне неизвестно -

к чему он, этот аппарат,

им,

     как рисунок детский,

                         честным,

не знающим,

что значит ложь,

что значит лесть

и в спину нож,

что значит

ханжество

и подлость.

 

Нет,

вам, грядущие века,

тот аппарат не пригодится.

Он нам необходим,

                пока

есть деньги,

тюрьмы

и границы

и скрыться можно за слова,

казаться честным человеком,

а вовсе таковым не быть,

шептать «люблю»

и не любить.

 

1968

 

Шторм на море...

 

Шторм на море.

Женщинам ночью не спится,

В удачу рыбацкую

                 каждая верит.

 

...Раннее утро.

Скорбные лица:

Один человек не вернулся на берег.

 

Молчали

Прибрежные древние пихты,

Матросы молчали

На черном причале,

Камни молчали,

Ветры притихли,

И только пронзительно чайки кричали...

 

И долго у мола стояла рыбачка...

А волны

Валы голубые катили,

И ноги лизали её по-собачьи,

Как будто за мужа

Прощенья просили.

 

1970

 

Это времени тоже приметы...

 

Это времени тоже приметы,

что живут нынче долго поэты...

Те, что некогда рано немели,

опускаясь в могильную сень:

тот - убит в двадцать семь на дуэли,

тот - покончил с собой в тридцать семь.

 

Не скажу, чтоб кругом благодать,

далеко до всеобщего братства,

но различных устройств государства

начинают сосуществовать.

 

И поэты на бой не спешат

из-за чести своей иль невесты...

Неужели и Пушкин с Дантесом

нынче выпили на брудершафт?

 

1965

 

Юридическая неделя

 

В понедельник,

на лекции по римскому праву,

я заметил,

что, чем меньше крылья,

тем ими чаще машешь

и что иной раз поднимаешься вверх,

а попадаешь в подвал...

 

Во вторник,

на лекции по криминалистике,

я заметил,

что у злых людей собаки злые

и что все мои недостатки старше меня...

 

В среду,

на лекции по дактилоскопии,

я заметил,

что о белой ночи белой ночью не напишешь

и что дед мой имел один существенный

                                     недостаток -

был слишком терпелив...

 

В четверг,

на лекции по теории доказательств,

я заметил

разлад меж красивым звучанием

                              слова «гангрена»

и страшным значеньем его...

 

В пятницу,

на лекции по гражданскому процессу,

я заметил,

что можно кровью кроны тополей,

но не короны королей писать...

 

В субботу,

на лекции по судопроизводству,

я заметил,

что полными цыганки не бывают

и что вино всегда непьющий славит...

 

Ещё многое заметил бы,

но очень скоро профессура заметила,

что юриста из меня не выйдет...

 

Я забрал документы

и, насвистывая,  вышел на зимнюю улицу.

 

Шёл весёлый снежок.

В сквере, где памятник стоял

                              в белье нательном,

                              в белом парике,

я закурил и заметил, что грузовик без кузова

похож на муху с оторванными крыльями...

 

1976

 

Я - не в тебе...

 

Я - не в тебе,

я - около.

Я - шлейфоносец твой...

 

Догадавшись об этом,

убежал забывать

твой голос,

лицо

и походку.

Убежал по весне,

когда огорошил карнизы

капелью апрель...

 

Нынче осень поставила в небе

вопросительный знак журавлей.

Все плохое забылось.

 

И когда нестерпимо хочется

вновь тебя увидеть -

придумываю плохое.

 

1975

 

Я гривенником запустил в луну...

 

Я гривенником запустил в луну,

но звона ты не услыхала...

 

Теперь следы твои,

как маленькие скрипки,

уводят в норку чёрного крота.

 

Ты изменилась,

как поэма в пересказе,

и уменьшаться стала.

 

А давно ли,

автобус,

встав на задние колёса,

всё норовил

           лизнуть тебя в лицо.

 

1979

 

Я любопытен был...

 

Я любопытен был.

Ещё молокососом

всё на себе хотел проверить.

 

И, сказку прочитав, решил проверить -

могу ли быть я чутким, как принцесса.

 

Горошину, засунув под тюфяк,

я ничего не ощутил,

проспал всю ночь,

пока луч солнца

не пригрел мне щёку...

 

.....................................

 

Сегодня ночь

черна и непонятна,

мне спать мешают разные раздумья:

вчера я видел фильм -

там били негра,

а рядом мальчик маленький стоял.

Он думал, что отец большой и сильный,

но вот отец закрыл лицо руками

и сапоги стучат ему о рёбра...

 

...Скребётся крыса.

Новый дом, а крыса.

Как поразительно живучи эти твари...

 

...От друга моего ушла жена,

сейчас не спит он, курит у мольберта

и щурится...

 

...За что в тюрьме Сикейрос?

Седой, в очках, на стенке пишет фреску.

С годами будет камера музеем...

 

...Учитель в нашем доме болен раком...

...А всё же человек похож на солнце:

и пятна есть

и отдаёт тепло...

 

...Пожалуй, утром сын сказал неправду:

конечно, он мне залил книгу тушью,

как бы не стал впоследствии

лжецом...

 

Стучат часы.

И сердце гулко бьёт.

Мне спать мешает

Огромная горошина -

                     Земля.

 

1959

 

Я ходил по разным дорогам...

 

Я ходил по разным дорогам

Босиком,

         в сапогах

               и в валенках.

Вольно шагал в ногу,

Полушубки носил

                и ватники.

 

Слышал выдохи шуйской гармони,

Влюблялся

          в шленские шали,

Лесорубов большие ладони

Руку мою пожимали.

 

Были праздники,

Чаще -

       будни,

Были беды,

Но радости -

            чаще.

Я грустил на застолье буйном,

Веселился

            в безлюдной чаще.

 

И неслись на гранитные глыбы

Синих волн

             белопенные груды...

Мне везло:

Где б я только ни был -

Всюду жили

             добрые люди.

 

С ними шёл я

В туман предрассветный,

Лес валил

И вытаскивал сети.

Эти люди -

           народ незаметный,

Оттого,

         что их больше на свете.

 

1973